Мой криминальный музей

28 ноября 1885 года господин Кюн внезапно умер в моём бывшем кабинете на набережной Орфевр. Его секретарь Мартини принёс госпоже Кюн скорбную весть; исполнив эту тяжёлую обязанность, он велел положить тело своего покойного начальника на носилки, и агенты Гайярд, Демужео, Жом, Лендас, Обермейер и Россиньоль перенесли его к несчастной вдове, которая одна познала страдания этой новой жертвы муниципальной полиции.

После этой смерти моя дружеская переписка была изъята, поскольку мой почтенный преемник тоже обладал даром вызывать неудовольствие; его награда, заслуженная благодаря ранениям, полученным на военной службе, во время которой он лишился левого предплечья, заставляла бледнеть некоторые красные ленточки, полученные без заслуг, по протекции. Этот однорукий человек показывал им, как он служил своей стране.

После смерти Кюна его кабинет и служебные помещения вновь были разобщены, и лишь в апреле 1888 года господин Горон снова получил их в своё распоряжение.

Не знаю, какая судьба была уготована предметам, составляющим мою коллекцию, но я намерен обеспечить им будущее, поскольку твёрдо решил передать их либо в зал антропологии, либо в музей государственных служб, который предполагается создать во Дворце свободных искусств.

Господин Гийо, следственный судья, моралист и историк, в своей хорошей и прекрасной книге «Страдающий Париж» уже потребовал сосредоточить в одном месте вещественные доказательства, представляющие научный и судебный интерес.

«Судебные чиновники и врачи, — писал он, — нашли бы там сведения, исследования и материалы для сравнения, которые помогли бы им разобраться в деле, избежать ошибок в аналогичных случаях и дали бы им весьма точные данные по множеству уже исследованных вопросов».

Что касается фотографий убийц и их жертв, которые вам предстоит увидеть, дорогие читатели, то большинство из них уже появлялось в приёмных наших ежедневных газет, в иллюстрированных изданиях и в волшебных фонарях, установленных на общественных улицах. Музей Гревен выставляет восковые изображения Кампи, Гамаю и часовщика Пеля; там даже отведено место волнующей сцене, в которой бригадир сыскной полиции Россиньоль, хотя и получив несколько ножевых ранений, всё же задерживает анархиста Дюваля, ограбившего и поджёгшего особняк госпожи Мадлен Лемер.

Среди остальных персонажей многие умерли, а живые принадлежат к категории неисправимых рецидивистов, постоянных обитателей центральных тюрем. Я назову только наиболее примечательных.

А теперь, завершая этот ретроспективный обзор, я начинаю описание моего криминального музея с уменьшенного воспроизведения любительской фотографии, изображающей старый Малый паркет.

Ночью 23 мая 1871 года Париж горел: огромные языки пламени, клубясь в небе, багровили горизонт и окрашивали воды Сены в кровавый цвет. Казалось, в этом всеобщем пожаре огонь заменил собой солнце.

Старый Малый паркет. (Оригинальная иллюстрация)

Среди огромных очагов пожара обрушивались кровли и купола Тюильри, дворца Почётного легиона, Счётной палаты, Государственного совета, Депозитной и ссудной кассы, Министерства финансов и Хлебного амбара, время от времени производя грохот, подобный раскатам грозы.

С факелами в руках отряды поджигателей, прежде чем предать огню эти дворцы и памятники, тщательно и методично обмазывали их керосином. Из недоверия к другим они сами впрягались в тяжёлые повозки, нагруженные просеренными фитилями и бутылями с минеральными маслами.

Утром 24 мая Дворец правосудия, резиденция префекта полиции и её пристройки, называемые поджигателями и поджигательницами «ящиком для любопытных»1, постигла та же участь, и лишь чудом Сент-Шапель устояла среди развалин.

В третий раз (1618—1776—1871) архивы старого Дворца, равно как и архивы префектуры полиции, были уничтожены. Распорядители этих разрушений, желая одним ударом уничтожить административные и судебные досье своих сообщников, прошлись пропитанными горючим и подожжёнными губками по сведениям об их прошлом, которые должны были изобличить их как настоящих преступников, ибо некоторые деяния Коммуны не имеют ничего общего с политикой и по праву принадлежат к области уголовных преступлений.

