СЫСКАРЬ. Последний Зарецкий. Книга 1

— Надзиратель Сыскной полиции Лемке, — сказала она и открыла блокнот. — Примите соболезнования, ваше сиятельство. Несколько вопросов для протокола. Где вы были вчера с десяти вечера до шести утра?

— До полуночи в театре и в трактире рядом. Билет у меня есть. В полночь пришёл в кабинет к отцу. Разговаривали минут десять, на повышенных тонах. В двенадцать двадцать примерно ушёл к себе. Дальше до утра был у себя в спальне, в состоянии наркотического опьянения. Свидетелей этого нет, кроме меня самого, а я свидетель ненадёжный.

Её карандаш остановился.

Громов слишком поздно сообразил, что слишал себя со стороны. Так пишут объяснительные записки в райотделе, а не отвечают полиции наследники княжеских родов. Исправлять было поздно.

— Вы… всегда так изъясняетесь? — спросила Лемке.

— С сегодняшнего утра. Полезно сэкономить вам время. У вас его немного.

— Почему вы так думаете?

— Потому что смерть дворянина с даром седьмой ступени — дело Родовой коллегии. Вас прислали на три дня, пока они оформят бумаги. И прислали именно вас, потому что никто в вашем отделении не ждёт, что тут что-то найдут. На перспективное дело послали бы мужчину с даром и двумя помощниками. А пристав с вами послан проследить, чтобы вы чего-нибудь не нашли. Он сейчас пьёт чай с наследником, и это и есть его работа.

Серые глаза сузились. Она положила карандаш.

— Ваше сиятельство, — сказала она очень спокойно. — Вчера в четыре часа дня вас вывели из игорного дома на Садовой под руки. Вы заложили там фамильные запонки. Это тоже в сводке. У меня такое чувство, что я разговариваю с другим человеком.

— Вчера у меня был отец, — сказал Громов. — Сегодня нет. Люди меняются и не так.

Это была правда, и она её услышала. Помолчала.

— Горничная Прасковья видела, как вы вышли из кабинета в двенадцать двадцать три, — сказала она. — Она слышала, как бьют настенные часы. Лекарь ставит смерть между часом и двумя. Ваш брат настаивает на насильственной смерти. Пристав настаивает на сердце. А вы?

— А ваш нюхач что показал?

— Ничего. Фон огненного рода. Если бы князя убили даром, там бы всё светилось.

— Значит, убили не даром.

Разговор пришёл в то место, куда Громов вёл его с первой фразы. Дальше надо было решать, сколько отдать.

Всё отдавать было нельзя. Таблетка уйдёт в коллегию, а коллегия — это двенадцать стариков из великих родов. Один из них, вытащила память Алексея, Герасим Велесов. Банкир, которому Зарецкие должны. С другой стороны, если совсем ничего не дать этой женщине, она уйдёт и напишет «сердце». Или не напишет, а начнёт копать под него. Второе хуже.

— Убили способом, которого ваш прибор не ловит, — сказал он. — Проверьте его лекарства. Всё, что он глотал. Не здешним лекарем, а вашим химиком, в городе, и не записывая моих слов в протокол. И посмотрите вот на это.

Он достал записку и положил перед ней на стол.

Лемке прочитала, не трогая руками. Подняла глаза.

— Это почерк князя?

— Похоже. Но князь за тридцать лет не написал домашним ни одной записки. Спросите дворецкого. А когда я вошёл, он удивился, что я пришёл. Меня позвали сюда, надзиратель. Чтобы горничная увидела и часы пробили.

С полминуты она смотрела на записку. Затем достала из сумки конверт, подцепила записку краем и смахнула внутрь. Ни разу не коснулась пальцами.

Хорошая, подумал Громов. Очень хорошая. И очень не на своём месте.

— Почему вы отдаёте мне улику, которая вас топит? — спросила она.

— Она меня не топит. Она доказывает, что меня подставляют. Да и спрятать её всё равно не выйдет. Тот, кто её писал, знает про неё. Достаточно одного анонимного письма в ваше отделение, и её найдут в моём кармане. Только тогда она будет выглядеть совсем иначе.

Лемке закрыла блокнот. Откинулась на спинку стула и посмотрела на него так, как смотрят на шахматную доску с непонятной позицией.

