Русский значит…

В 1917 году народ-богоносец сбрасывал колокола с колоколен и расстреливал попов с тем же неистовым рвением, с каким раньше бил поклоны. Почему? Потому что почувствовал фальшь. Потому что Церковь перестала быть защитницей убогих и стала служанкой богатых.

Но этот код не исчез бесследно. Он ушёл в подполье. В подсознание. Посмотрите на нас сегодня. Даже атеист, когда прижмёт, шепчет: «Господи, помилуй». Даже циник, проезжая мимо храма, чувствует странное шевеление в груди.

Мы всё ещё ищем высший смысл. Мы всё ещё хотим быть святыми, а не просто сытыми. Мы всё ещё верим, что у России есть особая миссия. Этот код – наша травма и наша сила. Он даёт нам глубину. Он даёт нам совесть (которая мучает нас тогда, когда мы творим дичь). Он даёт нам способность к иррациональному подвигу.

Но он же мешает нам жить нормально. Просто жить. Радоваться. Строить. Мы всё время ждём Апокалипсиса. Мы не умеем ценить «здесь и сейчас», потому что наш взор устремлён в вечность.

Можем ли мы перезагрузить этот код? Взять из него этику, милосердие, вертикаль духа, но убрать фатализм и покорность? Сделать Православие источником силы для жизни, а не утешением для смерти?

Владимир в 988 году сделал выбор прагматика. Он выбрал будущее. Сегодня нам тоже нужно выбрать. Не между Христом и Мамоной. А между верой, которая вдохновляет на творчество, и обрядом, который усыпляет разум.

«Русским быть свято». Да. Но святость – это не только икона в углу. Святость – это когда ты делаешь своё дело честно. Когда не воруешь. Когда помогаешь слабому. Когда любишь свою Родину не на словах, а на деле.

Может быть, это и есть настоящее Православие XXI века? Без золотых куполов, но с золотым сердцем. Подумайте об этом, когда будете ставить свечку. О чём Вы просите? О чуде? Или о силе быть Человеком?

Глава 6. … Имперский?

Слышите? Этот звук ни с чем не спутать. Мерный, тяжёлый, ритмичный шаг. Тысячи сапог ударяют о брусчатку в унисон. Раз-два. Левой-правой. Это не просто марш. Это сердцебиение Империи.

Взгляните на карту России XVIII или XIX века. Это не страна. Это континент. Океан суши, простирающийся от Варшавы до Аляски, от ледяных торосов Арктики до знойных песков Туркестана. Как? Как можно было удержать всё это? Как можно было управлять этой махиной без интернета, без самолётов, когда приказ из Петербурга до Камчатки шёл месяцами? Ответ один: служба.

Пётр Первый, этот безумный плотник на троне, сломал хребет старой Руси не ради забавы. Он строил механизм. Левиафана. Он сказал: «Отныне все служат». Все.

Дворянин? Служи. С пелёнок записан в полк, в пятнадцать лет – шпагу на бок и в строй. Не хочешь служить? Пошёл вон, лишаем имений и титулов.

Крестьянин? Служи. Рекрутчина. Двадцать пять лет в сапогах. Твоя жизнь больше не принадлежит тебе, она принадлежит полку.

Священник? Служи. Читай указы с амвона, веди метрические книги, доноси о неблагонадёжных. В этой системе не было «частных лиц». Были только винтики, шестерёнки и приводные ремни огромной государственной машины.

«Русский значит служивый». Это был третий великий код. Он переплавил разношёрстную толпу в монолит.

Вы немец фон Бенкендорф? Вы шотландец Барклай-де-Толли? Вы грузин Багратион? Вы крещёный еврей Шафиров? Вы татарин Юсупов? Неважно. Если Вы надели мундир, если Вы присягнули Императору, если Вы готовы умереть за Отечество – Вы русский. Империя была уникальным плавильным котлом. Она не требовала смены крови или даже веры (хотя православие поощрялось). Она требовала лояльности. Она требовала служения.

Служба – это не работа. Работа – это с девяти до шести, за зарплату, с перерывом на обед и правом уволиться. Служба – это судьба. Это крест. Это когда «Я» исчезает, и остаётся только «Мы». Врач в земской больнице, который едет в метель к роженице за тридцать вёрст, зная, что может замёрзнуть или заразиться тифом, – он служит. Учитель в сельской школе, который учит крестьянских детей грамоте при свете лучины, – он служит. Инженер, который тянет Транссиб через тайгу и болота, – он служит. Офицер, который ведёт солдат в штыковую атаку под Бородино или под Плевной, – он служит.

