СЫСКАРЬ. Последний Зарецкий. Книга 1

— Можете.

Старик помолчал и вздохнул.

— Алиса Викторовна Раевская. Из Александринского. Они… с князем… — Он запнулся. — Давно. Года три. Знали только я да кучер. Полгода назад всё кончилось. Князь сам сказал. Больше она не приезжала.

— Уверены?

— Разумеется. Задняя лестница с тех пор всегда заперта. Ключ только у меня.

* * *

Домой вернулись в сумерках. Пока слуги накрывали поминальный стол, Громов взял у Фёдора Ильича ключ и поднялся по задней лестнице.

Лестница была узкая, винтовая, из кухонного коридора прямо к боковой двери кабинета. Замок на нижней двери был старый, немецкий, с цилиндром. Хороший замок. На латунной накладке вокруг скважины Громов нашёл две свежие царапины. Обычные, без всякого дара. Такие оставляет ключ, когда его всовывают в темноте дрожащей рукой.

Он поднялся на два витка, потом на третий. И остановился.

На дубовых перилах, на той высоте, где за них берётся женская рука в перчатке, лежала серебристо-розовая пыль. Совсем слабая, почти выветрившаяся, в другой день он бы её не заметил. Двое суток. Не больше.

Пыль шла вверх, к двери кабинета. И вниз, обратно, второй полосой. На обратном пути следы были смазаны, рваны, как бывает, когда человек не спускается, а бежит.

Громов постоял на узкой ступеньке, глядя на перила. Потом спустился и запер дверь. В столовой ждали на поминки, и пропускать их было нельзя.

Больше она не приезжала, сказал Фёдор Ильич. Задняя лестница всегда заперта.

А позавчера ночью Алиса Раевская поднялась по этой лестнице к князю. И сбежала вниз так, будто за ней гнались.

Глава 6. Фальшивомонетчик

Сыскная полиция занимала жёлтое трёхэтажное здание на Офицерской. Внутри пахло так, как пахнет в любом отделении любого века: мокрые шинели, старая бумага, подгоревший чай. Громов вдохнул и первый раз за три дня почувствовал себя дома. Дежурный за барьером посмотрел на его сюртук, на огонёк на перстне и встал так быстро, что уронил перо.

Лемке сидела в комнате на третьем этаже, вместе с четырьмя другими надзирателями. Её стол был самый маленький, у окна, из которого дуло. На столе царил порядок, какой бывает только у людей, у которых больше ничего нет в подчинении. Когда он вошёл, четверо мужчин замолчали и уткнулись в бумаги с таким рвением, что стало ясно: слушать будут каждое слово.

— Ваше сиятельство. — Лемке поднялась. — Выйдем.

Они вышли на чёрную лестницу. Там курили, на подоконнике стояла жестянка с окурками. Громов посмотрел на неё с тоской. Тело Алексея не курило, и пачки в кармане не было.

— Таблетки чистые, — сразу сказала она. — Все восемь. Дигиталис, минимальная эфирная втяжка, как на коробке. Наш химик растёр две в порошок. Ничего.

— Я так и думал.

Её глаза сузились.

— Так и думали, — повторила она. — А когда просили проверить, тоже так думали?

— Да.

— Зачем тогда просили?

— Чтобы у вас в деле лежала бумага: восемь таблеток проверены, чистые. Восемь. А не девять.

Она поняла не сразу. А когда поняла, стала похожа на чайник, который вот-вот засвистит.

— Вы изъяли вещественное доказательство с места смерти, — сказала она очень тихо. — До приезда полиции. И скрыли от меня.

— Да.

— Вы понимаете, что я должна сейчас вас задержать?

— Понимаю. И если задержите, таблетка уедет в коллегию вместе со мной. И там пропадёт. А вы вернётесь за свой стол у окна и дальше будете расследовать кражи белья с чердаков. Вы ведь именно их расследуете, да? У вас на столе папка «Бельё, Адмиралтейская часть».

Лемке молчала секунд пять. Потом достала из кармана папиросы, закурила и выдохнула дым в форточку.

— У вас невыносимая манера, — сказала она. — Вы знаете?

— Знаю. Угостите папиросой.

Она посмотрела на него. Потом на папиросы. Потом протянула пачку. Громов закурил. Тело тут же отозвалось кашлем, слёзы выступили на глазах, голова поплыла. Он переждал, затянулся снова и блаженно закрыл глаза.

