Русский значит...

Русский значит...

Предисловие

Заснеженные пространства нашей необъятной земли, кажется, были созданы специально для того, чтобы в них можно было легко затеряться. Стоит человеку выйти зимним вечером из тёплого дома, шагнуть за околицу или свернуть с освещённого городского проспекта в глухой двор – и всё, он один на один с бесконечностью. В такие минуты, когда под ногами скрипит наст, а наверху в небе равнодушно мерцают ледяные звёзды, всякий из нас хоть раз задавал себе этот странный, обжигающий морозным воздухом вопрос. Кто мы такие на этой земле? Вопрос этот – не праздная философская забава для сытых умов, не застольная беседа, когда чай уже выпит и делать больше нечего. Это вопрос подлинного выживания, граница между жизнью и смертью самого духа. Народ, забывший или так и не отыскавший ответа на него – это уже не народ. Это просто население. Послушная, рыхлая толпа, текущая по улицам, словно песок сквозь пальцы истории. Такую толпу можно легко обмануть яркими стекляшками, можно продать подороже на ярмарке тщеславия, можно растворить без остатка в чужих обычаях и чужих словах, так что и памяти о ней не останется.

Каждое время приносит свои болезни и свои лекарства, но наша эпоха в этом смысле поистине небывалая. Мы живём в удивительный век, когда у человечества вдруг нашлись ответы на все мыслимые загадки мироздания. В кармане у каждого лежит гладкая, холодная шкатулка – стоит провести по ней пальцем, и всемирная информационная паутина послушно выдаст любую тайну. Можно узнать, каков точный вес сердца синего кита, бьющегося в океанской толще. Можно в ту же секунду выяснить расстояние до самой далёкой галактики, посмотреть, как рождаются сверхновые звёзды или как устроена кровеносная система муравья. Сеть знает всё. Она помнит все даты, все имена, все рецепты и маршруты. Но спросите у этой всевидящей машины о самом главном. Спросите её, кто мы такие. Машина выдаст миллион страниц, словарных статей и пустых рассуждений, но за ними будет стоять лишь глухая, оглушительная пустота. В этой пучине всезнания мы умудрились потерять самих себя.

Произнесите это слово вслух: «русский». Прислушайтесь, как оно звучит. Оно падает тяжело, как медный колокол, и эхо от него расходится долго, тревожа какие-то самые древние, дремучие слои памяти. Слово это сегодня вызывает странную, болезненную дрожь. В нём одновременно сливаются и величайшая гордость, от которой перехватывает дыхание, и внезапный, мучительный стыд, заставляющий отводить глаза. Это явный, безошибочный симптом жестокой болезни – разорванной идентичности. Мы гордимся победами, от которых содрогался мир, гением наших писателей и композиторов, нашим умением стоять насмерть там, где другие сдаются. И тут же спотыкаемся о собственную неустроенность, о вечную нашу привычку ломать собственную жизнь об колено, о грубость и неумение сберечь самое простое человеческое тепло. Мы словно смотрим в треснувшее зеркало, где лицо искажено, перерублено надвое, и никак не можем понять, какая из половин настоящая.

Человек не может долго выносить такой внутренней муки. И потому он судорожно тянется к готовым ответам, к старым платьям, висящим в историческом шкафу. Благо, их там накопилось изрядно. Но вот беда – ни один из этих нарядов больше не приходится впору.

Мы говорим: мы православный народ, Третий Рим, хранители истинной веры. Звучит величественно. Но посмотрите правде в глаза. Крестики носим, куличи весной святим, а в храм заходим разве что свечу поставить перед трудным делом, да и то – как в небесную канцелярию, ради удачи. Тропа к церковному порогу заросла травой повседневной суеты, и вера для большинства стала лишь красивым обрядом, привычкой, лишённой живого внутреннего огня. Этот ответ больше не держит здание.

Тогда мы примеряем другой наряд, кроенный совсем недавно из кумачовой ткани. Мы говорим: мы советские люди, наследники великой империи, победившей фашизм и покорившей космос. В этом много правды и много боли. Тот фундамент действительно был крепок. Но Советского Союза больше нет. Он ушёл под воду, как легендарный град Китеж, оставив на поверхности лишь круги воспоминаний да старые песни. Строить будущее на ностальгии по исчезнувшему государству – занятие столь же бесплодное, как попытки согреться у нарисованного очага. Призрак красной империи бродит среди нас, но в него уже нельзя вдохнуть новую жизнь.

