Лазаретта

— Через месяц я вернусь, — сказал он мне, — забрать птицу и её изображение (он очень дорожил этим изображением), заботьтесь о животном, порода его редкая; своими упражнениями оно составляло богатство бродячего цирка; кроме того, оно немое».

Анри воскликнул:

— Врун!

«Кроме того, оно немое, — продолжал читать Морис, — и издаёт свой естественный крик только тогда, когда его назовут «Крёвкёр».

(Раздалось третье «кукареку».)

Если добавить слово «господин», оно начинает свои упражнения.

После такой биографии я проникся громадным интересом к англичанину, его петуху и тысяче франков».

— Тысяча франков за изображение этой твари на холсте? Какое безумие! — пробормотал фермер.

«Едва я выполнил заказ, как телеграмма из Марселя известила меня, что мой заказчик направляется в Чикаго и по возвращении заберёт оригинал и копию своего феномена. «Позаботьтесь о нём, — подчёркивалось в депеше, — вы получите хорошее вознаграждение».

Суди сам, какими представлениями петух окупил все расходы! Вскоре домовладелец потребовал от Поля съехать, прибегнув к вмешательству властей. В тот день состоялось настоящее торжественное представление; все покатывались со смеху, а комиссар, человек добродушный, никак не мог оправиться от изумления, которое вызвали у него необыкновенные упражнения этой курообразной птицы, когда она, приняв вид хвастливого капитана, испускала свою фанфару.

— «Я видел, — говорил представитель власти, — слонов, лошадей, оленей, собак, свиней, обезьян, гусей, индеек и болванов, выдрессированных проделывать вещи, противные их природе; я видел бойцовых петухов, но ни один не был так занимателен, как этот».

Поистине Крёвкёр (раздалось четвёртое «кукареку») исполняет опасные прыжки, ни разу не поскользнувшись; он изображает клодоша, окидывает публику высокомерным взглядом, разминает лапы, встряхивает гребнем, кланяется, качает головой, словно медведь, и исполняет сольный танец, напоминающий тебе о моих успехах на балу Соль-Пюс».

— На этом балу, наверное, все чешутся? — снова перебил Анри.

Катрин пожала плечами и возразила:

— А у меня уже чешется.

Морис закончил чтение:

«Говорят, что полицейское постановление запрещает держать подобную птицу в жилых домах, даже если там живут художники. Поскольку Поль дорожит своей мастерской, он заставил меня поместить петуха в другое место, и я вверяю его твоим заботам. Он недолго будет тебе в тягость: его оперение и вызывающие взгляды скоро побудят молодых курочек увести его с собой. Завидую его судьбе... и твоей, счастливец!

Твой товарищ,

Алексис».

«P. S. — Как думаешь, не возбудила ли во мне эта тысячефранковая бумажка желание объехать весь свет? Уезжаю, прощай!»

— Ах, какие забавные люди, какая забавная птица! — воскликнула хозяйка.

— Я не знаю этой породы, — прибавил фермер... — Если бы она могла размножаться... Наше счастье привело бы Фуашо и Жервиля в бешенство.

— О, этот петух, — заметил Анри, — он сухощавый, нервный, крепко стоит на шпорах; он станет главным петухом деревни.

— Он похож на тебя, красавец-победитель, — ответила Катрин, проводя рукой по его волосам.

— Вашему новому постояльцу, — сказал Морис, — нужно восстановить силы после длительного голодания.

Мариетта приказала Анри отнести его в курятник.

— Надеюсь, мы будем ужинать? — спросил Вермон.

— Займись походом в погреб, Катрин накроет на стол, Антуан поставит свечи в фонари, и всё будет готово.

Во время этого происшествия Пьер оставался безучастным; ему скорее хотелось плакать, чем смеяться.

Морис приблизился и, отведя его в сторону, сказал:

— Мадемуазель Вилен и Анри рассказали мне о ваших невзгодах; я намерен положить им конец, смягчив моего упрямого хозяина.

Влюблённый не скрыл разговора, который только что состоялся у него с дядей.