В жизни всё-таки есть какая-то справедливость, подумал он.

— Вы же не курите, — сказала Лемке, наблюдая за ним.

— Вчера не курил. Слушайте, Мария Карловна. У меня девятая таблетка, и в ней что-то есть. Не спрашивайте, откуда я знаю. Знаю. Ваш химик ничего в ней не найдёт. Вы же видели, как нюхач прошёл над телом и ничего не учуял. А главное, если я отдам её в вашу лабораторию, о ней завтра же узнает тот, кто её подложил. Мне нужен человек, который разберётся в эфирной механике лучше вашего химика. И которого никто не сможет купить.

— Таких людей не бывает.

— Бывают. Те, у кого уже есть хозяин.

Она долго курила, глядя в форточку, на мокрые крыши.

— Записку смотрел наш почерковед, — сказала она наконец. — Очень хорошая копия, если это копия. Без образцов почерка ничего сказать не может. А образцы в бумагах князя. А бумаги — у секретаря в сейфе. А секретарь вежливо просит запрос через поверенного.

— Разумеется.

— А ещё, — она стряхнула пепел, — я вчера записала смерть князя как «внезапную, до выяснения обстоятельств». Не насильственную. По инструкции в коллегию передают дела о насильственной смерти дворян. Пока химия не готова полностью, дело насильственным не считается. А химия у нас… — она помолчала, — химия у нас медленная. Особенно если ей немножко помочь. Дней десять. Не больше.

Громов посмотрел на неё с уважением, которого не стал прятать.

— Зачем?

— Затем, что мой старый начальник говорил: когда все вокруг хотят закрыть дело быстро, закрывать надо медленно. — Она потушила папиросу о жестянку. — И затем, что ваш брат писал моему начальнику дважды за вчерашний день. Просил ускорить. А пристав получил от кого-то корзину с вином. Так что мне с вами делать? Вы врёте, прячете улики, дерзите и ведёте себя как преступник. Но пока вы единственный, кто не хочет, чтобы это дело закрыли.

— Я могу вам дать кое-что в обмен, — сказал Громов.

— Кроме невыносимой манеры?

— В ночь смерти в доме был ещё один человек. Женщина. Она поднялась к кабинету по задней лестнице и спустилась бегом. Алиса Викторовна Раевская, Александринский театр. У неё с отцом был роман, он его прекратил полгода назад. Дверь лестницы заперта, ключ один, у дворецкого. На замке свежие царапины. Значит, у неё был второй ключ. Или ей его дали.

Лемке перестала дышать.

— Откуда…

— Оттуда же, откуда про таблетку. Доказать не могу, свидетелей нет. Но вы можете с ней поговорить. Осторожно. Если она что-то видела, ей сейчас очень страшно.

Она долго смотрела на него. Потом коротко кивнула, вернулась в комнату и через минуту вышла с тонкой серой папкой.

— Этого вы не видели, — сказала она, протягивая папку. — У вас пять минут, потом она вернётся в архив.

На обложке было написано: «Шабанов Тихон Петрович. Поднадзорный».

Громов листал быстро, цепляя главное. Тридцать пять лет, мещанин, сын часовщика. Без дара. Шесть лет назад посажен за изготовление поддельных эфирных талонов. Талоны выдавали бедным на отопление, каждый с микроскопической эфирной печатью. Печать считалась неподдельной. Шабанов подделывал её так, что казённые приборы не отличали. Поймали случайно: бухгалтер сосчитал, что в одном доме на Лиговке топят за триста человек, а живёт там сорок. Четыре года каторги, освобождён досрочно. Сейчас держит мастерскую по починке приборов в Коломне. Раз в месяц отмечается у пристава. Замечаний нет.

И в самом конце пометка красным карандашом, другим почерком: «Работал один. Подельников не назвал. Денег при обыске не найдено».

— Денег не найдено, — вслух повторил Громов.

— Он не брал денег, — сказала Лемке. — Раздавал талоны бесплатно. Старухам и многодетным. Дело вёл мой старый начальник. Он его потом и вытащил досрочно. Считал, что такие руки гнить на каторге не должны. Человек он честный, ваше сиятельство. По-своему. И он вас пошлёт куда подальше. Дворян он не любит.

— Кто их любит, — сказал Громов и вернул папку.