Остаётся последнее прибежище, самое древнее и, пожалуй, самое обманчивое – кровь. Мы пытаемся измерить русскость расовым аршином. Но русская равнина – это исполинский плавильный котел, в котором столетиями кипели и перемешивались судьбы, племена и языки. Здесь течёт и славянская, и татарская, и финно-угорская, и Бог весть ещё какая кровь. Попытаться вычленить здесь «чистую» породу – значит не понимать самой природы нашего существования. Русским становился всяк, кто принимал эту землю, её язык и её тяжелую судьбу как свою собственную. Генетика здесь молчит, она не умеет объяснять дух. Ни один из этих готовых, снятых с полки ответов не способен исцелить нашу расколотую душу.

И вот мы стоим посреди мира с пустыми руками и молчим. А этот смысловой вакуум гораздо опаснее, чем может показаться на первый взгляд. Природа, как известно, не терпит пустоты, а уж человеческая природа – тем более. Представьте себе квартиру, хозяин которой забыл запереть дверь и ушёл в долгие раздумья. Дверь приоткрыта. Как Вы думаете, долго ли она простоит пустой? Совсем скоро в неё войдут без стука. И войдут не благородные гости. Сначала проскользнут ушлые торговцы вниманием – маркетологи, которые быстро объяснят, что счастье измеряется исключительно маркой приобретённой вещи. За ними бесшумно вкатятся холодные, бездушные математические алгоритмы – эти новые бесы современности, счетоводы человеческих душ. Они заботливо подсунут нам именно те картинки, те страхи и ту ненависть, которые заставят нас бездумно кликать по стеклу, продавая своё время и свою волю. А следом потянутся и чужие идеологии, чужие смыслы, переодетые в блестящие одежды прогресса.

Если мы сами не выберем, кто мы такие, этот выбор за нас сделают другие. Нас опишут, классифицируют, повесят бирку и положат на нужное поле на карте в чужой игре. Бесхозный народ – это сырьё для чужих проектов. Это страшная участь, и именно она сегодня стоит у нашего порога, тихо дыша в замочную скважину.

Всё проходит. Время летит, эпохи сменяют одна другую, империи рушатся и возводятся вновь, но та основа, на которой мы стоим, должна быть найдена заново. Иначе не выстоять. Книга, которую Вы сейчас читаете – это не попытка спустить сверху очередной указующий перст. Это не манифест, не свод строгих правил и не пышный политический лозунг, от которых все и так уже порядком устали. Лозунги выцветают на солнце за один сезон.

Эта книга – попытка тихого, пристального поиска. Попытка нащупать живой ответ, вырастающий не из министерских кабинетов, а снизу, из самой глубины нашей обыденной жизни, из кухонных разговоров, из дорожных раздумий под стук вагонных колёс, из того неуловимого чувства, которое возникает, когда смотришь на осенний лес или слушаешь завывание метели за окном. Нам предстоит найти не идеологию. Нам нужно отыскать код.

Он существует, этот русский код. Он скрыт в языке, в нашей привычке к непредсказуемости, в нашей тоске по абсолютной справедливости, в том странном и прекрасном способе, которым мы любим и ненавидим. Он работает тихо, почти незаметно. Так ровно и неумолимо гудит под крышкой вычислительной машины современный кремниевый процессор – его не видно глазу, он не издаёт громких звуков, но именно он заставляет работать весь огромный сложный механизм. Пора снять крышку. Пора вглядеться в то, что заставляет наши сердца биться в одном, ни с чем не сравнимом ритме. Присядьте, скиньте дорожный плащ, придвиньте лампу поближе. Дорога предстоит долгая, но путь этот нам необходимо пройти вместе.

Глава 1. Русский значит…

Произнесите ещё раз это короткое, обманчиво простое слово. Русский. Словно скользишь по гладкому льду, и вдруг – обрыв. Оно застревает в горле странным комом, впивается в гортань жёсткой рыбьей костью. В нём слышится тяжесть гранитных набережных Невы, свист разбойничьего кистеня на лесной дороге, гул церковного колокола в провинциальной глуши и холодный металлический лязг танковых траков. Огромное, неподъёмное, звенящее многовековой славой – и вдруг, если всмотреться в самую его сердцевину сегодня, до пронзительного ужаса пустое. Мы повторяем его, как заклинание, забыв древний язык, на котором оно было составлено.