— У меня есть замысел, — продолжал художник, — который смягчит его нрав, только достаньте мне несколько бутылок превосходного вина; я заплачу за них какую угодно цену.

— Ни у кого в деревне нет погреба лучше, чем у Жервилей; я могу обратиться к матери Лазаретты.

— Ступайте скорее.

Оба мужчины удалились.

Анри и Катрин, оставшись одни во дворе, заканчивали расставлять тарелки.

— Когда же мы поженимся, моя милая? — спросил парень у служанки.

— Никогда... Я боюсь замужества.

Их прервало появление хозяев, один принёс кувшины, другая — вазу с цветами.

— За стол! — скомандовал фермер, заметив художника.

— Где мой племянник? — спросила Мариетта, подавая суп.

— Сейчас придёт, — ответил художник.

— Этот сердцеед, — продолжал Вермон, — пунктуален только в любовных делах.

— Ты опять собираешься на него ворчать?

— Если бы дело касалось любовного свидания, он был бы здесь.

Морис попытался переменить разговор.

— Когда вы начинаете сбор винограда? — спросил он.

— В следующем месяце.

— Я буду с вами.

— Тем лучше! — воскликнула служанка. — Нам не хватает рабочих рук, и всякий раз случается куча неприятностей...

— Чтобы досадить мне, — объяснил Вермон, — Жервиль сговаривается с Фуашо и Фине; они заранее нанимают подёнщиков, так что когда они мне нужны, людей не остаётся. Часть урожая так и стоит на корню, к удовольствию мальчишек.

— На этот раз вы приняли меры предосторожности?

— Пришлось бы истратить слишком большую сумму, иначе я бы их провёл.

Вернувшись, Пьер поставил корзину за колодцем, сел и почти ничего не ел.

Вечер был тихим и звёздным. Ферма давно не знала такого праздника; её старые стены отзывались на долгие приветственные возгласы, которыми встретили блинчики, принесённые Катрин на огромном фаянсовом блюде. Счастливая Мариетта раздавала их гостям.

Морис поднялся и, показывая бутылки, сказал Вермону:

— Дорогой хозяин, вы были так любезны, что угостили нас своим прекрасным виноградом. Позвольте мне ответить на эту любезность и выпить за ваши семьдесят лет.

Гости протянули оловянные кружки, которые художник наполнил до краёв, и все закричали: «Да здравствует день святого Этьена!»

Глубоко тронутый фермер произнёс:

— Спасибо, дети мои. Величайшее счастье — быть здоровым; лучше заботиться о здоровье, чем о болезни.

Он выпил большими глотками, причмокнул языком и прибавил:

— Превосходное вино, Бреванн давал такое же Жервилю.

Затем он напел припев старинной песни.

— От него ничто не ускользнёт, — проворчал Пьер.

Пользуясь хорошим расположением духа фермера и слабым светом фонарей, художник подливал ему вина и незаметно подвёл своего гостеприимного хозяина к щекотливому вопросу, который намеревался затронуть. Конечно, предприятие было нелёгким, и он принимал на себя тяжёлую ответственность.

После нескольких выпитых подряд стаканов Этьен Вермон, казалось, задремал; Мариетта, желая разбудить его, попросила племянника спеть хороводную песню «Полевых сторожей».

— У меня горло горит, — ответил Пьер.

— Ты нелюбезен.

— Ему кое-кого недостаёт, — заметил Морис.

— Не моя вина.

— Так вы согласились бы уступить ему ферму?

— Не знаю...

Морис вступился за своего подопечного с красноречием, которого сам в себе не подозревал.

Старик выпрямился при словах о наследовании, аренде и свадьбе и встряхнул Мариетту за руку:

— Что ты говоришь? Что ты говоришь?

— Что я хотела бы сделать людей счастливыми, если бы мы удалились на покой.

— Это тебе решать.

Получив согласие хозяйки, Морис уже не колебался обратиться к её мужу.

— Вы боитесь, что ферма придёт в упадок?

— Нет.

— Что ваши преемники не исполнят своих обязательств?