В этом коде была великая магия. Он давал человеку опору. Вы не были пылинкой на ветру. Вы были частью великого проекта. Ваша маленькая, хрупкая, конечная жизнь встраивалась в вечность. Вы знали, что Ваш труд, Ваша кровь, Ваша жертва не пропадут. Они станут кирпичиком в стене крепости. Они станут строчкой в истории Державы. Это наполняло существование высшим смыслом. Честь мундира была дороже жизни. «Умри, но сделай». «Сам погибни, а товарища выручи».

Этот код создал уникальный тип русского человека – государственника. Человека, который знает, что Государство – это всё, а его личность – это прямое продолжение государства. Что порядок важнее личной выгоды.

Мы до сих пор живём в тени этого кода. Посмотрите на наше отношение к «бюджетникам». Врачи, учителя, военные, полицейские. Во многих странах это уважаемые, высокооплачиваемые профессии. У нас – это «служивые люди». Им платят копейки, потому что считается, что служба сама по себе награда. «Ты же клятву Гиппократа давал!». «Ты же Родину защищаешь!».

И вот мы подходим к главному парадоксу. Почему сегодня слово «служба» вызывает у некоторых молодых людей не гордость, а отвращение? «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Грибоедов написал это двести лет назад, а актуально до сих пор.

На просторах такой большой страны много где на местах служба потеряла свой сакральный смысл – «служение общему благу». Она превратилась в «служение начальству». В бюрократию. В бессмысленное перекладывание бумажек. В выполнение идиотских приказов. В «я начальник – ты дурак».

Молодой парень в глубокой провинции смотрит на госслужбу и видит серые лица, страх перед ответственностью и культ лояльности вместо компетентности. Смотрит на врачей и учителей, задавленных отчётами и проверками. И он говорит: «Нет. Я не хочу быть винтиком. Я не хочу быть ресурсом. Я хочу жить свою жизнь. Для себя. Для удовольствия».

Служба стала синонимом «потери жизни». Сделка перестала быть выгодной из-за того, что система заражена паразитами.

Но это не значит, что патриотизм должен отправиться на свалку истории. Потому что без служения общество распадётся на атомы эгоизма. Если каждый живёт только «для себя», кто будет тушить пожары? Кто будет лечить рак? Кто будет учить детей в депрессивном посёлке? Кто будет защищать границу, если (не дай Бог) придёт враг? Рынок не может закрыть все дыры. Есть вещи, которые не окупаются. Честь не окупается. Милосердие не окупается. Подвиг не окупается.

Нам нужно переизобрести службу. Очистить её от холопства. От казёнщины. От сапога начальника на лице подчинённого. Служба – это не рабство. Это высшая форма свободы. Свобода от собственного эгоизма. Свобода быть полезным.

Волонтёр, который ищет пропавших людей в лесу, – он служит. Предприниматель, который строит парк для города на свои деньги, – он служит. Айтишник, который делает государственный сервис удобным для людей, – он служит. Журналист, который пишет правду, рискуя жизнью на фронте, – он служит.

Это новое служивое сословие. Они служат не Царю, не генсеку, не чиновнику. Они служат обществу. Людям. Смыслу. Они не носят мундиров (хотя могут). Они не требуют привилегий. Они просто делают дело, которое больше, чем их личная выгода.

Русский значит – служитель общему делу. Вы готовы записаться в этот полк? Добровольцем.

Глава 7. … Коммунист?

Представьте себе взрыв. Не тот, что выбивает окна и рушит стены, а тот, что выбивает старый мир из-под ног и запускает историю на орбиту. 1917 год. Это не просто смена флага. Это перезагрузка Матрицы. Это момент, когда время пошло вспять, а потом рвануло вперёд с такой скоростью, что у целой планеты заложило уши.

Вы думаете, большевики просто захватили телеграф и мосты? Нет. Они захватили смысл. Они взяли старый, проржавевший код «Православие, Самодержавие, Народность», смяли его, как папиросную бумагу, и швырнули в топку паровоза истории. А взамен предложили нечто, от чего у миллионов людей по всему миру – от шанхайских докеров до парижских интеллектуалов – перехватило дыхание. «Мы наш, мы новый мир построим».