— У меня три дня, — сказала она. — Тут вы правы. В пятницу в полдень дело уходит в коллегию, и меня к нему больше не подпустят. В коллегии именно вас сделают виновным, ваше сиятельство. С запиской или без. Потому что вы удобны. Пьющий младший сын без дара, про которого отец всем рассказывал, что растит позор. И вас никто не станет защищать.

— Знаю.

— А если знаете, почему не боитесь?

Громов подумал.

— Боюсь, — сказал он. — Просто у меня нет на это времени.

Она коротко и неожиданно улыбнулась. Улыбка пропала столь же быстро, словно её пристав заметил бы и вычел из жалованья.

— Хорошо, — сказала она и встала. — Лекарства я заберу на проверку. Под свою расписку. Записку тоже. А вы, ваше сиятельство, не уезжайте из города и не делайте глупостей. Не обещаю, что смогу вам помочь. Обещаю, что посмотрю.

Она надела шляпу и уже у двери обернулась.

— Знаете, что странно? — сказала она. — Вы говорите как мой старый начальник на допросе. А не как подозреваемый. Он тоже всегда знал, что я спрошу в следующем вопросе.

— И что с ним стало?

— Уволили. За то, что не закрыл дело одного графа. — Она поправила перчатку. — До пятницы, ваше сиятельство.

Дверь закрылась.

Громов посидел в пустой библиотеке. Над стулом, где она сидела, не осталось никакого цвета. Только запах мокрой шерсти и дешёвого мыла. После целого утра в цветном тумане это было почти приятно.

Таблетка в платке лежала у него в нагрудном кармане. О ней он Лемке не сказал. Восемь оставшихся пусть проверяет сколько угодно. А девятая дождётся человека, который сможет её разобрать и не продаст результат тому, кто заплатит больше.

Оставалось понять, где в этом городе взять такого человека.

В дверь постучали. Заглянул Штерн, вежливый, с папкой.

— Алексей Николаевич. Поверенный Гольц будет завтра в десять. Константин Николаевич просил передать, что ваше присутствие… желательно. Будут оглашать финансовое положение рода. Я вчера… — он замялся. — Я сегодня утром убрал бумаги князя в сейф, чтобы ничего не пропало при посторонних. Вы ведь сказали, чтобы ничего не выносили. Я не выносил. Только убрал.

Разумеется, подумал Громов. У таких людей объяснение всегда есть заранее. Как зонт в прихожей.

— Спасибо, Аркадий, — сказал он. — Вы очень предусмотрительны.

Глава 4. Тридцать дней

Поверенный Савва Лукич Гольц был маленький, сухой и пах нюхательным табаком. Он разложил бумаги на длинном столе в столовой так, как раскладывают пасьянс: медленно, с удовольствием и без надежды на хороший исход.

Сидели всей семьёй. Константин во главе стола, на отцовском стуле, и это видели все. Варвара напротив Алексея, чтобы удобнее было смотреть на него с ненавистью. Штерн сидел чуть в стороне с блокнотом, как стенографист в суде.

— Итак, — сказал Гольц и поправил пенсне. — Род Зарецких владеет домом на Фонтанке, имением в Тверской губернии, имение заложено. И копями на Урале, верхней и нижней, обе действующие. Доход с копей за прошлый год составил семьсот двадцать тысяч. Расходы рода за тот же год — миллион сто тысяч.

Варвара посмотрела на Алексея. Алексей не стал спорить с этим взглядом. Игорные дома, пыльца и фамильные запонки за год тысяч на сто тянули, если верить памяти. Но не на четыреста.

— Разницу покрывали займами, — продолжал Гольц. — Основной заимодавец — Торговый банк Велесовых. Совокупный долг на сегодняшний день с процентами — два миллиона четыреста сорок две тысячи рублей. Срок платежа по основному траншу истёк десять дней назад.

Он положил поверх пасьянса лист с серебряной печатью.

— Вчера вечером получено извещение. Банк подал в Думу Родов прошение о признании рода Зарецких несостоятельным. Прошение подано… — Гольц посмотрел в бумагу и недовольно цокнул языком. — Подано вчера в десять утра.

Алексей поднял голову.

— Вчера утром отец был жив.

— Именно, — сказал Гольц. — Банк сделал это при живом князе. Дерзко. Но законно.

Рассмотрение назначили на ближайшую сессию Думы, через тридцать дней. Род признают пресечённым, продолжал Гольц, если к этому дню долг не погашен и у рода нет дееспособного главы, утверждённого Думой. Дееспособным считается наследник мужского пола, совершеннолетний, не находящийся под следствием, с даром не ниже третьей ступени.