— Никто не отвечает за будущее.

— Но ведь вы желаете процветания своему племяннику?

— Если бы я собирался отойти от дел и он мог бы предложить мне какие-нибудь гарантии...

— Это не помеха, я внесу вашему нотариусу какую вам будет угодно сумму.

Пьер взглянул на Мориса с такой благодарностью в глазах, что художник не пожалел о своём порыве щедрости и продолжал:

— Вам нужно двадцать, тридцать, сорок тысяч франков? Я волен распоряжаться своим состоянием и всё ещё верю в честность.

Эти цифры прозвучали в ушах ослеплённого скряги словно настоящие золотые монеты. Он уже готов был заключить сделку, когда его врождённая подозрительность почуяла воображаемую ловушку. Какую же выгоду преследует этот человек, оказывая подобные щедроты? — подумал он.

Не получив от своих размышлений никакого ответа, он заключил, что его хотят ограбить, и опьянение, мало-помалу овладевавшее им, точно по волшебству рассеялось. Только такой страх мог подействовать настолько быстро. Он заметил, как Мариетта бросала на художника понимающие взгляды, сопровождаемые ласковыми улыбками. Это переполнило чашу. Он вышел из себя.

— Вы оба сговорились с Пьером, — заявил он. — Не отпирайтесь... Я помню слова Анри, когда он принёс вязанку: «Не уходите, художник хочет увидеть вас до ужина»; вот оно что... Вот оно что... Меня хотят обобрать.

— Этьен, — сказала Мариетта, — ты несправедлив.

— Да, обобрать нас, — повторил он, — но они и не подозревают, какое оружие у меня против них. Значит, ты согласилась бы отказаться от Паржади?

— Я заслужила отдых.

— И не думай!

— Зачем же ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что меня заставляют принять решение. Ну что ж! Я объявляю, что никогда не покину ферму! Слишком многие на неё зарятся. По естественному порядку вещей я должен уйти первым, и мой долг — защитить ферму от твоей слабости, а потому я хочу нынче же вечером быть уверенным, что ни добром, ни силой тебя не удастся лишить владения ею. Поклянись мне, что, пока ты жива, Пьер здесь не будет хозяином.

— Но ведь...

— Если откажешься, умри последней, потому что иначе священник не придёт к тебе напутствовать тебя.

— Погубить своё вечное спасение! Такова награда за столько лет покорности и верности?

— Поклянись, а я обязуюсь учредить вечную заупокойную мессу ради упокоения твоей души.

— Умереть в состоянии греха! Подвергнуть себя адским мукам, когда всю жизнь я боялась Господа!.. Ужасно то, чего ты от меня требуешь.

— По-другому не будет.

Совершенно подавленная Мариетта расплакалась.

— Ты ответишь мне? — крикнул Вермон.

Пьер с мучительным беспокойством следил за ходом этой жестокой сцены. Тётка колебалась. Он сложил руки и взмолился:

— Ради сострадания... Ваша клятва была бы неотменимой.

— Именно этого я и хочу, — заявил фермер.

Запуганная бедная женщина вытерла слёзы и, дрожа, ответила молодому человеку:

— Моё спасение превыше всего! Я предпочитаю призвать Бога в свидетели того, что фермы тебе не достанется.

И, подняв руку, она пролепетала:

— Я... я это... я клянусь.

Тогда Этьен, с силой ударив кулаком по столу, завопил:

— Гром и молния! Я победил и держу вас, голубчики! Теперь, мой прекрасный адвокат, — насмешливо обратился он к Морису, — поберегите свои деньги; на этот раз они пойдут на оплату вашего красноречия.

И, повернувшись к племяннику, он свирепо выкрикнул:

— Хищный стервятник, ты намерен обобрать нас? Я нисколько не лучше до выпивки, чем после неё. Чтобы я больше никогда о тебе не слышал, не то вышвырну тебя вон. Посмотрим, не окажется ли чужой хлеб черствее семейного. Жалкие хитрецы! — продолжил он, пожимая плечами, — нельзя перехитрить старого лиса.