«Русский значит Советский». Это был самый дерзкий эксперимент над человеческой природой за последние две тысячи лет. Большевики сказали: национальность – это пережиток. Кровь – это химия. Бог – это опиум. Есть только классы, есть борьба, и есть будущее. Сияющее, электрическое, справедливое будущее, ради которого можно и нужно пожертвовать настоящим.

Красный проект был первой в истории попыткой построить Рай на Земле без помощи Бога. Своими руками. Мозолистыми, грубыми руками рабочих и крестьян.

«Русский – это строитель Коммунизма». Вдумайтесь в эту формулу. Она гениальна. Она превратила отсталую аграрную страну, где половина населения не умела читать, в авангард человечества. Русский человек перестал быть просто жителем одной шестой части суши. Он стал Прометеем. Он взял на себя ответственность за судьбу всего мира. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Мы не просто строим заводы – мы освобождаем человечество от цепей капитала. Мы несём свет. Мы – новые крестоносцы, только вместо креста у нас серп и молот, а вместо Иерусалима – Мировая Революция.

Это наполнило жизнь невероятным драйвом. «Мы делаем невозможное» – это стало национальной привычкой. Повернуть реки вспять? Легко. Построить город в тундре за полярным кругом? Пожалуйста. Ликвидировать неграмотность за десять лет? Сделаем. Победить самую страшную военную машину в истории Европы? Мы заплатим любую цену, но знамя будет над Рейхстагом. Запустить человека в космос через 16 лет после разрушительной войны, когда полстраны ещё живёт в землянках? Поехали!

Советский человек жил в режиме подвига. В режиме штурма. Быт был вторичен. Коммуналка, очередь за колбасой, штопаные носки – это всё мелочи, временные трудности на пути к звёздам.

Главное – мы первые. Главное – мы меняем мир. Главное – мы правы. Это давало колоссальное чувство превосходства. Советский инженер в потёртом пиджаке смотрел на сытого американского буржуа не с завистью, а с жалостью. «У тебя есть джинсы и жвачка, но у меня есть мечта. Я строю будущее, а ты просто потребляешь настоящее».

Интернационализм был новой религией. «Русский» растворился в «Советском». Это был великий плавильный котел, круче американского. Грузинские виноделы, польские рабочие, еврейские бухгалтеры, латышские стрелки, украинские шахтёры, узбекские хлопкоробы – все они стали частью единого Советского Народа. Национализм объявили злом. Пещерным пережитком. Человека оценивали не по разрезу глаз, а по отношению к труду и Революции. Это позволило создать уникальное пространство дружбы народов (да, с перегибами, с депортациями, но и с реальным братством).

Советский Союз был империей наоборот – центр кормил окраины, развивал их культуру, строил им школы и больницы. Русские стали донорами для развития других наций, часто в ущерб себе. Но это воспринималось как долг старшего брата.

Но у этой медали была и обратная сторона. Тёмная, как ночь в ГУЛАГе. Строитель будущего забыл про настоящее. Ради светлого завтра мы превратили сегодня в концлагерь. Идея «лес рубят – щепки летят» достигла апогея. Человек стал не просто винтиком, он стал расходным материалом.

Коллективизация сломала хребет крестьянству – самому русскому сословию. Мы построили индустриального гиганта, но убили душу деревни. Мы научили всех читать, но запретили читать то, что не одобрено партией. Мы декларировали свободу, но построили самую тотальную систему контроля в истории.

Главная ошибка Красного проекта была в антропологии. Большевики верили, что человеческую природу можно переделать. Что можно отменить жадность, эгоизм, лень, стремление к частной собственности. Что можно создать «нового человека» – альтруиста, коллективиста, аскета. Они пытались вытравить из нас «мещанина».

Но мещанин выжил. Он затаился. Он надел маску комсомольца, выучил цитаты Маркса, но в душе остался собственником. И как только гайки ослабли, как только железная хватка идеологии разжалась, этот внутренний мещанин вылез наружу и сожрал Великую Мечту. Оказалось, что люди хотят не только строить коммунизм, но и носить джинсы, слушать рок-н-ролл и ездить за границу. Оказалось, что «своя рубашка ближе к телу».

Интернационализм тоже дал трещину. Пытаясь уйти от «русского вопроса», большевики загнали его в подполье. Русским запретили быть русскими, им велели быть просто «советскими», в то время как другие республики активно пестовали свои национальные кадры. Это создало мину замедленного действия. Ощущение обиды. «Мы всех кормим, а нас никто не любит». Когда Союз рухнул, именно этот национализм окраин и растерянность русского центра стали катализатором распада.