— У Константина Николаевича пятая, — добавил Гольц. — С этой стороны проблем нет.

С этой стороны проблема была у Алексея, и все за столом это знали. Первая ступень и «под следствием» с пятницы.

Константин кашлянул и сцепил пальцы на скатерти.

— Спасибо, Савва Лукич. Теперь позвольте мне. — Он обвёл взглядом семью. — Расплатиться мы не можем. Продать копи за месяц по нормальной цене тоже. Поэтому я веду переговоры с Герасимом Павловичем Велесовым. Он готов списать долг и отозвать прошение. В обмен род Зарецких входит в союз с родом Велесовых на правах младшего. Фамилия, титул и дом сохраняются. Копи переходят под управление старшего рода.

В столовой стало тихо. Потом Варвара встала, и стул за ней опрокинулся.

— Вассалами, — сказала она. Из рукавов платья пополз дымок. — Отец ещё не похоронен, а ты продаёшь его копи человеку, которого он в дом не пускал!

— Сядь, Варя.

— Не сяду!

— Сядь, — повторил Константин, и воздух вокруг него потемнел от красного. Гольц инстинктивно подтянул бумаги к себе. — Ты думаешь, мне это нравится? У нас нет денег. У нас нет союзников. У нас мёртвый отец и брат-убийца за одним столом с нами. Или мы идём к Велесову сами, или через месяц он заберёт всё бесплатно, а мы пойдём по миру.

Алексей слушал и смотрел на красный туман. Ровный, плотный, без рваных краёв. Константин злился и при этом не врал. Или настолько привык к собственной лжи, что она перестала его тревожить. Второе Громов тоже видел, чаще, чем хотелось бы.

— Можно вопрос? — сказал он.

Все обернулись. Варвара так и осталась стоять.

— Савва Лукич, из чего складывается миллион сто тысяч расходов? По статьям.

Поверенный удивлённо моргнул сквозь пенсне. Должно быть, за сорок лет практики он ни разу не слышал такого вопроса от младшего сына.

— Содержание дома и челяди — сто девяносто тысяч. Личные расходы членов семьи — двести сорок. — Варвара фыркнула. — Уплата процентов — сто семьдесят. И работы на копях: углубление штреков нижней копи, крепление, новое оборудование — шестьсот сорок.

— А в позапрошлом году работы на копях стоили сколько?

Гольц полистал.

— Сто двадцать.

— А добыча выросла?

— Нет. — Гольц снял пенсне и посмотрел на Алексея по-новому, с интересом. — Упала на двенадцать процентов.

— Значит, за год мы вложили в копи в пять раз больше обычного, а они стали давать меньше. И деньги на это занимали у Велесова. Кто подписывал счета за работы?

— Князь, — сказал Гольц. — По представлению управляющего копями. Счета проводились через канцелярию дома.

Алексей посмотрел на Штерна. Канцелярия дома состояла из одного человека.

Штерн встретил взгляд спокойно и даже чуть одобрительно, как учитель на ученика, который наконец задал правильный вопрос.

— Нижняя копь старая, Алексей Николаевич, — мягко сказал он. — Жила истощается. Батюшка ваш решил идти глубже, чтобы найти новую. Это дорого и долго. Результат был бы только через два-три года. Увы.

— Увы, — согласился Алексей. — Савва Лукич, в счетах есть названия подрядчиков?

— Разумеется. Основной — артель «Уральский горняк», Екатеринбург.

— Спасибо. Больше вопросов нет.

В Нижнем Громов три года сидел на экономических делах. Скучнее работы не бывает, но одно он оттуда вынес навсегда. Когда расходы на объект растут, а отдача падает, деньги не исчезают. Они переезжают в другую квартиру. И обычно через подрядчика с душевным названием.

А отец на прошлой неделе съездил на копи и вернулся «сам не свой». И в последнюю ночь своей жизни сидел над цифрами и картой с горами.

— Решение по Велесову я приму после похорон, — сказал Константин, и красный туман улёгся. — Как глава рода. Ваше мнение я выслушал.

— Ты ещё не глава рода, — сказал Алексей. — Тебя Дума ещё не утвердила. И до Думы тридцать дней.

Брат наклонил голову, словно не расслышал.