И, наполнив стакан, прибавил:

— Я пью это вино, словно воду из собственного колодца; в такой игре я останусь вашим вожаком. А теперь оставьте меня в покое, или вышвырну всех за дверь.

Взбудораженный и собственными словами, и жаром доброго бургундского, он крикнул слугам:

— Ну-ка, вы, убирайте эти фонари и ничего не оставляйте валяться. Я больше никого не задерживаю.

Гости поднялись. Антуан снял фонари и поставил их на стол; они сложились, оставив свечи снаружи. Вермон обернулся, заметил горевшие свечи и захотел их задуть; но дул то слишком высоко, то слишком низко. Раздосадованный, он позвал:

— Анри, Катрин, Антуан! Вы издеваетесь надо мной? Задуйте скорее, чтобы я мог унести свои свечи.

Стало совершенно темно.

— Ну как тебе понравился праздник? — спросил Анри у Катрин.

Та указала на Мариетту, которая, понурив голову, шла вслед за мужем и Антуаном.

— Вот что такое брак. Веди себя смирно, добрая женщина.

И оба отправились каждый в свою комнату.

— Бедный мой друг, — сказал художник Пьеру, — я в отчаянии.

— И всё-таки я сохраню память о вашем великодушном предложении. Вы были предупреждены о необыкновенном упрямстве моего дяди.

— Я не мог этому поверить.

— Представьте себе мои мучения с тех пор, как я полюбил. Бегите от женщин, чтобы никогда не влюбляться.

— Напротив, любить их всех — единственный способ избежать этой беды.

— Я потерял последнюю надежду, мне следовало бы уехать за границу.

— Пьер! Пьер! — тихо позвал чей-то голос.

— Это она... моя Лазаретта.

— В такой час? — удивился Морис.

— Мне пришлось сообщить ей цель нашей попытки, она пришла узнать её исход.

— Я оставляю вас, сожалея, что не сумел лучше вам помочь. Помните, что я предоставляю в ваше распоряжение и себя самого, и свой кошелёк.

Пьер приоткрыл большие ворота, за которыми притаилась Лазаретта.

— Любовь моя, дорогая моя любовь, — прошептал он, ведя девушку под каштан.

— Вы добились успеха? — спросила она.

— Увы! Дядя выгонит меня, если с ним ещё раз заговорят о ферме.

— Какой мерзкий человек!

— Я лишился последних сил.

И он сел на каменный край колодца и заплакал.

Она опустилась на колени, стараясь разглядеть его; но звёзды едва освещали темноту безлунной ночи. Под покровом мрака влюблённые предались своему горю.

— Зачем так плакать? — сказала она, стараясь скрыть собственное волнение, ибо, если слёзы женщины трогают, то слёзы мужчины разрывают сердце.

— Мне придётся отказаться от тебя.

— Я буду тебя ждать, и моя любовь поддержит тебя. Я стану твоим проводником, твоим ангелом-хранителем.

— Милая утешительница, ты убаюкиваешь моё горе и усыпляешь его. Рядом с тобой я становлюсь лучше, моя обида исчезает, и я вдыхаю предвкушение счастья, которое ускользает от меня. Вот здесь, — сказал он, прижимая её к себе, — я уверен, что ты думаешь лишь обо мне.

— Опять эти сомнения?

— Бреванн, этот проклятый жених, у твоего отца?

— Никто не заставит меня выйти за него. У меня есть упорство. Подражай мне.

— Ты любишь меня, правда? Повтори это нежное слово, скажи: «Я тебя люблю!» Скажи!.. И я утешусь.

— Люблю ли я тебя?.. Всей душой!

Лазаретта бросилась Пьеру в объятия; он нежно поцеловал её.

— Моя мать, — сказала она, высвобождаясь, — на вечерних посиделках, и, если меня в такой час застанут с тобой, за эту неосторожность я заплачу своей репутацией. Расстанемся.

— Дорогая невеста!.. Жена моя!..

— Ещё нет!.. К несчастью!..

— Я рассчитываю лишь на тебя.

