Полная версия:
Мой криминальный музей
Гюстав Масе
Мой криминальный музей
ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ
МОЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ
ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ
МОЙ
КРИМИНАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ
ГЮСТАВ МАСЕ
Бывший начальник службы сыскной полиции
С 34 отдельными иллюстрационными таблицами, выполненными по способу Сильвестра и К°
ПАРИЖ
Г. ШАРПАНТЬЕ И К°, ИЗДАТЕЛИ
11, улица Гренель, 11
1890
Права перевода и воспроизведения сохранены
МОЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ
МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ
Посвящая вам «Мой криминальный музей», последний том первой серии моих документальных книг, я отдаю вам долг признательности.
Поясню:
Спустя шесть месяцев после моего ухода из префектуры полиции я опубликовал «Службу сыскной полиции», в которой отстаивал за начальником и его сотрудниками честь принадлежать к важной службе, полезной для поддержания общественного порядка и общественной безопасности.
Досконально зная все механизмы администрации, я мог оценить её дух, недостатки, достоинства и потребности; поэтому мне было нетрудно, указывая на зло, назвать средство его устранения. Кто же мог быть более сведущим? Наблюдая днём и ночью, я быстро заметил, что в муниципальной полиции политика царила как властная повелительница, и, поскольку я отказывался вовлекать в неё своих сотрудников, предназначенных исключительно для розыска преступников, мне была объявлена война. Тогда в специальные газеты сообщали о чиновниках, которые кому-либо не нравились. Я был одним из них, и, добравшись даже до услуг, оказанных моим отцом королю Луи-Филиппу, вместе с которым он едва не погиб на борту «Велоса», вышедшего 18 августа 1840 года из Трепора в Кале, мне ставили в вину и эти услуги, и начало моей службы при Империи. По неведению или по недобросовестности мне отказывали в средствах, необходимых для исполнения важных обязанностей, возложенных на меня господином Альбером Жиго.
Злоупотребления, ежедневно совершаемые несправедливости и ошибки действующей системы в конце концов возмутили меня; муниципальная полиция, казалось, хотела позволить преступникам беспрепятственно разъезжать, и, поскольку между ней и сыскной полицией всегда бушевала буря, я решил покончить со старыми заблуждениями, разорвав трос, чтобы как следует показать все нити. Я принял близко к сердцу защиту службы и инспекторов, проливая свет на источник зла. В докладах, представленных начальнику муниципальной полиции, мнимому прогрессисту, я доказывал, что непроходимая рутина парализует всё и что организация так называемой «сыскной» бригады устарела, жалка и полна пробелов. Я метил прямо в сердце того, кто сознательно оставлял её в этом странном и ненормальном положении, чтобы пользоваться ею как щитом, необходимым для сокрытия своих обязанностей, ошибок и обид.
Отвергая старый административный механизм, я предлагал взамен проекты, отличавшиеся простотой деталей, отвечавшие современным веяниям и интересам, более научные и лучше согласованные с потребностями населения. Но муниципальная полиция захотела сохранить своё господство, забыла о существовании пара и электричества, осталась глухой, слепой, неподвижной и, пока преступники пользовались всеми достижениями прогресса и извлекали выгоду из потерянного времени, занималась исключительно укреплением своей плачевной политической системы.
Правда, чтобы заставить начальство ознакомиться с моими докладами, я смягчал их административную сухость, усеивая их зарисовками с натуры, сделанными на самом дне парижской жизни. Этот опыт мне не удался. Мне следовало помнить, что высокопоставленные сановники, перегруженные работой, никогда не находили времени узнать то, что им было бы полезнее всего знать.
Для подчинения сыскной полиции непосредственно кабинету префекта было достаточно одного постановления, я напрасно ждал его и, получив окончательный отказ, испытывая отвращение при виде своих начальников, больше политиков, чем администраторов, попросил об отставке с твёрдым намерением вынести спор на суд общественности. Я мог себе это позволить, поскольку моя совесть и мои руки были чисты, а в этом заключаются моя сила и независимость.