Соберите под одной крышей десяток неглупых, читающих людей нашего века. Посадите их за один стол. Задайте им этот, в сущности, невинный вопрос. Что значит быть нами? Вы увидите, как немедленно закипит самовар человеческих страстей. Лица покраснеют, в ход пойдут аргументы от Рюрика до последних биржевых сводок. Каждый будет страстно, до хрипоты, с каким-то мстительным наслаждением отстаивать свою личную, выстраданную правду. И каждый в своём священном ослеплении будет абсолютно, безнадёжно глух к соседу. Они будут смотреть прямо в глаза друг другу – и не видеть. Они будут говорить на одном языке – и не понимать ни единого звука.

Это застольное побоище – уже не просто дружеский спор. Это точная, пугающая метафора нашего нынешнего расшатанного Отечества. Мы в точности похожи на исполинский, наделённый от природы чудовищным талантом оркестр, из которого посреди концерта внезапно сбежал дирижёр. Инструменты остались. Навык никуда не делся. Но скрипки в первых рядах истошно, с надрывом тянут тяжёлый надгробный марш по утраченному величию. Медные трубы на балконе яростно надрываются в победной реляции неизвестно кому. А барабаны в глубине сцены, не желая знать никаких нот, исступленно бьют лихую кавказскую лезгинку. Шум стоит до небес. Стены дрожат. Но в этом дьявольском шуме внимательное ухо легко различит леденящую смысловую тишину. Музыки больше нет.

Вглядитесь в лица тех, кто пытается сегодня выкрикнуть свой ответ сквозь этот оркестровый гул. Вот один ударяет по столу костяшками пальцев. Его лицо сурово, душа застёгнута на все пуговицы внутренней дисциплины. Для него русскость всегда была и остаётся неразрывно связанной с понятием службы. Служить государю, порядку, идее, великой неповоротливой системе – вот наш единственный истинный удел, говорит он. Этот архетип выкован топорами петровских плотников и намертво скреплён сургучом бесчисленных канцелярий. Человек здесь – не мера всех вещей, а деталь. Винтик грандиозного государственного механизма. И даже если имперский корабль даст смертельную течь, даже если капитан давно сошёл с ума, а компас сгнил – этот человек будет стоять по колено в ледяной воде, смолить пробоину и с мрачной гордостью тонуть вместе с палубой. Государство для него – божество. Без него мы песчинки на ветру.

Но тут вскакивает другой. Он смеётся над первым почти с презрением. Какая система? Какие циркуляры и кабинеты? Русская душа, по его твёрдому разумению – это дикая азиатская воля. Бескрайняя, заметеленная степь, не знающая ни заборов, ни межевых столбов. Воля, в отличие от скучной европейской свободы, не требует конституций и параграфов. Она требует размаха. Закон написан исключительно для того, чтобы русский человек проявил чудеса изобретательности, его обходя. Знаменитое наше житейское правило «категорически нельзя, но если очень хочется, то, разумеется, можно» – вот тайный девиз этой неукротимой породы. Гнать экипаж по встречной полосе сквозь туман. Спустить нажитое состояние в один вечер ради прихоти. Поставить на кон саму жизнь ради одного только обжигающего глотка беспредельной свободы. Хаос и бунт им ближе, роднее и понятнее любого правильного чертежа.

А в самом темном углу, опершись подбородком на худую ладонь, сидит третий. Глаза его тусклы, в них плещется вековая скорбь. Для него истинно русский – тот, кто безмерно страдает. Это возведённая в абсолют, отточенная до блеска тоска. Своего рода сакральный мазохизм. Такой человек воспринимает боль как единственную аутентичную форму существования, а радость – как досадную пошлость, недостойную мыслящего ума. Наш герой может часами сидеть на краю чёрного обрыва, свесив ноги в абсолютный мрак, долго и сосредоточенно вглядываться в бездну – и искренне, по-детски ждать, что бездна вдруг проявит человеческое радушие и угостит его крепким кофе. Национальная тоска становится для него своеобразным панцирем, щитом от любых активных действий. Пока он красиво страдает, он чувствует свое превосходство над суетным миром.