После бедствий войны и разрушений Коммуны принялись временно устранять ущерб, причинённый пожарами, чтобы безотлагательно разместить необходимые службы.

Фотография старого Малого паркета, отпечатанная, как и две следующие, примерно в двадцати экземплярах, показывает облик этого здания не сразу после 24 мая 1871 года, а в 1880 году, когда оно должно было вскоре исчезнуть, уступив место новым постройкам.

Судебные чиновники и посетители входили в старый Малый паркет через каменную пятиугольную башенку, примыкавшую к довольно внушительному фасаду в стиле Людовика XIII; эта башенка имела всего один этаж, была покрыта шифером, а на её стороне, параллельной стене, к которой она примыкала, были прорезаны два небольших круглых оконца. У заключённых и их конвоиров был особый вход, выходивший во двор Сен-Мартен напротив Депо. Кабинеты судей и заместителей прокурора были тесными, лишёнными дневного света, а тёмные, плохо освещённые коридоры позволяли обвиняемым переговариваться, переписываться и совершать побеги.

Новое помещение Малого паркета, более удобное, всё ещё недостаточно и несовершенно для многочисленных дел, требующих быстрого исполнения, которыми он занимается ежедневно. Теперь оно непосредственно соединено с Депо.

Депо представляет собой огромную тюрьму, подведомственную префектуре полиции. Оно устроено под подвальными этажами зданий суда присяжных и служит преддверием других тюрем; в него могут помещаться лишь лица, временно взятые под стражу, которые все без исключения обязаны в течение сорока восьми часов предстать перед следственными судьями, состоящими при Малом паркете. Их подвергают краткому допросу заместители прокурора, которые от имени прокурора Республики вправе освобождать их, но не имеют права распоряжаться об их переводе в следственную тюрьму Маза. Только судьи уполномочены подписывать приказ о заключении под стражу. С этого момента обвиняемый поступает в их распоряжение; так начинается предварительное заключение. Поэтому необходимо, чтобы судебные чиновники могли беспрепятственно сообщаться между собой, поскольку ежедневно в Депо поступает от 150 до 200 арестантов и движение заключённых между ним и Малым паркетом не прекращается.

Две следующие фотографии изображают: 1° круглую выступающую башенку, известную под названием «Башенка Белой королевы»; 2° аркады двора Сен-Мартен.

Стрельчатая арка главной аркады покоилась на двух пристенных колоннах, капители которых были украшены фигурками монаха и монахини, державшихся за руки; эту группу называли «Монах и распутная монахиня». Большая арка открывала доступ в подземное помещение с крестовым сводом, рёбра которого ещё можно было увидеть.

Лист 2. Старая башенка Белой королевы; старый двор Сен-Мартен. (Оригинальные иллюстрации)

Пришлось снести эту башенку и эти аркады, обгоревшие камни и части стен которых грозили обрушением.

Двор Сен-Мартен давал свет Депо, залам суда присяжных, Кассационному суду; и публика могла видеть зарешеченное окно темницы Марии-Антуанетты.

Тюремные повозки, перевозящие задержанных, отправленных из полицейских комиссариатов в префектуру полиции, и поныне въезжают в этот старый, перестроенный двор, чтобы высадить доставленных либо в дежурной части, либо у входа в Депо.

Помимо своих служб, Дворец правосудия заключает в своих стенах Сент-Шапель и две тюрьмы: Консьержери и Депо.

До сих пор префектура полиции скорее была разбросана по всем закоулкам Дворца правосудия, чем действительно связана с ним, и, если эти два могущественных учреждения более или менее терпели друг друга, то скорее по рассудку, чем из взаимной симпатии. Недавний судебный процесс едва не привёл к их разводу; но между ними существует такая взаимная зависимость, что разлучить их будет трудно.