Сделав вас, дорогие читатели, судьями моей пятилетней борьбы против самовластной муниципальной полиции, я без лишних слов, но при помощи документов, служивших материалом для исследования и подлинники которых хранятся в архивных папках префектуры, познакомил вас с бесчисленными трудностями, с которыми мне приходилось сталкиваться ежедневно. Поскольку нельзя было утверждать, что я исказил совершившиеся события, сочинив впоследствии небылицы в угоду своему делу, мне попытались оспорить право представлять вам подобные документы, а мой противник, особенно опасный в силу своего положения и распоряжения секретными фондами, осмелился произнести слово «предательство».
Почему? — Потому что, не будучи его сообщником, я мог представить вам отчёты о своей деятельности с 1879 по 1884 год, что было необходимой предосторожностью в нашу эпоху, когда подонки и глупцы клевещут на порядочных людей и оскорбляют их.
В то время вы советовали мне не отвечать, написав: «Пусть говорят, а вы продолжайте». Я послушался вас; и если порою я срывал маску, обнажая лживость и вероломство некоторых людей, занимавших официальные должности, то все они имели возможность защитить себя. Итак, на слова я отвечал делами, на фразы — документами.
В 1885 году вышла книга под названием «Моё первое преступление», в которой я, опираясь на документы, показал соперничество и неудобства, возникавшие из-за существования двух полицейских служб, бесконтрольно подчинённых одному начальнику. Политическая полиция после ожесточённой и непрерывной борьбы в конце концов подавила уголовную полицию. Результатом этой прекрасной победы стало избавление осведомителя-убийцы от наказания, которого он вполне заслуживал.
Публика всегда проявляет любопытство ко всему, что касается жизни преступников и их преследования; в книге «Милый мир» я показал ей при свете дня шествие армии зла — от мнимого нищего до преступника, который усыпляет свою жертву хлороформом по всем правилам науки, чтобы удобнее её ограбить.
Затем, вслед за поучительными прогулками по извилистым закоулкам порочного Парижа, появилась «Дичь Сен-Лазара» — общая картина мира проституции, завершавшаяся проектами необходимых реформ.
Наконец, в книге «Мои понедельники в тюрьме» были изображены типы преступников, на этот раз уже не на свободе, а за решёткой, с их нравами, современным жаргоном и весьма своеобразными способами «работы».
Приподняв крышу над тюрьмами, я описал предосудительные порядки, существующие в них, и надеюсь, что порядочным женщинам больше не придётся переступать порог следственной тюрьмы Сен-Лазар.
Эти разоблачения, не имевшие никакого отношения к служебной тайне, удивили многих людей, полагавших, что знают всё; они уже привели и ещё приведут к устранению бесчисленных злоупотреблений, необходимость прекращения которых очевидна.
Реорганизация муниципальной полиции, которой я требовал и которая вызвала столько гнева, сегодня стала свершившимся фактом: она началась 30 апреля 1887 года с предоставления самостоятельности службе сыскной полиции, отныне освобождённой от власти начальника муниципальной полиции и поставленной в непосредственное подчинение префекту полиции.
Вот, впрочем, письмо, направленное по этому поводу господином Граньоном господину Тейлору:
Господин начальник службы сыскной полиции!
Постановлением, датированным сегодняшним числом, я решил, что впредь вы будете находиться в моём непосредственном подчинении и что вам будет поручено руководство бригадой надзора за меблированными комнатами, обязанной следить за исполнением законов и правил, касающихся полицейского надзора за гостиницами и меблированными домами.
Эта мера не приведёт к слиянию службы сыскной полиции и службы надзора за меблированными комнатами в одну бригаду, сотрудники которой имели бы одинаковое назначение, одинаковые обязанности и одинаковые преимущества, но лишь передаст в ваше подчинение личный состав последней службы. Каждая из двух бригад сохранит присущие ей полномочия и порядок финансирования, а также нынешнюю численность своего руководящего состава и инспекторов.
Таким образом, ни служба сыскной полиции, ни служба надзора за меблированными комнатами не смогут жаловаться на ущемление своих интересов.