Почему Красный код всё-таки велик? Почему мы до сих пор спорим о Сталине до хрипоты?

Потому что это было время Титанов. Время, когда мы реально влияли на судьбу планеты. Полмира смотрело на Москву с надеждой, полмира – со страхом, но никто – с равнодушием. Мы задавали повестку. Мы предлагали альтернативу капитализму – миру эгоизма и наживы.

Советский период оставил нам в наследство не только хрущёвки и заводы. Он оставил нам масштаб мышления. Имперскую (в хорошем смысле) широту. Мы не умеем жить «как Швейцария» – тихо, богато и скучно. Нам нужен космос. Нам нужна сверхзадача. Нам нужно спасать мир. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Этот код записан у нас на подкорке. Когда Вы видите, как Илон Маск запускает ракеты, Вы чувствуете укол ревности. Потому что это должны были быть мы. Космос – это наше. Будущее – это наше.

Когда Вы слышите про социальную справедливость, у Вас сжимаются кулаки. Потому что идея равенства – это наше. Когда Вы смотрите на карту СССР, Вы чувствуете фантомную боль от ампутированных конечностей.

Красный эксперимент провалился экономически. Он проиграл гонку холодильников. Он не смог дать людям комфорт. Но он выиграл гонку смыслов. Он показал, что человек может жить ради чего-то большего, чем его желудок.

Сегодня, когда капитализм зашёл в тупик, когда мир снова стоит на пороге глобального кризиса, идеи справедливости, планирования, общего блага снова становятся актуальными. Может быть, мы просто слишком рано стартовали? Может быть, мы были черновиком?

«Русский значит Советский» – это уже история. Но «Русский значит Строитель Будущего» – это вызов, который всё ещё висит в воздухе. Мы умеем делать невозможное. Мы доказали это. Осталось научиться делать возможное. Делать нормальное. Делать жизнь пригодной для счастья здесь и сейчас, не откладывая его на «после коммунизма».

Соединить драйв 1917-го с комфортом 2026-го. Соединить мечту с реальностью. Байконур с «Икеей». Получится? Если нет – грош нам цена как наследникам тех, кто штурмовал Зимний и космос.

Глава 8. Потеря всего

Представьте себе утро, когда вы проснулись, а гравитации больше нет. Вы встаёте с кровати и взлетаете к потолку. Чашка с кофе висит в воздухе, стул уплывает в окно, а дом, который вы строили всю жизнь, рассыпается на кирпичи и улетает в стратосферу. Нет верха, нет низа, нет опоры. Именно это произошло с нами в 1991 году.

Это был не просто политический переворот. Это был ментальный ядерный взрыв. В одночасье рухнули все несущие конструкции, на которых держалась русская душа тысячу лет. Империя? Распилена на пятнадцать кусков по живым границам. Служивый человек, опора державы, оказался никому не нужен. Офицеры таксовали, инженеры – торговали трусами на рынке, учителя мыли полы у «новых русских». Служба стала позором.

Вера? Церкви открыли, купола позолотили, но Бог, кажется, был слишком занят, разгребая завалы истории. Православие стало модой, обрядом, местом, где братки замаливали грехи между стрелками, но не духовным стержнем.

Красный проект? Великая мечта о справедливом мире оказалась пшиком. Нам сказали: «Всё, во что вы верили 70 лет – ложь. Ленин – гриб, Сталин – тиран, коммунизм – утопия. Вы жили зря». Представьте, каково это – услышать такое в 40, 50, 60 лет? Это как узнать, что твой отец – не герой, а маньяк.

Мы остались голыми на ледяном ветру истории. Без царя в голове, без генсека на трибуне, без бога в душе. Первый раз за тысячу лет у нас не стало общего кода. Не было ответа на вопрос «Зачем мы?». Была только пустота. Звенящая, холодная, страшная. И в эту пустоту хлынул базар.

Девяностые – это время, когда жизнь превратилась в квест на выживание. Правила менялись каждый день. Вчера ты был доцентом кафедры философии, сегодня ты челнок с клетчатой сумкой, набитой китайскими пуховиками. Вчера ты был героем соцтруда, сегодня ты никто, пенсионер, роющийся в помойке. Вчера ты был бандитом, сегодня ты депутат. Социальные лифты сорвались с тросов и летали вверх-вниз, размазывая пассажиров по стенам шахты.