И ведь фокус в том, что каждый из этой странной троицы по-своему прав. В каждом из нас густо намешано и чиновничье подобострастие перед силой, и отчаянная разбойничья удаль, и тяжёлая, как предгрозовое небо над просёлком, хандра. Беда в том, что, лишённые связующей нити, растащенные по разным углам уставшего сознания, эти черты дают в сумме лишь разрушение.

А теперь оглянитесь на миг за пределы наших застав. Посмотрите, как живут и мыслят иные народы. Остановите на мокром парижском бульваре француза. Он, лукаво сощурившись, без малейшей запинки определит себя через вкус к жизни, свободу мысли и генетическую память о баррикадах. Спросите обитателя заокеанских штатов, выросшего на бензиновых парах и голливудских сказках. Он тотчас вынет из кармана ясный, как серебряная монета, ответ: успех, личный закон, священное право самому ковать своё процветание. Подойдите к сыну Поднебесной – и за его сгорбленной спиной неслышно, но грозно встанут пять тысяч лет гармонии, долга и сыновней почтительности к предкам. Они могут жестоко ошибаться. Они могут казаться нам смешными в своём наивном высокомерии. Но у каждого из них внутри встроен твёрдый, работающий компас. У них есть чеканная формула, с которой они выходят в мир. А когда мы, расправив плечи, пытаемся с вызовом посмотреться в их полированные зеркала – мы не видим своего отражения. Лицо плывёт. Тишина в ответ бьёт по ушам больнее хлёсткой пощёчины.

Многим отчего-то кажется, что этот наш внутренний сквозняк, этот зияющий смысловой вакуум – и есть высшая форма подлинной свободы. Мол, не скованные догмами и правилами, как эти скучные бюргеры, мы летим в пустом холодном пространстве, открытые всем космическим ветрам. Какая наивная, какая непростительно жалкая ошибка.

Вакуум никогда не остаётся пустым надолго. Законы духовной физики не знают жалости и не берут взяток. Природа питает непреодолимое отвращение к пустоте. Если хозяин оставил свой дом без присмотра, беспечно забыв врезать надёжный замок и отправившись на поиски абстрактной истины, внутрь непременно заползут хищные чужаки. Незапертая душа становится проходным двором для бродячих собак.

Мы стали уязвимы, как никогда прежде. Мы сами, добровольно, с каким-то радостным идиотизмом превратились в бездушные пластмассовые флеш-накопители электронной памяти. Отформатированные, девственно чистые, жаждущие информации устройства. И любой случайный прохожий, любой заморский алгоритм, любая хитроумная корпорация может вставить нас в свой порт и записать свой собственный, чужеродный код.

На нас, лишённых собственной корневой защиты, легкомысленно открытых всему сияющему и иностранному, с пугающей методичностью записывают чужие вирусы. И мы принимаем их за чистую монету. Нам умело вживляют чужие страхи о спасении климата, когда у нас самих полстраны тонет в весенней распутице. Нам прививают чужие идеалы картонного потребления, уверяя, что количество вещей в шкафу тождественно количеству счастья в крови. Нам впрыскивают чужие пороки, выдавая их за венец интеллектуального раскрепощения. Мы глотаем эту отраву, даже не пытаясь распробовать её на вкус.

Состояние этого губительного вакуума коварно именно тем, что изнутри он совершенно не похож на звенящее безмолвие. Он замаскирован под оглушительный информационный рыночный гвалт. С утра до ночи экраны в наших руках кричат, поют, пляшут, пугают и развлекают. Мы вбираем в себя этот цветастый мусор без разбору, и этот вечный шум глушит последнюю, самую слабую способность к критическому рассуждению.

Человек, не имеющий внутри твёрдого ответа на вопрос о своём подлинном предназначении, делается катастрофически податлив. Он мягок, как согретый в ладонях воск. Из него при должном умении можно вылепить решительно что угодно. Из него делают покорного, безупречного потребителя блестящей мишуры, спускающего последние деньги на символы мнимого статуса. Его легко превратить в озлобленного разрушителя собственных старинных святынь. Из него мастерят идеального, слепого исполнителя чужой политической воли. Нас можно разобрать на запчасти, как сломанный заводной механизм, и собрать заново по чужому заграничному чертежу. И мы, в своём неведении, ещё и поблагодарим за оказанную честь.

