Право мёртвой руки

— И кого вы знаете?

— Висельника знаю. Его раз вешали, верёвка оборвалась, так и прозвали. Четвёртого круга. Только дорогой он, пьёт, и язык деревянный, полслова не выговаривает. Отказался. Других рядом нет. — Гаспар глянул на него снизу вверх. — А теперь есть ты.

— Шесть марок, — сказал Ровен.

— Две мне. За то, что нашёл. Две двадцать две — за соль, за горячую и за книжку. Тебе марка семьдесят восемь. И харчи с них.

Марка семьдесят восемь — почти месяц работы пахаря. За одну ночь. Много, будь у Ровена хоть что-нибудь, кроме долга, мешочка с солью и чужой куртки.

— Почему вы не спросили, кто я? — сказал он.

— А зачем? — Гаспар пожал плечами. — Высокий, тощий, стриженый под кабального. Полоса на левом запястье, под тряпкой, я глянул, когда ты спал. Чтец. Реестр за тебя двести марок даёт, рыжий из Брина по хуторам ищет, слух уже до Ольхов дошёл. Сам беглый, а соль на руке узнаёт до грамма. Чего спрашивать?

Ровен сидел тихо. Плечо ныло. Мешочек с солью лежал у него на коленях.

— Двести марок, — сказал он. — Это много.

— Много, — согласился Гаспар.

— Чтобы их получить, вам надо прийти в контору Реестра в Брине и объяснить, откуда вы меня знаете. Где живёте. Чем торгуете. — Ровен говорил медленно, по слову. — А рыжему вы меня не продадите, потому что рыжий не заплатит. Рыжему выгоднее, чтобы про его дело никто не знал. Даже вы.

Гаспар смотрел на него, и длинная челюсть медленно ходила, точно он жевал.

— Ловко, — сказал он. — Ода тебе сказала, что я не продам?

— Сказала: пока невыгодно.

— Умная старуха. Иди в Заброд, чтец. Сейчас мне выгоднее, чтобы ты был живой.

* * *

К Заброду он вышел на закате. Солнце садилось за лес, по снегу лежали синие тени.

Двадцать дворов за частоколом, на высоком берегу. Ниже, у реки, луг, белый от снега, а посреди луга загон. Хозяйский: белая ограда в два человеческих роста, гладкая, без единого шва, ворота с золотым замком. У брода, на самом берегу, белый столб с колпаком. Светец. Не горел.

В загоне стояли коровы. Ровен насчитал девять. Между ними, в самой гуще, где теплее, сидели и стояли маленькие тёмные фигурки. Пять.

Деревня молчала. Ни собак, ни голосов, ставни закрыты. У калитки в частоколе стоял один мальчишка лет десяти, в лаптях и старой шапке до бровей, и глядел на Ровена, как глядят на волка, которого позвали пасти овец.

— Ты окольцованный? — спросил он. — От Щуки?

— От Щуки.

— Дядька Хенк в доме. Иди скорей, сейчас звонить будет. Я Пим. Я пастушок, только он теперь меня не видит, раньше видел, а теперь меня самого… — Пим замолчал и потянул Ровена за рукав. За правый. Левую, в повязке, он обошёл.

Пастух стоял у ворот загона.

Ровен увидел его не сразу: белое на белом. Две длинные тонкие ноги цапли, только в два человеческих роста. Узкое тело, лодка, поставленная стоймя. Две руки, длинные, и каждая кончалась широкой гладкой лопастью вроде весла. Наверху маска, спокойная, добрая, чуть наклонённая к загону. Пастух пересчитывал стадо.

У ног его лежало что-то под овчиной. Из-под овчины торчал край юбки и рука, синяя, раскрытая ладонью вверх. Рядом из мёрзлой земли торчал топор.

Ударил колокол, глухо и мягко, из груди пастуха.

«Просим скот пройти в загон, — сказал пастух. Голос был ласковый и усталый, голос няньки, которую шестьсот лет никто не перебивал. — Ночь начинается. Благодарим за спокойствие».