— А тебя, — очень тихо сказал он, — с пятницы утвердит коллегия. Подозреваемым. Считай дни, Алёша. У тебя их меньше.

* * *

Варвара поймала его в галерее, под портретами.

Она шла быстро, и за ней по паркету тянулась оранжевая дорожка искр, как за кометой. Остановилась в шаге от него. Она была ниже на голову и смотрела снизу вверх так, будто выше была она.

— Доволен? — спросила она. — С вопросиками своими. По статьям. Двести сорок тысяч личных расходов, Алёша. Знаешь, чьи? Мои — двенадцать. А свои сам посчитай.

— Посчитаю.

— Он тебя любил, — сказала она, и голос сорвался. — Ты не знаешь, ты ничего не знаешь. Он за тебя в академию три раза ездил. Декана упрашивал. Отец. Упрашивал! А ты пришёл к нему пьяный и сказал… Вся прислуга слышала, что ты сказал.

Громов тоже слышал. Изнутри, чужими ушами, и не по своей воле.

— Варя…

— Я не знаю, убивал ты его или нет. — Искры побежали по её шее, в волосы, и на секунду она стала похожа на маленький лесной пожар. — Но если даже нет… ты его убивал все эти годы. По чуть-чуть. Тем, как жил.

Она плюнула ему на ботинок. Неловко, по-детски, и сама же испугалась, это было видно. Но не отвела глаз.

Громов посмотрел на ботинок. Потом на неё. У него была племянница примерно такого возраста. В пятнадцать её задержали с друзьями за кражу в торговом центре, и он приехал в отделение в форме. Она смотрела на него ровно так же. Сказала ему тогда примерно то же самое: ты ничего не знаешь.

Он достал из кармана серебряную пудреницу и протянул ей на открытой ладони.

— Сожги, — сказал он.

Варвара не двинулась.

— У тебя огонь, у меня нет, — сказал он. — Искра не в счёт. Сожги. При мне.

Она смотрела на пудреницу долго. Потом взяла её двумя пальцами, как дохлую мышь. Серебро покраснело, потом побелело, потом потекло сквозь её пальцы и шлёпнулось на паркет блестящей лужицей. Запахло жжёным сахаром. Паркет задымился.

— Паркет прожгла, — заметил Алексей.

— Это ничего не значит, — сказала Варвара. Голос у неё дрожал. — У тебя в комнате ещё десять таких.

— Двенадцать, — сказал он. — Три за шкафом, две в сапогах для верховой езды, одна в дымоходе. Остальные покажу. Приходи вечером и сожжёшь все.

Она открыла рот. Закрыла. Память Алексея сдала тайники аккуратно, по списку, как сдаёт подозреваемый на третьем часу допроса. И Громов вдруг понял, что тело не тянется ни к одному из них. Все эти часы он ждал ломки, как ждут приступа. Ломки не было. Тот, кому нужна была пыльца, ушёл и забрал нужду с собой.

— Кто ты такой? — шёпотом спросила Варвара.

Уже второй человек за день, отметил Громов. Так скоро и пристав спросит.

— Тот, кто собирается найти, кто убил отца, — сказал он. — И не отдать Велесову ни одной копи. Поможешь — хорошо. Не поможешь — хотя бы не мешай.

Он обошёл её и пошёл по галерее мимо портретов с огоньками в ладонях. За спиной долго не было слышно шагов. Потом Варвара крикнула ему вслед, зло и растерянно:

— В семь приду!

И в семь она пришла.

Глава 5. Похороны

Хоронили на Смоленском, в фамильном склепе Зарецких: гранитная коробка с бронзовой дверью и чашей вечного огня на крыше. Огонь в чаше горел сам, без дров и без газа. По преданию, его зажёг первый князь Зарецкий, и с тех пор каждый глава рода раз в год приходил и подкармливал его своим даром. Громов смотрел на чашу и видел, что тёмно-красного там осталось на дне. На год, не больше.

Шёл дождь. Не сильный, петербургский, который не падает, а висит в воздухе и терпеливо ждёт, пока ты в него войдёшь. Чёрные зонты стояли вокруг склепа в три ряда. Первый ряд — семья и старшие роды. Второй — среднее дворянство, офицеры, деловые знакомые. Третий — челядь и те, кто пришёл посмотреть.