Вот в чём кроется подлинный, не выдуманный писателями трагизм нашего нынешнего положения. Болезнь зашла глубоко, лихорадка уже туманит национальный разум, бросая нас то в жар имперского величия, то в холод самоуничижения. Но пока больной чувствует эту тупую, ноющую боль – он жив. Это замешательство, эти кухонные споры до хрипоты, это чувство, что всё идёт не так – верные признаки того, что сердце всё ещё бьётся.

Глава 2. Потерянные смыслы

Как же вышло, что мы оглохли к собственной мелодии? Ответ кроется не в чьём-то злом умысле, а в самом духе нашего суетливого времени. Мы незаметно для себя вступили в эпоху страшной, разрушительной смысловой инфляции. Подобно тому, как бумажные ассигнации, когда печатный станок работает без удержу днём и ночью, стремительно теряют свою ценность и превращаются в труху, так и смыслы обесценились от своего неисчислимого множества. Их стало слишком много. Они кричат с каждого угла, мерцают на светящихся экранах, продаются по сходной цене в любой книжной лавке. Высокие слова затёрлись до дыр, великие идеи измельчали и превратились в словесный мусор. В прежние времена глубокая мысль ценилась на вес золота, передавалась из уст в уста, за неё шли на каторгу и на эшафот. Нынче же всякий некогда великий смысл стал похож на вчерашнюю бульварную газету – ту самую, пропахшую дешёвой типографской краской, в которую базарная торговка равнодушно заворачивает жирную солёную селёдку. Прочёл, вытер жирные пальцы, да и бросил под ноги.

А ведь ещё двести лет назад, в эпоху медленную и патриархальную, такой болезни попросту не существовало. Мироздание стояло крепко, как дубовый сруб. У человека был один-единственный, ясный и незыблемый смысл существования, прошивавший всю его жизнь от купели до погоста. Этот смысл спускался с самых небес. Вера давала ответ на вопрос о вечности, а государева воля и строгий уклад определяли место всякого на этой земле. Пахарь шёл за плугом, солдат стоял в строю, священник служил обедню, государь нёс тяжесть короны. Небо было крышей, земля – опорой. В этой суровой, а порой и жестокой простоте не оставалось ни малейшей щели для того, чтобы мучиться модным нынче недугом – поиском собственной идентичности. Жизнь могла быть беспросветно тяжёлой, голодной, страшной, но она никогда не была бессмысленной. Крест на груди был не ювелирным украшением, а тяжёлым, надёжным якорем, удерживавшим корабль человеческой души в любой житейский шторм.

Когда этот древний уклад рухнул, похоронив под своими обломками старую империю, на залитом кровью пустыре был воздвигнут новый исполинский проект. Советское государство огнём и железом выковало свой, невиданный доселе большой смысл. Он был жесток, он требовал отречения от прошлого, он брал в залог человеческие жизни целыми миллионами. Но он давал нечто грандиозное взамен. Он давал железобетонное «зачем». Человек, стоявший по колено в ледяной грязи на строительстве Днепрогэса или замерзавший в сибирской тайге, точно знал, что его пот и мука не напрасны. «Мы строим светлое будущее», – стучало в миллионах сердец. Жизнь оставалась неимоверно тяжёлой, быт – скудным, но она была пронизана насквозь жгучим, ослепительным светом великой цели. Огромный красный локомотив летел сквозь историческую метель, и каждый истопник верил, что в конце пути непременно покажется солнце. Это был смысл размером с целую вселенную.

Но и эта эпоха подошла к своему неумолимому финалу. Рухнули красные знамёна, остановились часы на башнях больших нарративов. После крушения начала девяностых годов образовалась звенящая, холодная брешь. На место колоссального общего дела не пришло ничего соразмерного. Старые боги были сброшены с пьедесталов, а новых не завезли.