* * *

Коломна пахла каналом, сыростью и капустой из подвальных окон. Мастерская Шабанова пряталась в полуподвале доходного дома, вниз вели три ступеньки. На двери висела жестяная табличка: «Починка эфирных приборов, часов, звонков. Недорого». И ниже, мелко, от руки: «Дверь закрывайте, кот сбежит».

Громов вошёл и дверь закрыл.

Внутри было тесно, тепло и настолько заставлено, что стен не было видно. Часы тикали в десять голосов. На полках лежали приборы с трубками, стрелками и стеклянными колбами, разобранные звонки с вываленными проводами, какие-то шестерёнки в банках из-под варенья. В воздухе висела слабая разноцветная дымка, как на складе старых аккумуляторов. У каждого прибора был свой цвет.

На верстаке, посреди деталей, спал огромный рыжий кот. За верстаком сидел человек.

Длинный, худой, сутулый, в жилете и нарукавниках. Веснушчатое лицо, редеющие рыжие волосы, на носу часовая лупа в оправе. Он что-то паял тонким жалом и не поднял головы.

— Ремонт часов — три дня, — сказал он. — Звонки — неделя. Эфирометры не беру, с полицией не связываюсь. Дверь закрыли?

— Закрыл.

— Спасибо. У него почки, ему на сквозняке нельзя. — Он наконец поднял голову, и лупа увеличила его правый глаз до размеров блюдца. Глаз осмотрел сюртук, перстень, лицо. Тоскливо моргнул. — Ну вот. Хуже полиции. Дворянин. Чем могу не помочь, ваше сиятельство?

— Мне нужен человек, который разберёт одну вещь. Очень маленькую. Внутри неё что-то эфирное, чего не видит казённый нюхач. Хорошо заплачу.

Шабанов снял лупу, и глаз стал обычным, серым и очень усталым.

— Ваше сиятельство, — сказал он с бесконечным терпением. — Я человек поднадзорный. У меня пристав, раз в месяц отметка и кот с почками. Когда ко мне приходит дворянин с очень маленькой вещью, в которой есть что-то такое, чего не видит казённый прибор, я что делаю? Я делаю вот так.

Он встал, обошёл верстак и открыл дверь.

— До свидания, ваше сиятельство. Я теперь честный. Я чиню часы вдовам и звонки лавочникам. Мне хватает. Будьте добры, закройте за собой. Кот.

Громов не двинулся. Он смотрел мимо Шабанова, в дальний угол мастерской.

Там стоял старый железный шкаф, придвинутый вплотную к стене. Обычный шкаф для запчастей, весь в ржавчине, на навесном замке. Вокруг всех приборов в мастерской лежала старая дымка, въевшаяся в металл. А над дверцей шкафа висела тонкая серебристо-синяя паутинка. Свежая, сегодняшняя, ещё не осевшая. Она была точно такого цвета, как печать на квитанции за отопление, которую Громов утром видел на столе у Фёдора Ильича.

И ещё одна ниточка того же цвета тянулась от шкафа к пальцам Шабанова. К правой руке, которая держала дверь.

Громов перевёл взгляд на его лицо. Шабанов настороженно смотрел в ответ, и на его лбу выступила мелкая испарина.

— Хороший у вас кот, Тихон Петрович, — сказал Громов. — Берегите его.

Он вышел и аккуратно закрыл дверь. На улице моросило. Громов поднял воротник и пошёл вдоль канала. Он давно не чувствовал себя так хорошо. С того самого утра в гаражном кооперативе.

Завтра, думал он. Завтра он согласится.

Глава 7. Шантаж по-петербургски

На следующее утро Громов пришёл в мастерскую с бумажным пакетом из рыбной лавки. В пакете лежала свежая корюшка.

Шабанов увидел его и прикрыл глаза. Кот увидел пакет и открыл свои.

— Дверь, — сказал Шабанов без всякой надежды.

— Закрыл.

Громов положил пакет на верстак. Кот спрыгнул с полки с тяжёлым стуком и стал обнюхивать бумагу с видом человека, который давно знал, что так и будет.

— Это ему, — сказал Громов. — Корюшка для почек полезна? Я не знаю.

— Вредна. Соли много. — Шабанов отложил паяльник. — Ваше сиятельство. Я вчера сказал.

— Сказали. А я вчера смотрел. — Громов присел на табурет для клиентов, единственное свободное место. — У вас в ржавом шкафу в углу стоит гравировальный прибор. Эфирный, с тонким резцом. И пачка чистых талонных бланков. Вы работали на нём вчера утром, до моего прихода. Правой рукой.