Из первого ряда Громов видел лучше, чем хотелось бы. Дождь прибивал следы к земле, и над толпой стоял низкий цветной туман по колено, как над болотом. Красный, синий, зелёный, жемчужный. Каждый род светился по-своему, каждый старался не смешиваться с соседним. А посередине, у самой двери склепа, лежало тяжёлое буро-золотое пятно. Не туман, а именно лежало: плотное, придавившее остальные цвета к земле, как влажный песок.

В центре пятна стоял старик.

Герасим Павлович Велесов был крупным, мягким и добродушным на вид. Широкое деревенское лицо, белая борода лопатой, синие глаза в сетке морщин. Дедушка с конфетной обёртки. Он стоял без зонта, опираясь обеими руками на трость, и дождь его не касался. Капли обтекали его в вершке от плеч и скатывались вниз, как по стеклянному колпаку.

Девятая ступень, вспомнил Громов. Десяток человек на всю Империю. И один из них пришёл проводить своего должника.

Священник читал нараспев, и голос его тонул в дожде. Потом Константин вышел вперёд, поднял ладонь над чашей, и в ней плеснуло ровное красное пламя. Вечный огонь Зарецких перешёл к новому хозяину. Толпа вежливо зашелестела. Варвара рядом с Алексеем сжала кулаки.

А буро-золотое пятно вокруг Велесова чуть сдвинулось и накрыло красное пламя, как ладонь накрывает свечу. Ненадолго, на вдох. Потом отпустило. Никто, кроме Громова, этого не видел. А Велесов повернул голову и посмотрел в первый ряд. Не на Константина. На Алексея.

И улыбнулся. Тепло, по-дедовски.

* * *

После церемонии все подходили к семье. Громов пожал сорок две руки и запомнил сорок два лица. На всякий случай, по привычке. Половина смотрела сквозь него, как смотрят на неудобную мебель. Четверть разглядывала с жадным любопытством: слух о полуночной ссоре уже обошёл все салоны. Остальные были просто приличны.

Велесов подошёл последним.

Сначала он обнял Константина, долго тряс его руку и что-то говорил вполголоса. Потом поцеловал Варвару в лоб, и та не успела отстраниться. Потом кивнул Штерну, стоявшему за спиной Константина. Кивнул как знакомому, коротко, без улыбки. Штерн поклонился ниже, чем кланяются чужому банкиру.

Громов отложил это на полку в голове. Там уже лежали чистый стол в кабинете и артель «Уральский горняк».

— Алексей Николаевич.

Вблизи Велесов пах мёдом и мокрой землёй. Рука у него была сухая и тёплая, как нагретый на солнце камень. Он не стал трясти её, просто держал и смотрел Алексею в лицо.

— Я знал вашего отца сорок лет, — сказал он. Голос был низкий и мягкий, с какой-то певучей сибирской ноткой. — Мы спорили почти по каждому вопросу. Николай был упрям. Упрямство — дорогая роскошь, Алексей Николаевич. Он платил за неё всю жизнь. И всё же его будет не хватать.

— Спасибо, — сказал Алексей.

— Я слышал, что вам сейчас непросто, — продолжил Велесов, по-прежнему не отпуская руку. — Слухи, намёки… Коллегия. В коллегии сидят люди старые, усталые, им нужен виноватый, чтобы поскорее разойтись по домам. Я сам такой. — Он виновато улыбнулся. — Но иногда старики прислушиваются к старикам. Если вам понадобится доброе слово…

Он не договорил. Договаривать было не нужно.

Громов слышал такие разговоры сотню раз. В кабинетах с дорогим ремонтом, в кафе у суда, в машинах с тонировкой. Сначала тебя жалеют. Потом объясняют, как всё плохо. Потом предлагают помощь. Цену назовут позже, когда ты уже взял.

— Герасим Павлович, — сказал он. — У вас крепкая рука.

Велесов чуть приподнял брови.

— Это комплимент?

— Разумеется. Отец насчёт неё тоже что-то говорил. Не помню что, я тогда не слушал. Теперь жалею. — Громов аккуратно вынул пальцы из тёплой каменной ладони. — Спасибо, что пришли. И спасибо за доброе слово. Надеюсь, оно мне не понадобится.

Синие глаза смотрели на него долго. В них не было ни злости, ни удивления. Только тихий интерес, как у человека, который пересчитывает карты после неожиданного хода.

— Надейтесь, — согласился он. — Надежда ничего не стоит, её можно держать в любом количестве.