* * *

Хенк оказался тяжёлым бородатым мужиком лет пятидесяти, с ладонями-лопатами и красными от бессонницы глазами. В доме набилось человек пятнадцать. Бабы у печи, мужики у стола, в руках ни у кого ничего, только у одного старика вилы, прислонённые к стене. Все смотрели на Ровена. Никто не сел.

— Шесть марок, — сказал Хенк вместо «здравствуй». — Как договаривались. Открой загон.

— Сначала скажите, что вы знаете о пастухе. Всё. Что он делает утром, что вечером, что…

— Ты чего, расспрашивать его пришёл? — крикнули от стола. — Там дети третью ночь на снегу!

— Да пусть спросит.

— Чего спросит-то? Венс не спрашивал!

— У Мартина младшая кашляет, — сказала баба у печи, тихо. — С обеда кашляет. Нехорошо кашляет.

Ровен посмотрел в окно. Загон стоял на тёмном лугу белый, светлый, будто его подсветили изнутри. Мороз крепчал. Изо рта у людей шёл пар: печь не топили с утра, чтобы дым не тревожил пастуха. Так кто-то сказал. Правда ли это, не знал никто.

Ольден писал: «Не зная приказа, не трогай машину». Писал он это в тёплом кабинете.

— Пастух не трогает тех, кто в загоне? — спросил Ровен.

— Не трогает, — сказал Хенк. — Кто в загоне — тот его. Он их бережёт. Волков гоняет.

— А Грета?

— Грета ломала. — Хенк дёрнул щекой. — Ты не ломай. Ты отопри. Ты ж можешь? Замок — это ж первое ваше дело. Загоняет-то он сам: вечером ворота перед стадом сами расходятся, а за стадом запираются. А отпереть утром — это только окольцованный. Венс отпирал. Каждое утро отпирал, летом.

Каждое утро. Летом.

Замок — первый круг, тридцать шагов. От крайнего двора до ворот загона шагов пятьдесят; если подойти к частоколу и встать у нижних кольев — двадцать пять. Пастух на замок не завязан. Замок — отдельная машина, у него своё слово и своя цена. Открыть замок — ещё не сломать загон. Ворота откроются по слову, как у Венса. Грета шла с топором.

Доводов «за» у Ровена набралось десять. Довода, что он прав, ни одного. Баба у печи всё смотрела на него.

— Пусть родители встанут у частокола, — сказал он. — У калитки. Когда ворота откроются, дети побегут к вам. Не ходите им навстречу. Пусть бегут сами. Сами.

Хенк кивнул. Все задвигались, заговорили разом, и дом опустел за минуту.

* * *

У частокола было темно, луна ещё не встала. Загон светился сам по себе, ровно и бело. Пастух стоял у ворот, маска наклонена.

Ровен встал у нижних кольев. Двадцать пять шагов до замка. Двадцать один — до маски.

Он размотал повязку. Сетка на предплечье тлела ровно. Кольцо у запястья было одно.

Рядом стоял Пим. Его никто не прогнал.

— А он тебя увидит? — спросил Пим шёпотом.

— Увидит.

— Он раньше меня видел. При Венсе. Здоровался. «Доброе утро, пастушок». А теперь не видит. — Пим помолчал. — Ты ему скажи, чтобы меня опять видел.

Ровен вытянул палец к золотому замку.

— Арн.

Тепло в ладони. Щелчок, в тишине такой громкий, что у частокола вздрогнули все. Ворота дрогнули и пошли в стороны, плавно, без скрипа.

«Доступ открыт».

Маска пастуха поднялась.

Она повернулась к воротам, потом к частоколу, медленно повела слепым лицом по людям. На Ровене задержалась. В прорезях вспыхнуло золото.

«Доброе утро», — сказал пастух.

Вечерний колокол отзвонил четверть часа назад. Стояла полная темнота.

«Загон открыт, — сказал пастух. — Время водопоя. Просим скот следовать к воде».

На берегу у брода зажёгся светец на столбе. Белым, ярким, дневным светом.

Пастух шагнул в загон. Лопасти опустились и легли коровам на спины, мягко, ладонями. Коровы пошли. Между ними, в самой гуще, пошли пять маленьких тёмных фигурок. Пастух гнал их к воротам и дальше, мимо частокола, мимо людей с протянутыми руками, вниз по лугу, к белому огню у брода.