Шабанов не стал оглядываться на шкаф. Это Громов оценил. Люди, которые оглядываются, обычно сидят дольше.

— Это неправда, — сказал он.

— Хорошо. Тогда я прямо отсюда еду на Офицерскую, к надзирателю Лемке, и прошу вас обыскать. Ничего не найдут, вы получите извинения от княжеского дома и корюшку. Идёт?

Шабанов молчал. На виске у него билась жилка.

— Кому на этот раз? — спросил Громов. — Старухам или многодетным?

У Шабанова дёрнулся угол рта.

— Приюту в Лигово, — сказал он наконец. — Сорок детей. Им в феврале отопление срезали вдвое, а начальство талоны себе в карман взяло. Дети в шинелях спали. Вы такого, ваше сиятельство, не видели и не увидите. Везите меня на Офицерскую. Только кота пусть кто-нибудь возьмёт.

Громов помолчал. В Нижнем у него был один дед, что подключал к солнечным панелям и к сети половину частного сектора в Канавино. Бесплатно, мимо счётчиков, для тех, кому нечем было платить. Громов тогда сделал вид, что не понял схемы. Он был не самым честным полицейским в Нижнем. Но он знал, каких людей сажать не надо.

— Про приют мне наплевать, — сказал он. — И на шкаф наплевать. Слушайте внимательно, Тихон Петрович. Я не знаю, что у вас в шкафу. И не узнаю, пока вы работаете на меня. Работа платная, честно платная. Когда появятся деньги. Первое задание — сегодня.

— Это шантаж.

— Это контракт. У шантажа нет корюшки.

Кот тем временем разодрал бумагу и с тихим урчанием грыз рыбу. Шабанов посмотрел на кота с горечью человека, которого предал ближайший друг.

— Пристав, — сказал он коту. — Иуда.

— Его зовут Пристав?

— А как ещё. Он ест чужую еду и спит на работе. — Шабанов вздохнул, снял нарукавники и надел другие, чистые. — Показывайте вашу очень маленькую вещь.

* * *

Работал он красиво. Громов за двадцать лет повидал много экспертов и отличал тех, кто знает, от тех, кто чувствует. Шабанов чувствовал.

Сначала он выкатил таблетку из платка на стеклянную пластинку и поставил под прибор, похожий на микроскоп, скрещённый с самоваром. Линзы в нём были не стеклянные, а из мутного голубого кристалла. Шабанов смотрел долго. Потом переставил линзу. Потом ещё одну.

Потом сел прямо и долго тёр лицо руками.

— Ваше сиятельство. Где вы это взяли?

— В таблетнице моего отца. Он умер три дня назад.

Шабанов кивнул, будто именно этого и боялся.

— Смотрите. — Он отодвинулся от прибора.

Громов наклонился к окуляру.

Таблетка под синим кристаллом стала прозрачной, как мутный лёд. А в середине льда лежала игла. Настоящая игла, только крошечная, тоньше волоса, из чёрного стекла. Изнутри она светилась тем самым нехорошим фиолетовым цветом старого синяка. На тупом конце, едва различимые, стояли два значка. Буква и римская цифра.

«З-II».

— Чёрный эфир, — сказал Шабанов за его спиной. Голос у него был очень тихий. — Вы знаете, что это?

— Расскажите.

Шабанов рассказал.

Обычный эфир добывают на Урале и в Сибири, на нём работают трамваи и печи. Иногда глубоко в жиле попадается чёрный. Он не греет и не светит. Он гасит. Чужой эфир, чужой дар, чужое сердце, ему всё равно. Сто лет назад из него делали оружие, потом Император запретил. С тех пор всё, что находят, сдают в казну под расписку. За хранение полагается бессрочная каторга, за применение виселица.

— Эта игла сидит в таблетке, — сказал Шабанов. — Человек глотает, таблетка растворяется, игла идёт с кровью к сердцу. Раз воткнётся — и сердце встало. Потом она растворяется сама, за час-два. Ни лекарь, ни нюхач ничего не найдут. Чёрный эфир сам себя гасит. В том и прелесть.

— Тогда почему эта не растворилась?