Он похлопал Алексея по плечу и пошёл по аллее к воротам, не торопясь, опираясь на трость. Дождь обтекал его. На плече Алексея осталось буро-золотое пятно размером с ладонь, и Громов чувствовал его тяжесть ещё минут десять.

* * *

— Смотри-ка. Пустышка трезвый.

Голос был молодой, громкий, рассчитанный на слушателей. Несколько чёрных зонтов обернулись.

Память Алексея отозвалась сразу, стыдом и горечью во рту. Игнат Велесов, внук. Два года на одном курсе в академии. Именно он придумал «пустышку». Именно он как-то на практике поднял под Алексеем землю и подбросил его на два метра перед всем потоком. Алексей сломал тогда ключицу. Игнату объявили замечание.

Игнат был красив, светловолос, широк в плечах, с дедовскими синими глазами, только без дедовского терпения. Вокруг него клубился буро-зелёный туман, густой и неспокойный, с рваными краями. Пятая ступень, не меньше. И много лишнего движения.

— Игнат, — сказал Алексей.

— Помнит! — Игнат раскинул руки, обращаясь к своим спутникам, двум девицам под одним зонтом. — А я думал, всё вынюхал. Соболезную, Зарецкий. Искренне. Князь был великий человек. Ему просто с детьми не повезло. Со средним ещё туда-сюда. А про младшего весь город знает.

Он скосил глаза на Варвару.

— Рыженькую вот жалко. Ей теперь жениха никто не найдёт. Хотя… может, дед кого-нибудь подберёт. Вместе с копями.

Варвара шагнула вперёд. Искры с её пальцев сыпанули на мокрую траву и зашипели. Громов положил руку ей на плечо. Не сильно. Она остановилась скорее от удивления.

— Игнат, — сказал Алексей спокойно, как спрашивают дорогу. — Ты когда на похоронах девиц снимаешь, ты им потом цветы с могил даришь? Или дед и на цветы выдаёт?

Одна из девиц фыркнула и сразу зажала рот перчаткой. Вторая уставилась в землю.

Буро-зелёный туман вокруг Игната дёрнулся и стёк к его ногам. Земля под ботинками Алексея чуть вздохнула. Громов это увидел за секунду до того, как почувствовал. Туман собрался и пополз к нему по траве, как корень. Он не стал ждать и сделал шаг влево, на мощёную дорожку. Земля на том месте, где он стоял, вспучилась бугром и опала.

Игнат моргнул. На секунду на его красивом лице была одна растерянность.

— Не здесь, — сказал Алексей тихо, только для него. — У могилы моего отца не надо. Хочешь поговорить, найди меня в другом месте. Я теперь часто буду выходить.

— Ты… — Игнат оглянулся на зонты. Смотрели слишком многие. Он улыбнулся широко и фальшиво. — Конечно, Зарецкий. Поговорим. Обязательно.

Он ушёл, уводя своих девиц. Варвара стояла, открыв рот.

— Как ты… — начала она. — Как ты узнал, куда он ударит?

— Увидел, — сказал Алексей. — У меня же дар видеть. Бесполезный.

* * *

Лемке стояла у ограды соседнего участка, под старой липой, в сером пальто и с чёрным казённым зонтом. Она ни с кем не разговаривала. Смотрела, кто к кому подходит. Громов заметил её ещё в начале службы и теперь кивнул ей издалека. Она кивнула в ответ и тут же отвернулась, будто их поймали на чём-то неприличном.

Потом он перевёл взгляд дальше, и на дальней аллее, у клёна, увидел даму под вуалью.

Она стояла одна, далеко от всех трёх рядов. Высокая, тонкая, в чёрном платье, которое сидело слишком хорошо для траура. Вуаль до подбородка. В руках одна белая роза. Вокруг неё тумана почти не было. Только тонкая, едва заметная дымка серебристо-розового цвета, как пыль с жемчужины. Дар второй ступени, не больше. И не стихия, а что-то другое, чего Громов ещё не видел.

Она смотрела на склеп. Потом прижала розу к губам сквозь вуаль, положила её на чужое надгробие и быстро пошла к боковой калитке. Ни разу не обернулась.

— Фёдор Ильич, — тихо сказал Алексей. Старик стоял у него за спиной с зонтом. — Кто это?

Фёдор Ильич посмотрел. Лицо у него стало деревянным.

— Не могу знать, ваше сиятельство.