Устраняя всякое посредничество между префектом полиции и начальником службы сыскной полиции и поручая вам руководство бригадой надзора за меблированными комнатами, я уверен, что передаю в ваши руки новые средства обеспечения безопасности города Парижа и одновременно увеличиваю силу и быстроту ваших действий.
Примите и т. д.
Префект полиции, ГРАНЬОН.
Начальник сыскной полиции теперь располагает телефоном, телеграфом, скоростными поездами; он сам выбирает своих сотрудников и может без вредного посредничества знакомиться с досье женщин лёгкого поведения и регистрационными сведениями о меблированных домах.
Таким образом, служба сыскной полиции действует в полной свободе и, по-видимому, от этого нисколько не страдает, напротив, она доказала свою жизнеспособность серьёзными результатами. Она задерживает не только преступников, промышляющих привычными способами кражи, но и виновников сложных, современных, изощрённых преступлений, совершаемых изобретательными убийцами, которые слишком часто ускользали от правосудия.
Хотя это первое изменение было достигнуто без каких-либо протестов, осуществление более крупной и наиболее важной реформы всё ещё откладывали. 31 августа 1889 года господин Камбе ушёл, сумев удержаться на своём посту десять лет — ровно столько, сколько требовалось для получения пенсии по причине недугов, приобретённых на службе, — а на следующий день муниципальная полиция вновь обрела свой подлинный характер, от которого ей никогда не следовало отказываться. Господин Лозе, префект полиции, на этот раз сделал её действительно муниципальной, поручив новому начальнику исключительное руководство почтенным корпусом стражей порядка.
Итак, понадобились десять лет и опыт пяти префектов, чтобы прийти к этому решению.
17 февраля 1879 года господин Альбер Жиго положил этому начало, поставив во главе службы сыскной полиции полицейского комиссара.
9 марта 1881 года господин Андриё передал этому начальнику бригаду полиции нравов.
1 апреля 1884 года господин Камескасс сохранил за новым начальником сыскной полиции статус магистрата.
15 апреля 1885 года господин Граньон наконец освободил службу от подчинения, а 1 сентября 1889 года господин Лозе окончательно урегулировал положение муниципальной полиции.
Если во все времена префектуру полиции недооценивали, то потому, что политика слишком часто отвлекала её от подлинной задачи — охраны общества.
Господин Лозе вскоре понял это и, желая сделать своё управление популярным, только что удовлетворил пожелание парижан, которые, несмотря на чрезмерные налоги, по-прежнему щедро содержат полицию при условии, что она обеспечивает свободное движение по улицам и быстрое задержание преступников.
Пусть, в свою очередь, служба сыскной полиции остерегается надевать старое политическое рубище муниципальной полиции — оно изъедено паразитами из числа тайных агентов, — иначе она быстро утратит плоды своего завоевания. Уголовная полиция — её подлинная область деятельности; если она ограничится ею, я предсказываю, что её важный труд увенчается успехом. Таким образом, она может стать совершенным орудием и самой значительной силой префектуры полиции.
Начальник и сотрудники теперь обладают властью, позволяющей действовать; пусть они не забывают, что чем больше пользы приносит служба, тем больше внимания она привлекает, но тем тяжелее становится возлагаемая на неё ответственность; поэтому личный состав сыскной полиции должен показать себя достойным предоставленных ему полномочий.
Вот почему, дорогие читатели, я выражаю вам свою благодарность. Если бы в самом начале вы меня оставили, мне было бы трудно продолжать борьбу, которую я считал необходимой, поскольку ради общей безопасности следовало покончить с прискорбной рутиной, устранение которой, рассеяв многие предубеждения, позволит выше оценить заслуги парижской полиции.
Словом, многие усовершенствования и реформы, которых я тщетно требовал в годы своей службы, осуществились тогда, когда, уже не имея ни прав, ни власти, я располагал только пером, чтобы указывать на предосудительные порядки. Успех моих книг и приблизительное достижение намеченной цели стали, могу сказать, наградой за мои долгие труды; я ссылаюсь на них в своё оправдание перед вами, чьи чувства могли быть оскорблены некоторыми натуралистическими описаниями; но тот, кто не прикасается к ране, не может увидеть, понять и оценить её глубину и то огромное расстройство, которое она причиняет обществу.