Новой религией стали деньги. Не как инструмент обмена, а как мерило всего. Как единственный способ доказать, что ты существуешь. «Правды нет. Есть цена». Эту фразу можно было выбить на фронтоне Госдумы вместо герба СССР. Совесть? Сколько стоит? Родина? Почём гектар? Дружба? А какой с тебя профит?

Мы учились жить в мире, где человек человеку – волк, конкурент и кормовая база. Мы учились кидать, разводить, отжимать. Мы выучили новые слова: «рэкет», «крыша», «стрелка», «кидалово». Язык Пушкина и Толстого «обогатился» феней и рыночным сленгом.

В этом хаосе родилась новая идентичность – «Новый Русский». Малиновый пиджак, золотая цепь толщиной в палец, шестисотый «Мерс». Это была карикатура, гротеск, но это была единственная модель успеха. «Он смог». Он поднялся. Он хапнул. Неважно как – украл, убил, перепродал. Важен был результат. Успех любой ценой стал главной заповедью. Не быть лохом. Не быть бедным. Бедность стала не просто состоянием кошелька, она стала стигмой. Позором. Приговором: «Ты не вписался в рынок».

Мы травмированы этими годами. Глубоко, на уровне ДНК. Посмотрите на нас сегодня. Почему нам так стыдно быть бедными? Почему мы покупаем айфоны в кредит, когда едим «Доширак»? Почему мы строим дворцы за трёхметровыми заборами?

Потому что мы помним 90-ые. Мы помним тот животный страх остаться без куска хлеба. Мы помним унижение, когда интеллигентные люди стояли в переходах, продавая старые книги. Мы боимся вернуться туда. Мы компенсируем этот страх вещами, брендами, понтами. «Смотрите, я не лох! У меня есть деньги! Я в безопасности!».

И одновременно нам страшно быть богатыми. Потому что в 90-ые богатство означало мишень на лбу. Богатых взрывали в лифтах, расстреливали в машинах, закатывали в бетон. Мы уверены: большие деньги – это большое преступление. Честным трудом не заработаешь. Если ты богат – значит, ты вор или бандит. Значит, тебя надо раскулачить.

Этот шизофренический разрыв – «хочу денег, но ненавижу богатых» – рвёт нашу психику до сих пор. Мы хотим капитализма в потреблении, но социализма в распределении.

Поколение, выросшее в 90-ые, – это поколение без стержня. «Пепси, пейджер, МТV». Нам предлагали суррогаты.

Либерализм? Красивые слова про свободу и демократию, которые на деле обернулись разграблением заводов и расстрелом парламента. Для большинства русских слово «либерал» стало ругательством, синонимом предателя и вора. Гайдар и Чубайс стали антигероями фольклора.

Национализм? Попытка найти врага (кавказцев, евреев, мигрантов) и свалить на него все беды. Это работало на улицах бедных районов, в скинхедских бандах, но не могло стать идеей для огромной многонациональной страны.

Ностальгия? Мы начали тосковать по СССР, как по потерянному раю. По стабильности, по колбасе по 2,20, по чувству защищённости. Но вернуться было нельзя.

Вакуум так и не был заполнен. Мы просто привыкли жить в нём. Привыкли к цинизму. Привыкли не верить никому – ни власти, ни оппозиции, ни церкви, ни телевизору. «Не верь, не бойся, не проси». Тюремная заповедь стала национальной идеей.

Мы стали индивидуалистами поневоле. «Каждый сам за себя». «Моя хата с краю». Выживание разорвало общество на атомы. Сосед перестал быть другом, он стал потенциальной угрозой. Подъезды обросли железными дверями. Окна – решётками. Души – бронёй.

Но именно в этом аду 90-ых закалился новый характер. Русский человек оказался невероятно живучим. Адаптивным. Мы научились вертеться. Мы освоили рынок за пять лет – путь, который Запад проходил столетиями. Мы научились торговать, строить бизнес, ездить за границу, учить языки. Мы перестали быть инфантильными «совками», ждущими подачек от государства. Мы поняли: никто нам ничего не должен. Хочешь жить – умей вертеться.

Из 90-ых вышли не только бандиты и олигархи. Оттуда вышли предприниматели. Люди, которые создали «Яндекс», «ВК», магазины и банки. Люди, которые построили новую экономику на руинах старой. Это было время дикой энергии. Время возможностей. Время, когда пастух мог стать банкиром. Да, это была «дикая охота». Кровавая, грязная, бесчестная.