Прошло уже более тридцати шести лет с тех пор, как префектуру полиции выселили с улицы Жерюзалем, а её временное размещение продолжается до сих пор. С 1853 по 1871 год её кабинеты занимали дома по стороне нечётных номеров улицы дю Арле, а с начала 1872 года она расквартирована, чтобы не сказать — заключена в плен, у муниципального совета, который стремится осуществить свою мечту: завладеть полицией. Конец этого великого и необходимого учреждения кажется мне близким2, если только государство решительным, энергичным действием не сосредоточит в своих руках все службы, необходимые для его работы. Правительство должно рассчитывать на действия своей полиции, являющейся органом центральной власти, и для этого ему было бы достаточно изъять её из-под влияния всё более революционных действий муниципального совета3, одновременно предоставив ей подходящее помещение, которое нетрудно было бы найти, объединив казарму Сите с двумя зданиями генерального штаба на бульваре дю Пале. Подземные переходы соединяли бы эти здания с Дворцом правосудия и Депо.

Этот проект, обсуждавшийся ещё в 1878 году, так и остался проектом; если бы его осуществили, Дворец правосудия вновь получил бы принадлежащие ему помещения, которые занимают оперативные и административные службы полиции. Тогда можно было бы завершить работы, а новое устройство позволило бы расширить Депо и Консьержери, где, несмотря на несомненные улучшения, недостаёт дневного света и воздуха. Можно было бы также превратить освободившиеся помещения в камеры для женщин, обвиняемых в общеуголовных преступлениях и проступках, чтобы избежать их перевода в Сен-Лазар.

Система одиночного содержания, применяемая к мужчинам и женщинам, имеет неоспоримые преимущества, и прежде всего именно в Депо её следовало бы ввести, чтобы оградить обвиняемого от всяких контактов и избавить его от дурных советов.

Среднее число содержащихся в Депо составляет от 600 до 700 человек.

Господин Делангль, министр юстиции, завершал в 1853 году свой доклад, объявляя, что для окончания строительства Дворца правосудия и префектуры полиции потребуется двадцать лет; прошло тридцать шесть лет, и, хотя дело далеко не завершено, расходы на временное и последовательное размещение служб, оценённые в 1856 году в три миллиона, в 1860 году были увеличены до восьми миллионов, а в 1877 году достигли тридцати шести миллионов. Эти расходы распределены между государством, департаментом и городом Парижем; здесь действуют три различные стороны и существует несколько видов платежей.

Согласие всегда находится, когда речь идёт о получении денег налогоплательщиков, но происходит прямо противоположное, когда нужно открыть новые кредиты или хотя бы продлить прежние.

· · · · · · · · · · · · ·

Шедевры искусства, пощажённые временем, слишком часто гибнут вследствие умышленных пожаров, которые становятся последним доводом восставших и печальным завершением гражданских войн у всех народов. Страшный, беспощадный огонь за несколько часов безжалостно пожирает великолепные собрания, священные памятные реликвии, документы большой исторической ценности, на собирание которых порой уходили целые столетия упорного труда.

Несмотря на постигшее её бедствие, префектура полиции всё ещё обладает частью своих старых архивов, и когда 25 ноября 1889 года господин Крессон, глава адвокатской корпорации, в своей речи по случаю открытия конференции адвокатов выразился следующим образом: «28 ноября 1846 года я впервые присутствовал на конференции и перед Сент-Шапель, окружённой строительными работами, скрытой под лесами, не без труда разыскал место собрания — библиотеку. Бедная библиотека, уничтоженная поджигателями 1871 года и до сих пор оплакиваемая! Она была не тем длинным, узким, неудобным и нездоровым коридором, в котором вот уже восемнадцать лет адвокатская корпорация вынуждена собираться. Впрочем, правда и то, что постройки старого дворца не были ни монументальными, ни роскошными».

Глава адвокатской корпорации, говоря о богатой библиотеке адвокатов, обращённой в пепел, должно быть, вспомнил, что бывший префект полиции, занимавший этот пост с 3 ноября 1870 года по 10 февраля 1871 года, спас некоторые документы вверенного его попечению учреждения. Именно благодаря бдительности господина Крессона писатели смогут и впредь черпать ценные сведения о политической жизни Парижа. В тяжёлую пору осады, когда прусские снаряды разрывались над осаждённым городом, этот неподкупный магистрат, одновременно распорядившись раздать имевшиеся в его распоряжении секретные фонды жертвам обстрелов, раненым и семьям, оставшимся без хлеба и укрывавшимся в подвалах, приказал построить подземное хранилище для значительного количества реестров, документов и записок, которых не достигли пожары мая 1871 года. Бумаги, не укрытые в безопасном месте, стали добычей пламени, а папки с расследованиями беспорядков, происходивших в Париже начиная с 1720 года, были уничтожены.