Внушить отвращение к пороку — уже немало, и я повторю вслед за Теофилем Готье, этим тонким и обаятельным умом: «Я пишу не для маленьких девочек, которым хлеб нарезают на бутерброды».
Мои книги могут читать только люди, занимающиеся изучением преступности; лишь они понимают и видят на каждой странице беспристрастный рассказ о том, чему я был свидетелем. Не имея больше прежних причин показывать человеческий род с откровенностью медицинского сочинения, то есть со стороны его отталкивающих, низменных и жестоких черт, я приберегаю для своих читателей и читательниц собрание преступлений, совершённых под влиянием страсти, которыми занимался на протяжении своей долгой судебной карьеры.
Мне остаётся лишь вручить вам ключи от шкафа-витрины моего «криминального музея», но прежде я хочу рассказать вам о его происхождении.
В конце июля 1877 года господин Бланкар де Салин, следственный судья, передал мне небольшой молоток и лезвие бритвы.
— Нужно установить происхождение этих окровавленных предметов, — сказал он мне, и, чтобы облегчить мои поиски, этот магистрат рассказал следующее:
Сегодня утром на улице Жан-де-Бове я обнаружил в тесной каморке, лишённой воздуха и света, двух человек, лежавших на соломе, покрасневшей от крови, обильно вытекшей из размозжённой головы женщины и перерезанного горла мужчины. Мне показалось, что вскоре после убийства последовало самоубийство. Почему было совершено это убийство? Почему произошло это самоубийство?
Расследование полицейского комиссара установило, что мужчина, старый уличный подметальщик, уже восемь дней приходил ночевать в эту жалкую каморку, отдавая каждый вечер консьержу по двадцать сантимов. Вчера он, должно быть, проник туда тайком, во-первых, чтобы ничего не платить, а во-вторых, чтобы облегчить вход в лачугу женщинам того сорта, которых называют «пьеррёз». Убитую женщину опознали: она была постоянной посетительницей кабачка на улице дез-Англе. Она и её любовник вышли из дешёвой распивочной папаши Люнетта около одиннадцати часов, оба пьяные и поддерживавшие друг друга.
Несмотря на дурные знакомства, старик прежде не имел судимостей. Я ищу побуждение, сделавшее его убийцей, поскольку о заранее обдуманном намерении свидетельствует покупка молотка и бритвы, найденных возле трупов. Эти предметы неизвестны ни консьержу, ни жильцам, ни торговцам старьём, держащим лавки в окрестностях площади Мобер.
— Где работал этот подметальщик? — спросил я господина де Салина.
— На перекрёстке Обсерватории, — ответил он, добавив, что убийца питался в кабачке «Гильотина» на улице Галанд.
Это зловещее название происходит от окрашенного в красный цвет фасада заведения, в котором не подают еды; официанты лишь одалживают зазубренные ножи и тарелки посетителям, принёсшим с собой объедки.
— Поле моих поисков, — сказал я судье, прощаясь с ним, — весьма ограниченно; за отправную точку я возьму винную лавку «Гильотина» и обойду улицы Паршменри, де-ла-Арп и Сен-Жак вплоть до перекрёстка Обсерватории.
Два часа спустя я вернулся в сопровождении агента, нёсшего корзину, полную поддельных ключей, ломиков, называемых «монсеньорами», холодных зубил, серпов, воровских пил и молотков, купленных мною у старьёвщика на улице Фёйантин, от которого происходили и окровавленные молоточек и лезвие бритвы, переданные мне господином Бланкаром де Салином.
— Я нашёл торговца, — сказал я судье, — он узнал оба предмета, проданные вчера утром старому подметальщику за три франка. И когда я удивился столь высокой цене при ничтожной стоимости товара, он воскликнул: «У бритвы была рукоятка, а вы не показываете мне кухонного ножа, который один стоил двух третей этой суммы».
— Эти три предмета, — спросил я этого человека, — были выставлены у вас на прилавке?