И тогда наступило наше время. Эпоха микросмыслов. Душа, по самой природе своей выкроенная для полёта и империи, вдруг оказалась заперта в тесной клетке бытового эгоизма. Великие стройки сменились строительством так называемого личного бренда – пустой звенящей раковины тщеславия. Мечты о покорении космоса сжались до размеров двадцатилетней ипотеки за бетонную ячейку на окраине мегаполиса. Стремление к совершенству духа подменили одержимостью плотью – бесконечным тяганием тяжестей в залах, где стены обиты зеркалами, чтобы человек мог без конца любоваться своим одиночеством.

Произошла страшная, непоправимая вещь. Человек раздробился. Он разбился на тысячи мелких, острых осколков. Наш огромный народ, некогда способный двигать горы единым плечом, превратился во множество обособленных частиц, мечущихся в пустоте. Это классическое броуновское движение – суетливое, непрерывное, хаотичное мельтешение миллионов единиц, которые то и дело сталкиваются друг с другом, отскакивают, высекают искры раздражения, но не создают никакой прочной, осязаемой материи. Движения много, а пути нет. Энергия расходуется на взаимное трение, уходя в свисток мелких обывательских страстей.

Довершили этот распад новые технологии, сотворившие невидимые, но прочные стеклянные стены между людьми. Информационные пузыри окончательно лишили нас роскоши общего языка. Ещё недавно люди спорили, но читали одни и те же книги, смотрели одни и те же передачи, стояли на одной земле. Сегодня Вы можете годами жить на одной лестничной клетке с соседом, здороваться по утрам, но обитать в совершенно разных вселенных. Договариваться о будущем можно только при наличии общего фундамента, общей картины мира. А её больше нет. У каждого в кармане светится свой собственный иллюзорный мир. Скоротечные вестники из разнообразных телеграм-каналов ежедневно кроят реальность под вкус конкретного потребителя. У каждого образовалась своя уютная, изолированная от чужих ветров «правда». Миллионы людей сидят, уткнувшись в холодные стёкла экранов, и поглощают только то, что гладит их по шерсти, что подтверждает их собственные страхи и предрассудки. Возникла Вавилонская башня нового типа – не каменная, а цифровая, где все говорят одновременно на максимальной громкости, но никто не слышит соседа на расстоянии вытянутой руки.

А ведь человек – существо стайное. Одиночество для него губительно. Стоя на семи ветрах беззащитной, без этого могучего, спасительного слова «мы», без чувства локтя и общей судьбы, человеческая душа начинает завывать от тоски, как брошенный в зимнем лесу пёс. И чтобы заглушить этот страшный внутренний вой – невыносимый вой по утраченной общности, – человек бросается в любые, даже самые грязные объятия. В отсутствии здорового ядра нации люди с пугающей лёгкостью прибиваются к сектам, отдают умы и сбережения шарлатанам, вступают в радикальные движения, сбиваются в стаи конспирологов и кликуш. Потерянному одиночке решительно всё равно, во что верить – в плоскую землю, в тайные правительства или в скорый конец света. Ему нужен не свет истины, ему нужен жар чужого плеча рядом. Только бы не оставаться одному. Только бы заглушить этот разъедающий грудь вопрос: «Кто я такой?».

И тут во весь свой исполинский рост встаёт главный, самый горький парадокс нашего времени. Парадокс свободы. Пожалуй, за всю долгую, кровавую и прекрасную историю нашей родины мы ещё никогда не были столь свободны, как сегодня. Никто не стоит над душой с кнутом. Ни суровый царь, ни бдительный жандармский офицер, ни всемогущий генеральный секретарь партии с толстым красным карандашом, ни строгий приходской священник не диктуют, какие книги читать, в какие одежды рядиться, кого любить и о чём петь. Перед нами раскинулось бескрайнее поле абсолютной, ничем не скованной воли. Казалось бы – вот он, рай на земле, вдыхай полной грудью.

Но эта бездонная свобода таит в себе страшную западню. Когда тебе дозволено быть решительно кем угодно, когда никакая внешняя сила не формирует твои рамки, ты сталкиваешься с необходимостью лепить себя сам. А это требует колоссального, нечеловеческого напряжения душевных мускулов. И потому абсолютная свобода обернулась для многих трагедией. Возможность «быть кем угодно» на деле с лёгкостью оборачивается кошмаром «быть никем». Размытое пятно вместо портрета. Зеркало, в котором нет отражения, потому что свету не за что зацепиться.