— Это ж к реке, — сказал Пим. Голос у него был совсем спокойный, он ещё не понял, что видит. — Дядька Хенк. Он их к реке.

Кто-то закричал. Кто-то побежал наперерез, и лопасть пастуха, не оборачиваясь, отвела его в снег, как ветку.

«Просим скот не отставать».

Кривуша у брода в эту пору была корове по колено. Ребёнку — по грудь.

Ровен стоял у частокола с вытянутой рукой. Тепло ещё не ушло из ладони.

Глава 6. Водопой

До брода было шагов триста. Коровы шли медленно. Передняя встала, задняя ткнула её мокрой мордой в зад, и обе пошли дальше. Пастух шёл позади стада на своих цаплиных ногах, и лопасти его лежали на крайних спинах.

Ровен перелез через нижние колья и побежал.

Снег на лугу был по щиколотку, под снегом кочки. На десятом шаге он упал, на двадцатом снова. Плечо дёрнуло так, что он сел и посидел, считая до трёх. Встал. До пастуха оставалось шагов пятнадцать. Он вытянул палец.

— Тум.

Холод. Ладонь обожгло тем же холодом, что в канале, у пса. Пастух шага не сбавил.

Второй круг. Ровен знал это ещё у частокола и всё равно проверил.

«Просим скот не отставать», — сказал пастух.

Сзади закричали. Ровен обернулся. От частокола по лугу бежали мужики, пятеро, шестеро, с кольями, с вилами, впереди высокий, без шапки, с топором. Топор он держал обеими руками, за самый конец топорища.

— Мартин! — орал сзади Хенк. — Мартин, стой! Про Грету забыл?!

Мартин не остановился. Обогнал Ровена, не глядя, догнал пастуха и с разбегу ударил топором по ноге, туда, где у цапли колено.

Звук был как от удара по колоколу, только глухой. Топор отскочил. На белом не осталось ничего.

Пастух не обернулся. Левая лопасть поднялась с коровьей спины, пошла назад и вбок, плавно, лениво, и коснулась Мартина. Мартин отлетел шагов на пять. Упал на спину. Поднялся на колени. Правая рука висела у него под углом, под каким руки не висят.

«Внимание. Хищник у стада, — сказал пастух. — Просим хищника покинуть пастбище. Благодарим за понимание».

Мартин стоял на коленях в снегу и смотрел на руку. Не кричал. Смотрел, будто его обманули.

Мужики встали. Колья опустились. Смотрели теперь все на Ровена.

— Это он, — сказал кто-то. — Это он открыл.

— Бесноватый. Нарочно открыл.

— Хенк! Ты кого позвал? Ты кого позвал, Хенк?!

— Он же их к реке погнал, ты глянь, глянь!

— Колоть его, чего смотреть…

Вилы. Трёхзубые, с черенком, отполированным до блеска. Зубья смотрели Ровену в живот, с трёх шагов. За вилами лицо, молодое, бородатое, с мокрыми глазами.

Ровен шагнул назад и остановился. За спиной был пастух и луг до самой реки.

Его не били с девяти лет, Хальс не позволял. Зато чужих побоев он насмотрелся вдоволь, на кухне и во дворе, и знал, что делать, когда замахнулись. Не оправдываться. Называть цифры.

— Кривуша у брода — корове по колено, — сказал он. Голос дрожал, и он не стал его держать. — Ребёнку — по грудь. Через десять минут в такой воде у ребёнка перестают слушаться руки, через двадцать — сердце. Лекарский справочник, том второй. Заколете меня — ваши дети будут в воде через пять минут. Не заколете — может быть, нет.

Вилы не двинулись.

— Может быть, — сказал парень с вилами, и зубья качнулись вперёд. Через овчину Ровен почувствовал три точки, одну под рёбрами. — Слыхал, Хенк? Может быть, говорит!

— Может быть, — повторил Ровен. — Больше я вам ничего обещать не могу. Я его первый раз вижу.