— На самом видном месте.
— Они не записаны в вашей полицейской книге?
— Я не считал такую запись необходимой, поскольку эти предметы были куплены на публичных торгах в зале распродажи государственного имущества на улице Эколь.
И, показывая мне груду железного лома в самом тёмном углу своей лавки, он сказал:
— Вы можете заявить суду, что я достал все три орудия именно из этой груды.
— Знал ли он своего покупателя? — спросил господин де Салин.
— Не совсем. Они встретились в складе абсента на улице Сен-Жак, неподалёку от Валь-де-Грас.
— Объяснил ли убийца причину своей странной покупки?
— Он говорил о брате, живущем в провинции, куда сам собирался вскоре отправиться.
— Старый подметальщик действительно заранее обдумал своё преступление, и в этом случае, как и во многих других, дело будет сдано в архив, так и не позволив никому узнать причины, вызвавшие эту кровавую драму.
— Разве Монтень не писал, «что от самой здравой головы до самой помешанной нередко всего пол-оборота винта»?
Здесь перед нами два закоренелых алкоголика, и старый «сожитель пьяниц» (пьяных женщин), должно быть, обдумал свой поступок в минуту просветления. Лишь человеческий род порождает подобные поступки; и, независимо от того, было ли убийство предумышленным, смерть этой «уличной проститутки» и её убийцы не причинит обществу никакого ущерба. Эта драма ещё раз показывает, что связи, зарождающиеся возле сточных канав, заканчиваются кровью.
Но больше всего меня поражает присутствие у ног трупов молоточка и бритвы, во второй раз совершивших своё зловещее дело. Уже изъятые, пронумерованные, опечатанные, сданные в судебную канцелярию и снабжённые ярлыками, благодаря которым их можно затем выставить в суде присяжных на столе вещественных доказательств, эти памятные предметы преступления после осуждения виновных возвращаются в канцелярию для передачи управлению государственных имуществ, которое продаёт их среди потерянных и невостребованных вещей.
— Не кажется ли вам, господин судья, что бывают странные совпадения? Альфонс Доде иногда называет их «изнанкой жизни».
— Этому глубокому психологу следовало бы найти для нас другое выражение, более таинственное и более проникнутое фатализмом, чем эта «изнанка», чтобы описать череду кровавых деяний, совершённых одними и теми же орудиями, купленными случайно и в далеко отстоящие друг от друга времена. Не новая ли это разновидность атавизма? Не таится ли дыхание преступления в этих остатках прежних убийств?
— Такое суждение следовало бы подкрепить гораздо более определёнными фактами. Существуют, конечно, сопоставления, поражающие ум мыслителя видимостью рока, словно привязанного к определённым людям, как и к определённым местам. Не говоря уже о знаменитой караульной будке, в которой часовые повадились пускать себе пулю в голову, или о предании о заколдованном дубе, ветви которого служили виселицей для жителей целой деревни, мы с вами и сами были призваны видеть, как в одних и тех же местах повторялись ужасные трагедии. Всё это лишь удивительные явления, на которых любители суеверного могут основывать доводы в пользу своих верований.
— И всё же существуют дома, словно предназначенные судьбой, где кровь зовёт кровь, подобно тому как существуют оружейники и торговцы ножами, чьи витрины притягивают преступников. Тропман, чтобы назвать лишь одного, купил лопату и кирку для рытья могилы своим жертвам у торговца, к которому я трижды подряд являлся на основании судебных поручений, чтобы установить происхождение орудий, проданных убийцам.