Среди сгоревших дел находились:

«История общества в середине XVIII века»;

Причины заключения Сен-Жюста, арестованного в 1786 году в возрасте девятнадцати лет по просьбе своей матери;

Обширное следствие по так называемому делу об Ожерелье королевы;

Документы, относящиеся к событиям 10 августа 1792 года;

Протоколы заседаний революционных комитетов;

Протоколы, относящиеся к сентябрьским массовым убийствам;

Реквизиционные требования на поставку соломы, предназначенной для того, чтобы скрыть кровь жертв, пролитую на землю;

Реестры тюрем Консьержери, Гранд-Форс и Пти-Форс, Сен-Лазар, Мадлонетт и Аббатства.

Последний, более известный под названием «реестр массовых убийств», содержал записи о заключении несчастных, погибших в кровавые сентябрьские дни.

С точки зрения исторических исследований исчезновение этого документа прискорбно. К счастью, господину Эжену Лаба, архивисту префектуры полиции, умершему в 1867 году, пришла счастливая мысль снять для себя, из любопытства, частичную копию, найденную впоследствии среди его бумаг. Эта копия тем более драгоценна, что исполнена в виде факсимиле; начало и конец каждой страницы, как и в оригинале, зачёркивания, вставки, а также орфография были воспроизведены с самой скрупулёзной точностью.

Господин Леон Лаба, чтобы уменьшить потерю, понесённую архивами, подарил им рукопись своего отца, а во избежание нового уничтожения сочли необходимым воспроизвести фотографическим способом тридцать листов этого старинного реестра, предназначенных для наших главных библиотек.

У меня имеется один из этих редких экземпляров, который я не могу привести целиком, поскольку мой том должен содержать лишь тридцать шесть иллюстрационных таблиц, на которых я хочу показать основные типы преступников, а также предметы, знакомые только завсегдатаям судов присяжных.

Реестр массовых убийств представлял собой книгу формата ин-фолио в жёлтом пергаментном переплёте, высотой 34 сантиметра и шириной 23 сантиметра; в нём содержалось 187 пронумерованных и парафированных листов, заверенных Анри-Франсуа де Полем Лефевром д’Ормессоном, председателем суда шестого округа Парижа4.

Реестр, начатый 3 августа 1792 года, обрывался на 29 января 1793 года. На форзаце была начертана следующая надпись:

Представь отчёт о тюрьме, который составляется с величайшей тщательностью: в какой день каждый был заключён под стражу, когда умер и когда был убит.

ЦИЦЕРОН, «Против Верреса».

На первом листе имелась вступительная запись, подписанная Лефевром д’Ормессоном.

Таблица 3. Книга тюремной регистрации. Факсимиле титульной надписи и протокола открытия реестра.

На таблице 3 в виде факсимиле воспроизведены надпись и протокол открытия реестра.

На втором листе, датированном 3 августа 1792 года, четвёртым годом Свободы, слева, на полях, имеется следующая запись: «Господин Жуссо, депутат, освобождён в силу декрета Национального собрания, датированного сегодняшним числом».

На восьмом листе, под датой 8 августа, находится такая запись о заключении: «Пьер-Дени Роше, сапёр батальона Трините, заключён под стражу на основании ордера на арест, подписанного господином Менжо, мировым судьёй, по обвинению в том, что он обнажил саблю во время драки на Елисейских Полях». (От 4 сентября 1792 года. Роше, судимый народом, тотчас же (так в оригинале) освобождён.)

На девятом листе, за 10–11 августа, пятьдесят шесть имён, расположенных столбцом, обозначают офицеров и швейцарских гвардейцев, захваченных во дворце Тюильри.