— А Венс…

— Венс помер, — сказал Хенк. Он подошёл, тяжело дыша, и положил руку на черенок. Просто положил. Черенок опустился. — Делай. Делай, чтец. Ради Хозяев, делай что-нибудь.

* * *

Делать было нечего.

Пастуху можно сказать «тум» хоть сто раз и сто раз получить холод в ладонь. Чужой приказ перебивает только тот, чей круг выше.

Ровен пошёл за стадом, быстрым шагом, сбоку, шагах в десяти, и слушал.

Пастух пел не переставая. Для заброжцев это было бормотанье, ровное и ласковое, как у старухи над прялкой. Для Ровена — слова, и слова шли кусками, повторялись, рвались, начинались снова. Он хватал их, терял, хватал другие.

«Время водопоя… Скот следует к сигналу водопоя… Сигнал обнаружен. Дистанция двести сорок… Просим скот не отставать… Дистанция двести…»

Сигнал водопоя.

Ровен поднял голову. У брода на белом столбе горел светец, яркий, белый. Зажёгся он, когда открылись ворота загона. Пастух шёл к нему. Не к реке, не к броду — к свету. Шестьсот лет назад ему сказали: водопой там, где горит этот огонь. Где река, пастух не знал.

Светец — первый круг.

— Хенк! — крикнул Ровен через плечо. — Сколько от столба до воды?

— Шагов десять! Пятнадцать!

К столбу, выходит, можно подойти на тридцать шагов, не входя в воду. Стаду до столба двести шагов, ему двести двадцать, и последние тридцать можно не проходить. Сто девяносто. Коровы идут шагом.

Он побежал.

* * *

Коровы шли по прямой, а он бежал по дуге, краем луга, где снег был глубже и под ним попадались камни. Упал, ободрал ладони о наст, встал. Плечо дёргало в такт шагам. Перед глазами плыли зелёные круги, те же, что у решётки.

Рядом кто-то бежал. Пим. Без шапки, лапти в снегу, лицо белое.

— Назад, — выдохнул Ровен.

Пим не ответил и обогнал его.

Сто восемьдесят. Справа, совсем близко, мычали коровы, от боков шёл пар. Он видел детей. Пятеро, в платках, в тулупах не по росту, один совсем маленький, в шапке с ушами. Девочка, Мартинова младшая, Лиска, та, что кашляла с обеда. Она кашляла и сейчас, громко, сипло, на каждом шаге. За руку её держал мальчишка постарше, держал и тащил, а лопасть пастуха лежала у него на спине.

«Сигнал водопоя. Дистанция сорок. Скот, приготовиться к водопою».

Передние коровы вошли в воду. Вода у берега чёрная, с ледяной кромкой, и кромка хрустнула под копытами. Пастух подвинул стадо лопастями, мягко, и в воду вошли следующие, и с ними двое детей. По колено. По пояс.

Сто девяносто. Ровен остановился, потому что дальше не мог. Столб со светцом стоял впереди и левее. Тридцать шагов? Тридцать пять? В темноте, со светом в глаза, не разобрать. Ольден писал «тридцать шагов» про ровный пол в кабинете.

Он вытянул палец.

— Сэл тум.

Холод.

Не дошло. Далеко. Холод ушёл в ладонь, как вода в песок, и с реки закричала девочка в шапке с ушами. Вошла и она.

Он прошёл пять шагов. Шесть. Под ногами хлюпнуло: берег. Он поднял руку.

— Сэл тум.

Тепло.

Светец погас. Разом, без искры. Берег провалился в темноту, и сразу стало слышно всё: мычание, плеск, кашель, чей-то плач, крики заброжцев сверху, с луга.

«Сигнал водопоя не найден, — сказал пастух тем же ласковым голосом. — Стадо, ожидайте. Просим сохранять спокойствие».

Он остановился. Лопасти замерли на спинах. Коровы стояли по брюхо в воде и дальше не шли: их никто не гнал.

Дети стояли среди коров, по пояс. Один мальчишка — по грудь.

* * *

Пим вошёл в воду раньше, чем Ровен успел открыть рот. Пошёл прямо в стадо, между коров, к девочке. Лопасть пастуха шевельнулась. Ровен ждал удара. Удара не было.