Но мы выжили. Мы прошли через распад и не распались окончательно. Мы прошли через нищету и не одичали (ну, почти). Мы сохранили страну, пусть и в урезанном виде.

90-ые – это наша коллективная травма. Но травма – это тоже опыт. Опыт жизни без иллюзий. Опыт свободы, которая может быть страшнее тюрьмы. Теперь мы знаем цену деньгам. И цену словам. Мы стали циничнее, злее, но и трезвее. Мы больше не верим в сказки про коммунизм или про добрый Запад. Мы верим только в себя и в своих близких. В свой клан. В свою семью.

Это узкий круг. Слишком узкий для великой страны. Но это фундамент, на котором можно строить дальше. Главное – перестать бояться своей тени. Перестать стыдиться бедности и богатства. Перестать жить прошлым.

90-ые закончились. Пора выходить из режима «выживания» и переходить в режим «жизни». Пора снимать решётки с окон. Хотя бы ментальные.

Глава 9. Русский как телезритель

Щёлк. Вспышка синего света разрезает полумрак гостиной. Слышите этот едва уловимый гул трансформатора? Это звук новой эпохи. Забудьте про свинцовые пули, летящие сквозь тонированные стёкла «девяток», и про запах горелого спирта в ларьках. Дикая охота девяностых закончилась. Звери устали, насытились, зализали раны и расползлись по норам, которые теперь называются «таунхаусами».

Наступили «тучные нулевые». Время, когда в воздухе запахло свежим ламинатом, натяжными потолками, дорогим автопарфюмом и турецким «олл-инклюзивом». Из земли забил чёрный фонтан, цены на нефть поползли вверх, как столбик термометра в лихорадке, и на иссушенную, измученную страну пролился золотой дождь. Мы выдохнули. Мы впервые за долгие годы почувствовали, что не бежим от тигра, а сидим в тёплой пещере. И в центре этой пещеры, на самом почётном месте, вместо очага воцарился новый Бог. Огромный, плоский, мерцающий. Плазменный телевизор.

Код телезрителя загрузился в нас незаметно, пока мы жевали попкорн и запивали его импортным пивом. Механика была идеальной. Человеку, измотанному десятилетием выживания на базаре, больше не хотелось принимать решения. Решения – это боль. Это ответственность. Это риск проиграть всё. Человек хотел комфорта. Он хотел делегировать свою тревогу кому-то другому. И экран любезно предложил свои услуги.

Телевидение нулевых перестало быть просто средством информации. Оно стало индустрией смыслов. Огромной, сверкающей фабрикой, где из пикселей, звуковых эффектов и правильных ракурсов варили новую национальную идентичность.

Вы приходили с работы – из офиса категории «Б», где весь день перекладывали бумажки или продавали кредиты, – снимали тесные туфли, падали на мягкий диван, купленный в «Икее», и нажимали кнопку на пульте. Всё. Реальность оставалась за дверью. Начинался сеанс.

Раньше смысл нужно было выстрадать. Добыть в бою. Вычитать между строк у запрещённых писателей. Теперь смысл можно было просто купить, как тариф у сотового оператора. Паутина значений, в которой мы барахтались, вдруг обрела чёткую структуру прайс-листа.

Пожалуйста, выберите свой пакет. Пакет «Ностальгия Премиум». Старые советские фильмы в цвете, песни о главном, добрые лица актёров, которых уже нет в живых. Внушение простое: мы – наследники великой империи, наше прошлое свято, там была любовь и стабильность. Вы плачете под «Иронию судьбы», и Ваша душа чувствует сопричастность к чему-то вечному.

Пакет «Патриот Базовый». Криминальные сериалы про ментов, которые бьют морды бандитам, пьют водку из гранёных стаканов, но всегда стоят за правду. Новости, где ведущий с металлическими нотками в голосе сообщает, как Россия встаёт с колен и как мы утёрли нос Западу. Вы чувствуете гордость. Ваша страна сильна.

Пакет «Гламур VIP». Фабрики звёзд, ледовые шоу, светская хроника, золотые унитазы Рублёвки, силиконовые губы и бесконечный, ослепительный праздник. Внушение: успех – это когда ты в телевизоре. Потребляй. Соответствуй. Завидуй.