На полях этой длинной коллективной записи о заключении Майяр написал зловещее слово: «Мёртв».

Последующие записи о заключении составлены следующим образом:

11 августа. — Заключены под стражу на основании устных распоряжений Центрального комитета и доставлены под конвоем граждан различных секций как бывшие королевские гвардейцы.

Далее следует список из двадцати шести имён. (Мертвы.)

12 августа. — Франсуа Ла Пиз заключён под стражу на основании ордера на арест, выданного общим собранием Люксембургской секции, как подозрительное лицо. (Освобождён с 3 на 4 сентября 1792 года. Франсуа Ла Пиз, судимый народом и освобождённый. — Казнён. — Неизвестно.)

В оригинале обе пометы — «Освобождён» и «Казнён» — зачёркнуты. Слово «неизвестно» осталось нетронутым.

Относительно действительной участи этой жертвы возникло сомнение, поскольку слова «свобода» и «смерть» были вымараны и вместо них написано «неизвестно».

16 августа. — Пьер-Тома Жибо заключён под стражу на основании распоряжения господина Миля, комиссара секции Гобеленов.

В тот момент, когда дописывали слово «освобожд...», его зачеркнули, чтобы добавить «Убит на месте». (С 4 на 5 сентября господин Тома Жибо был судим народом и «освобожд... убит на месте».)

19 августа. — «Господин де Монсабре, адъютант Бриссака, заключён под стражу на основании распоряжения администраторов полиции и Национальной гвардии, членов наблюдательной комиссии». (От 4 сентября. Мёртв. Господин Монсабре был судим народом и немедленно предан смерти.)

Слово «Мёртв» написано Майяром.

Настоящее имя этой жертвы — Монсабре; она попыталась бежать через дымоход камина, отверстие которого было загорожено решёткой. Тюремщики вновь схватили её, поджёгши солому в очаге.

22 августа. — Господин Монморен, бывший министр иностранных дел, заключён под стражу по распоряжению Комитета общей безопасности. (4 сентября. Господин Монморен был судим народом и немедленно казнён.)

24 августа. — «Некто Фуке, заключён под стражу по распоряжению господ администраторов наблюдательного комитета».

Майяр ограничился тем, что поставил одну лишь букву «М». («М. С 3 на 4 сентября господин Фуке был судим народом и немедленно предан смерти».)

26 августа. — «Господа Вандмерг, Оверман и Одри, заключены под стражу по распоряжению администраторов полиции из Комитета наблюдения и общественного спасения». (Все трое мертвы по приговору народа. — Эта помета сделана рукой Майяра.)

30 августа. — «Госпожа Фосс-Ландри, племянница господина Шаппе (вместо Шапт), Растиньяк, заключён (так в оригинале) под стражу по распоряжению господ администраторов департамента полиции и общественного спасения, подписанному Сержаном и Кали».

На полях читаем:

«Освобождена», — написано Майяром, а затем: «от 4 сентября. Был судим (так в оригинале) народом и немедленно предана смерти».

Майяр, заметив эту ошибку, которая могла оказаться роковой для госпожи Фосс-Ландри, зачеркнул слова «предана смерти» и вторично написал «освобождена».

Вот ещё одна коллективная запись о заключении, касающаяся тридцати жертв, в частности духовных лиц, от 1 сентября 1792 года:

«Нижеследующие заключён (так в оригинале) сегодня под стражу по распоряжению администраторов полиции и городского надзора:

Руайе, бывший кюре.

Симон, священник, прежде каноник.

Бей, священник.

Жерве, бывший каноник.

Дюбуа, бывший кюре.

Каппо, священник.

Бенуа-младший, священник.

Аббат Сен-Клер.

Трюбер, бывший кюре.

Саломон, священник, жив.

Юре, священник.

Серон, поверенный.

Вилье.

Луа.

Гюри-старший.

Гюри-младший.

Жоз. Матис.

Депомере, священник.

Годар, священник.

Трестондан.

Дюбузе, священник.

Юртрель-старший, священник... Мёртв.

Юртрель-младший, священник... Мёртв.

Рато, священник.

Пиа.

Гобер, священник.

Валекер.