«Отставший скот обнаружен, — сказал пастух. — Скот, присоединяйтесь к стаду».

Лопасть легла Пиму на спину, мягко, и подвинула его к остальным, как телёнка. Пим не упирался. Он нашёл девочку, подхватил под мышки, поднял из воды, сколько смог, и прижал к себе. Девочка перестала кричать и закашлялась.

Отставший скот. Найден, присоединён к стаду.

— Чтец! — орал с берега Хенк. — Чтец, они ж стоят! Он их держит! Он их так и будет держать?!

Будет. Пастуху сказано: стадо ждёт сигнала. Сигнала нет. Он будет ждать, пока сигнал не найдётся. Хоть до утра. Коровы до утра простоят. Дети — нет.

— Чтец! Ты оглох?!

— Тихо, — сказал Ровен. — Дайте послушать.

Раз есть сигнал водопоя, есть и другой. Загон пастух как-то находил.

Ровен закрыл глаза. Пастух пел тихо, на одной ноте, по кругу. «Стадо, ожидайте. Сигнал водопоя не найден. Сигнал загона: неактивен. Стадо, ожидайте».

Сигнал загона: неактивен.

Он открыл глаза и посмотрел вверх, на луг. Загон светился вдали, белый на тёмном. Ворота стояли нараспашку. На правом воротном столбе, наверху, сидел колпак. Такой же, как на этом столбе у брода. Он не горел.

Два огня, два столба. Окольцованный отпирает ворота — значит, утро: загорается огонь у брода, стадо идёт пить. Вечером огонь у брода гаснет, загорается огонь на воротах, стадо идёт спать. Шестьсот лет ворота отпирали утром. Ровен отпер их вечером, и пастух сказал ему «доброе утро».

До ворот было триста шагов. В гору. По снегу.

— Хенк! — крикнул Ровен. — Держите детей над водой! Вилами, слегами, чем угодно, только коров не трогайте! Пастуха не трогайте! И чтоб никто его не бил!

— А ты?

— А я наверх.

* * *

Как бежал, он не помнил. Помнил, что на двухстах двадцати шагах упал лицом в снег и пролежал удара три-четыре сердца. Снег был холодный и чистый. Вставать не хотелось.

Лекарский справочник советовал новому носителю покой и тепло. Он встал.

У ворот, где лежала овчина, никого не было. Кто-то из баб успел, пока пастух ушёл к реке, оттащить Грету к частоколу. Теперь её несли в деревню вчетвером. Рука выпала из-под овчины и висела ладонью вверх. Синяя. У хозяина в кресле была серая.

Двести семьдесят. Тридцать шагов до столба.

Ровен вытянул руку к колпаку на воротах.

— Сэл.

Тепло.

Колпак вспыхнул белым. Свет лёг на снег, на ворота, на разбросанное сено в загоне, на топор Греты, так и торчавший из мёрзлой земли.

Снизу, с реки, далеко и мягко, донеслось:

«Сигнал загона обнаружен. Водопой окончен. Просим скот следовать в загон. Ночь начинается».

Ровен сел у ворот прямо в снег, спиной к белому столбу, и смотрел, как внизу у реки расступаются огни факелов. Из темноты выходили коровы, мокрые до хребта, от них валил пар. Между коровами шли дети. Шесть. Пять своих и Пим, с девочкой на руках. Пастух шёл позади, лопасти на спинах, маска наклонена, и пел:

«Просим скот не отставать. Благодарим за спокойствие».

Стадо вошло в загон. Ворота закрылись сами, плавно, без скрипа. Щёлкнул замок.

«Доступ закрыт. Хорошей ночи».

Пастух встал у ворот. Маска повернулась и посмотрела сквозь Ровена, туда, где начинался луг. Наверное, ждала волков.

* * *

Хенк пришёл к загону минут через десять, мокрый по пояс, с Мартином. Мартин держал правую руку левой и молчал. За ними шли остальные. У частокола стояли бабы, человек двадцать, одна плакала громко, взахлёб, остальные её держали.

— Они опять там, — сказал Хенк. — Опять. В загоне.