Тщательно перебирая груду железного лома у старьёвщика на улице Фёйантин, я отобрал предметы, относящиеся к истории преступлений, и в этой корзине оказалось собрано всё, что нужно, чтобы взломать дверь «монсеньором», вскрыть замок, открыть денежный ящик и устрашить непрошеных свидетелей. Здесь нет недостатка ни в чём, даже в верёвке для перелезания через стены, сигнальном приборе, или свистке с колёсиком, и потайном фонаре. На кузнечном молотке ещё держатся частицы высохшего мозга, а на лезвии ножа с подвижным кольцом я заметил пятна, похожие на ржавчину, которые на самом деле были кровью. Торговец старьём говорит правду: он действительно приобрёл на складе государственного имущества эти орудия с ужасным прошлым, ибо большинство из них послужило для кровавых деяний. Я считаю эти распродажи тем более безнравственными, что преступники знают о них; впрочем, о них объявляют на афишах, и преступники посещают их и сговариваются со старьёвщиками, чтобы столь же легко обзаводиться орудиями, сколь торговцы поношенной одеждой одевают их сообразно времени, часу и обстоятельствам. С вашего согласия, сударь, я направлю генеральному прокурору и префекту полиции доклад о продаже с аукциона некоторых вещественных доказательств, поступающих из канцелярии Апелляционного суда и представляющих особый, характерный интерес, особенно тех, которые принадлежали известным преступникам и, всё ещё запятнанные кровью, вновь поступают в обращение.
— Я не только одобряю ваше намерение, но и передаю вам этот молоток и эту бритву, которые, надеюсь, больше никому не послужат.
Я расстался с господином Бланкаром де Салином и, вернувшись в комиссариат, составил упомянутый доклад, который, не получив никакого решения, лишь пополнил папки административных бумаг.
Став начальником службы сыскной полиции, я воспользовался случаем, чтобы подробно рассказать представителям прокуратуры при суде о том, что произошло в кабинете следственного судьи.
Перемены уже должны были осуществиться, когда политические события, оказавшиеся сильнее человеческой воли, одного за другим сместили генеральных прокуроров. Тем не менее я добился передачи мне предметов, не представлявших ценности, и вот чем я теперь располагаю:
Молотки Менесклу, Барре, Абади, Белланже, Бонфиса, Бистора, Марье, Метраля, Гайепо, Спресера;
Кувалды Шомбера и Минара;
Топорики Вайсхаарта и Лашеза;
Разбитые, выскобленные и покрытые лаком черепа некоторых их жертв;
Сцепная скоба тендера, которой Прево размозжил голову ювелиру Леноблю;
Скалка молодого Оливье;
Ножи Леметра, Ферри, Мартена, Жиля, Пижонна и Перрета;
Шило Лакруа;
Плеть из бычьей жилы, принадлежавшая Гастену;
Разбитый сифон Фуллуа;
Бритва Ролена;
Шейный платок Коше;
Ремни Блена и Бегена;
Кляп Фенайру;
Получая по пять франков за каждый предмет, дежурный канцелярский служитель приносил их мне, а я расписывался в получении в особой книге.
Вот каким образом я собрал эти остатки убийств, краж и бесчестья, ибо у каждого из них ужасающая история происхождения.
Добровольно оставляя свою должность, я хотел передать в архивы службы мой «шкаф преступлений», но ещё не знал имени своего преемника и на следующий день узнал, что по распоряжению муниципальной полиции мой кабинет и помещения, которых мне стоило стольких трудов добиться, освобождают. Господин Кобе, вновь став хозяином положения, пожелал вернуть сыскной службе её прежнее устройство, то есть снова подчинить её офицеру полиции. Господин Камескасс воспротивился этому, понимая необходимость сохранить во главе столь важной службы полицейского комиссара. Начальник его кабинета, господин Пюибаро, как и он, счёл, что на этот раз интересы публики должны стоять выше самолюбия и личных счётов; оба настояли на своём, и господин Кюн вступил в должность через два дня после моего ухода, о котором я официально и письменно объявил ещё за шесть месяцев.
Этот конкретный факт лучше всяких слов объясняет, с каким ожесточением шла борьба между кабинетом префекта и муниципальной полицией.
Мой друг Кюн отправил мне в Шампиньи телеграмму о своём назначении.
Привожу её текст:
«Подписано в полдень в моём присутствии, я назначен. Сердечный привет».
Этот мужественный служащий не подозревал, что только что был подписан его смертный приговор.
В ожидании того, когда мы сможем договориться относительно опечатанных вещественных доказательств, я переслал ему несколько поддельных банковских билетов.