— Потому что её никто не глотал. Она запасная. — Шабанов показал пальцем на иглу. — Их всегда делают парой, из одного кристалла. Парные иглы чувствуют друг друга. Вторую кладут рядом с первой. Если первая сработала, вторая затихает, и её можно забрать назад. А если не сработала, человек на следующую ночь случайно возьмёт вторую.

Громов выпрямился. Фиолетовая нить от сердца к таблетнице. Первая игла в сердце звала вторую. Вот он её и увидел.

— Забрать назад, — повторил он. — Значит, убийца собирался вернуться за ней.

— Был бы дурак, если бы не собирался. А что это не дурак делал, ваше сиятельство, я вам как специалист говорю. Обточить чёрный кристалл в такую иглу… В Петербурге таких мастеров трое. Один помер. Второй слепой. А третий — я, и я эту не делал. Значит, делали не в Петербурге. И не один человек. И стоит эта штука, как дом на Невском.

— А клеймо?

Шабанов помолчал.

— Клеймо ставят на всё, что из земли достали, на каждый кристалл. Закон такой, для учёта. Первая буква — род владельца. Цифра — номер копи. А тут клеймо поставили прямо на сырой кристалл, по привычке. До того, как обтачивать. И потом не стёрли, ибо кто же его когда найдёт. — Он поднял на Громова тоскливые глаза. — «З», ваше сиятельство. Зарецкие. Копь номер два. Нижняя, если не ошибаюсь.

В мастерской стало тихо. Тикали десять часов разными голосами. Кот догрыз рыбу и стал мыться.

Нижняя копь. В которую за год вложили шестьсот сорок тысяч через артель «Уральский горняк». На которую отец ездил на прошлой неделе и вернулся сам не свой.

Громов сидел неподвижно и чувствовал, как куски складываются в голове. Медленно, со скрипом. Деньги уходят на копь, добыча падает. На самом деле в копи добывают что-то другое, что в отчёты не попадает. Отец едет туда и что-то видит. Возвращается, полночи сидит над цифрами. А через пять дней умирает от иглы из собственной копи.

И карта с горами пропадает со стола раньше, чем приезжает полиция.

— Ваше сиятельство, — осторожно сказал Шабанов. — Я вас спрошу одну вещь. Вы только не обижайтесь. Эта штука из вашей собственной копи. А вы точно… вы уверены, что хотите знать, кто её сделал? Иногда лучше не знать. Я вот про своего отца многого не знаю, и мне хорошо.

— Уверен, — сказал Громов.

Шабанов вздохнул, завернул таблетку в тот же платок, потом в свинцовую фольгу, потом уложил в маленькую жестяную коробочку из-под леденцов.

— Свинец её глушит, — объяснил он. — Никто с прибором не прочует. И она сама никого не позовёт. Держите при себе и не глотайте, даже если сердце заболит. Ха-ха.

Он протянул коробочку. Громов взял.

— Сколько я вам должен?

— Вы мне должны не приходить больше, — с чувством сказал Шабанов. — Но вы ведь придёте.

— Приду.

— Тогда пять рублей за осмотр. И корюшку больше не приносите, он потом всю ночь пьёт. Треску можно. Отварную.

У Алексея Зарецкого в кошельке было два рубля сорок копеек. Всё остальное прежний хозяин тела проиграл, пронюхал или прозакладывал. Громов подумал и положил на верстак всё, что было.

— Остальное должен.

Шабанов посмотрел на два рубля сорок копеек. Потом на княжеского сына в дорогом сюртуке.

— Вот теперь, — медленно сказал он, — я вам, пожалуй, верю. Княжичи с такими деньгами не ходят. Такие деньги бывают только у тех, кому совсем приспичило.

* * *

Уже у двери Шабанов окликнул его.

— Ваше сиятельство. А вы знаете, что за вами ходят?

Громов обернулся.

— Я не вижу следов, как вы, — сказал Шабанов. — Зато у меня вон там прибор висит, на форточке. Делал для себя от пристава, чтоб заранее знать. Он каждый дар слышит в тридцати шагах. Вчера, когда вы ушли, он пищал дважды. Сначала на вас. А через минуту ещё раз. И сегодня тоже дважды. И второй раз не уходит. Вон он, и сейчас пищит.

Из форточки действительно доносилось тонкое, на пределе слышимости, попискивание.

Громов поднялся по трём ступенькам и вышел на улицу. Не оглядываясь, как учили. Потратил минуту, чтобы застегнуть пальто. Потом спокойно пошёл к мосту и на повороте посмотрел в тёмное стекло витрины.