«1°. По приговору народа от 4 и 5 сентября 1792 года все лица, включённые (так в оригинале) в эту запись о заключении, числом двадцать девять (имён здесь двадцать семь), были убиты на месте. Как утверждала значительная часть народа».

«2°. С 4 на 5 сентября 1792 года. Господин Саломон, священник, был освобождён народом, равно как и господин Бенуа Луи Симон, также священник».

«3°. Виле жив».

«4°. Юрель-старший мёртв».

«Юрель-младший, оба мертвы с 2 на 3 сентября 1792 года».

Именно эта последняя запись о заключении и несколько других воспроизведены на таблице 4.

Копия реестра, сделанная господином Э. Лаба, обрывается на 4 сентября этой скорбной записью: «Господин Клод Гюйе поступил в тюрьму Аббатства и четверть часа спустя был казнён народом».

В итоге с 3 августа по 4 сентября под стражу были заключены 263 человека, из которых 127 были убиты, 43 освобождены, 54 переведены в другие тюрьмы, а судьба 39 осталась неизвестной.

Что же делал на форзаце реестра заключённых тюрьмы Аббатства этот отрывок из речи Цицерона против Верреса?

«Дайте мне реестр заключённых, который ведётся с величайшей тщательностью и в котором указан день заключения под стражу, смерти и казни».

«Cedo rationem carceris» — «Предъяви тюремный реестр», — говорил почти две тысячи лет назад величайший оратор древности. Говоря так, Цицерон упрекал Верреса во всех совершённых им насилиях, во всех учинённых им убийствах, жертвы которых, казнённые сразу по прибытии в тюрьму, не были упомянуты в реестре сиракузской тюрьмы: «quo quisque die datus in custodiam, quo mortuus, quo necatus sit» («в какой день каждый был заключён под стражу, когда умер, когда был убит»).

Таблица 4. Факсимиле реестра заключённых тюрьмы Аббатства (первый лист).

Таблица 4. Факсимиле реестра заключённых тюрьмы Аббатства (второй лист).

И вот во время Революции один из последних представителей прежней высокой магистратуры, Лефевр д’Ормессон, на первой странице реестра тюрьмы Аббатства напоминает начальнику места заключения о тех законных формах, которые соблюдались даже у язычников. Можно подумать, что этот потомок прославленного рода д’Ормессонов предчувствовал злодеяния, которым предстояло совершиться.

Была ли это жестокая ирония? Или протест против презрения ко всякой законности, о котором этим страницам предстояло дать кровавое свидетельство? Мы этого не знаем. Но когда философы, историки и криминалисты станут изучать некоторые тюремные реестры, они увидят в них лишь ужасный список умерших, где имена следуют группами по 5, 20, 25, 30 и 50, сопровождаемые одним-единственным словом: «умерли».

Поистине не стоило помещать в начале этого реестра столь прекрасное изречение, чтобы затем столь жестоко его опровергнуть.

Какое пагубное применение уже тогда находили провозглашению Прав человека, великим принципам бессмертного завоевания 1789 года!

Поэтому госпожа Ролан с полным основанием воскликнула 8 ноября 1793 года, идя на эшафот: «О свобода! Сколько преступлений совершают во имя твоё!..»

В наше время на наших дворцах, церквах, школах и тюрьмах можно видеть надпись: «Свобода, Равенство, Братство», и эти звучные и пустые, как всё, что гулко звучит, слова образуют великолепный девиз, который при ближайшем рассмотрении оказывается самым худшим из обманов.

Во время Коммуны судей заменяли палачи, и господин Максим Дю Кан приводит тому многочисленные доказательства в своём сочинении под названием «Судороги Парижа».

Личной свободой и человеческой жизнью настолько мало дорожили, что формальности при внесении заключённых в реестр были недолгими. Сколько людей, арестованных как подозреваемые, было судимо и казнено, не оставив никаких следов своего пребывания в тюрьме!

22 мая 1871 года заключённых перевели из тюрьмы Маза в отделение для осуждённых, и расписка, выданная канцелярией тюрьмы Ла-Рокетт, была составлена следующим образом: «Принято 40 священников и магистратов».