— Живые, — сказал Ровен.

— Мокрые. Мороз. Ночь. — Хенк смотрел на загон. — До утра они так…

— Знаю.

У частокола одна из баб стаскивала с себя кофту и пыталась пропихнуть её в щель под оградой. Кофта застревала. Коровы греют, но коровы тоже мокрые.

Ровен встал и пошёл вдоль ограды. Белая, гладкая, тёплая под рукой. Тёплая.

Он остановился и приложил к ограде ладонь. Левую, с сеткой.

Ограда была тёплая, как бок у живого. Глубоко под ладонью что-то гудело. И был голос, совсем тихий, из ограды, из земли, из всего загона разом. Ровен не слышал его до сих пор, потому что громче пел пастух:

«Температура в загоне ниже нормы для скота. Обогрев отключён. Для включения обогрева обратитесь к смотрителю».

Обогрев.

Хозяева не держали скот зимой в сарае на соломе. Хозяева грели загон снизу, как спальню Хальса, где под полом гудели две грелки. Смотритель для загона — любой, у кого кольцо.

— Хенк. Он что, бывал тёплый? Загон?

— Тёплый? — Хенк уставился на него. — Бывал, при деде ещё. Венс летом чего-то там шепнул, и всё, остыл. А зимой мы в него не гоняем, на кой… Этих девять с отавы прихватило, с детьми вместе.

Грелка — первый круг.

Ровен прижал ладонь к ограде.

— Ирт.

Тепло в ладони, слабое, от остывшей кружки. Соли оставалось мало. Чем он это чувствовал, он объяснить бы не смог.

Гул стал громче. Через минуту от земли в загоне пошёл пар. Снег на сене потемнел и растаял. Коровы переступили с ноги на ногу, одна легла.

«Обогрев включён. Температура будет повышаться постепенно. Благодарим за заботу о скоте».

— Ирт ло-сэл, — сказал Ровен. Тридцать вторая страница третьего тома: «тепло до света». До утра. Ладонь опять ответила теплом. Этого он уже не ждал.

Сзади молчали. Потом Хенк сказал:

— Тёплый. Пол тёплый. Мать честная.

Ровен промолчал.

* * *

Ночью он сидел у ограды, шагах в десяти от ворот, спиной к белому, гладкому, тёплому. Жена Хенка, Марта, принесла миску каши с салом и кусок хлеба. Он съел всё, достал из-за пазухи мешочек Гаспара и съел ещё три грамма соли. Потом достал книжку.

«День 5, ночь. Слов: 6 (+ло). Команд всего: 17, прошли 13. Отказы: пастух — круг; светец у брода — дальность. Горячую съел у ворот. Соль в теле: меньше грамма. В мешке: 6 г. Жар 38,9. Ошибка: открыл загон вечером. Пастух решил, что утро».

Последнюю строку он перечитал и вычёркивать не стал.

Внутри, за оградой, кто-то завозился в сене. Потом в щель под оградой, в ладонь высотой, у самой земли, просунулась рука. Детская, грязная, тёплая.

— Ты тут? — спросил Пим шёпотом.

— Тут.

— Тут тепло. Лиске лучше. Она спит. Остальные тоже спят. — Пим помолчал. — Он со мной не поздоровался. Я думал, поздоровается. А он: «Скот, присоединяйтесь к стаду».

— Он тебя не видит, — сказал Ровен. — Видит, что ты дышишь и двигаешься. Как корова.

Пим помолчал ещё.

— А нас он тоже скотом считает? Дядьку Хенка? Мамку?

— Да. Всех.

Рука под оградой пошевелила пальцами в тёплом сене.

— А тебя?

Ровен поднял голову. У ворот, в десяти шагах, стоял пастух. Стоял боком к лугу, ждал волков. Маска его при этом смотрела на Ровена, и в прорезях тлело золото, совсем немного, как угли под пеплом.

Так он стоял весь вечер. Ровен увидел это только сейчас.

— А меня, — сказал Ровен, — он считает хозяином.

Глава 7. Книга загона

Пол в загоне остыл с первым светом, ровно когда обещал. Ровен проснулся от холода в спине и от голоса.