На мокрой брусчатке за его спиной тянулась дорожка. Бурая, как засохшая глина. Она шла шаг в шаг за ним от самой мастерской, исчезала за углом и там, за углом, светилась гуще. Там кто-то стоял и ждал, когда он пойдёт дальше.

Земля, подумал Громов. Третья ступень, не больше. И цвет очень знакомый. Такой же лежал в кабинете отца, на чистых листах, поверх того места, где должна была лежать карта с горами.

Он не стал сворачивать за угол. Пошёл дальше, к мосту, не ускоряясь. В кармане пальто у него лежала жестяная коробочка из-под леденцов. В ней лежала бессрочная каторга для того, у кого её найдут.

На мосту в спину подул сырой ветер с залива. Громов поднял воротник и подумал, что стало понятно хотя бы одно. Когда убийца вернулся за запасной иглой, в таблетнице её уже не было. И убийца не стал гадать, у кого она.

Глава 8. Склад на Обводном

Денег не было.

Громов понял это вечером того же дня, когда вернулся из Коломны с коробочкой из-под леденцов в кармане и с бурой дорожкой за спиной. Дорожка проводила его до самого крыльца и там растаяла. Громов не стал ничего делать. Хвост, который не знает, что его видишь, ценнее хвоста, которого сбросил. Пусть ходит. Пусть рассказывает кому надо, что княжич шляется по часовщикам.

Денег не было ни у кого. Фёдор Ильич объяснил тихо, у камина в библиотеке. Как только банк подал прошение в Думу, счета рода арестовали. В доме остались только касса на хозяйство и то, что у кого в карманах. Кассу держал Константин.

— И он мне не даст, — сказал Громов.

— Даст. Рубль в день, с отчётом. И на всех слуг приказ записывать, куда вы ездите. — Старик помолчал. — Я пока не записываю. У меня глаза плохие.

У Громова был долг Шабанову. Была нужда в поездке на Урал, а билет в один конец стоил тридцать рублей, и это вторым классом. Была потребность платить людям, которые знают то, чего не знает он. А ещё ему нужно было перестать быть младшим сыном на рубле в день. В таком состоянии никакое следствие до конца не доведёшь.

Решение пришло с неожиданной стороны.

Утром посыльный принёс конверт без обратного адреса. Внутри лежала вырезка из вчерашнего «Петербургского листка», в двадцать строк. Склад купца первой гильдии Мохова на Обводном канале сгорел дотла вместе с партией китайского чая. Страховая сумма триста тысяч. «Северное страховое общество» настаивает на поджоге, полиция признаков поджога не нашла. Эфирометры молчат. Виновата старая проводка.

Внизу карандашом, аккуратным почерком с наклоном влево, было приписано: «Агент Бергман, Садовая, 12. Платят три процента нашедшему. Нам сюда лезть запрещено. Вам нет».

Подписи не было. Громов посмотрел на наклон букв и на чернильную мозоль, которую такой наклон оставляет на среднем пальце. Улыбнулся и спрятал вырезку в карман.

Три процента от трёхсот тысяч. Девять тысяч рублей. На них можно купить небольшой дом в губернии. Или сесть в поезд до Екатеринбурга и не считать мелочь в вагоне-ресторане.

* * *

Агент Бергман оказался сухим седым немцем с пенсне на чёрной ленте. Он слушал не перебивая, сложив руки на столе. На столе не было ничего, кроме чернильницы и его рук.

— Ваше сиятельство, — сказал он, когда Громов закончил. — Моё общество платит за результат. Не за титул и не за опыт. Которого, извините, у вас быть не может. Вам девятнадцать лет.

— Полностью с вами согласен.

— Полиция ничего не нашла. Наш собственный оценщик, отставной инженер с даром третьей ступени, ничего не нашёл. Приборы молчат. У Мохова дара нет, у его людей нет. В суде мы проиграем. В пятницу я подписываю выплату. — Он присмотрелся к Алексею через пенсне. — Что может найти княжич с даром первой ступени, если все остальные не нашли ничего?

— То, чего не ловят приборы, — сказал Громов. — Вы ничего не теряете, господин Бергман. Не найду — не заплатите. Найду — сэкономите двести девяносто одну тысячу. И ещё узнаете, как поджигать так, чтобы приборы молчали. Думаю, вам это пригодится.