— Мама нам поможет, и твоя тётка...

Пьер перебил её и низким, глубоким голосом, полным горечи, излил желчь, переполнявшую его душу.

— Эта женщина, — сказал он, — эта женщина, которую я почитал бы, ради которой боролся бы с нашим общим тираном, одним словом отняла обратно свои благодеяния; теперь я ничего ей не должен.

— Неужели гордость сделает тебя неблагодарным?

— Гордость не стирает оскорблений, а я сейчас испытываю их сполна.

— Что же произошло?

— Моя тётка поклялась удержать ферму, что бы ни случилось!

Лазаретта умолкла.

— Эта новая неудача пошатнула твою веру? — тревожно спросил Пьер.

— Узнай меня получше: ничто не может ослабить настоящую любовь, и препятствия делают её сильнее. Думаешь, моё слово стоит меньше слова твоей тётки и что её клятве я не могу противопоставить свою? Слушай, слушай, любимый: пока свет звёзд будет отражаться в моих глазах, ты прочтёшь в них торжественное обещание, которое я даю, — принадлежать тебе; клянусь тебе!

— Ах! Теперь пусть рушится земля, пусть мои враги яростно ополчатся против нашего счастья, я вооружён, чтобы защитить его!

ГЛАВА IV

Вечерние посиделки

Прошло три месяца, в течение которых Жервиль и Вермон прекратили и без того весьма натянутые отношения. Тем не менее Пьер и Лазаретта жили той надеждой, которая поддерживает влюблённых. Благодаря вечерним посиделкам они ещё могли видеться у общих друзей, и этого утешения было достаточно, чтобы питать источник радостей и печалей, одинаково дорогих их сердцам.

Ферма Паржади стала мрачной, безмолвной, и даже если бы супруги Вермон последовали местному обычаю принимать соседей, они не смогли бы помешать своему племяннику бывать там, где находились дамы Жервиль.

Неожиданно молодой человек перестал появляться на посиделках. Не заболел ли он? — Нет. Не оставался ли он дома, чтобы составлять компанию своим родственникам? — Тоже нет. Не посещал ли он кабачок? — Тем более нет. Такое исчезновение не могло остаться незамеченным; вскоре его стали обсуждать у постели госпожи Матьё, которой неизлечимая болезнь не мешала ни проявлять любопытство, ни собирать вокруг себя близких знакомых.

Лазаретта, желая встретить Пьера, возобновила посещения вдовы. Жервиль воспротивился этому, так что девушке пришлось умолять мать тайком сопровождать её и выбирать для этого время, когда охотник отправлялся в общинный клуб хвастаться своими охотничьими подвигами. Госпожа Жервиль колебалась; наконец, тронутая мольбами дочери, которая вознаграждала её за вопиющие несправедливости, она уступила. Предосторожности, которые обе женщины должны были соблюдать, нарушая полученный приказ, нередко позволяли им лишь ненадолго показываться в доме больной.

15 декабря в комнате, смежной с той, где лежала вдова Матьё, собралось многочисленное общество; говорили о рождественских и новогодних праздниках, о подарках, которые предстояло дарить и получать.

Вокруг очага старухи вязали; молодёжь, состоявшая почти исключительно из сыновей Фуашо и их сестёр, играла в салонные игры. Мадемуазель Вилен ворошила красные угли, под которыми жарились каштаны.

Из беседы, то общей, то частной, не были исключены и сплетни. Ни одна семья не могла укрыться от разбора этого кружка, с совершеннейшей непринуждённостью вмешивавшегося в чужие дела.

Урсула, старшая дочь мэра, заметила отсутствие дам Жервиль, и Адель Блонд, бойкая молодая девушка, поспешила ответить, что хозяин, должно быть, задержал их.

— Какой невыносимый человек! — добавила она. — В воскресенье он разыграл перед нами целую комедию...

— Смешную? — спросила мадемуазель Вилен.

— Очень смешную.

— Расскажешь нам её?

Адель не заставила себя упрашивать.

— Задолго до мессы, — начала она, — я пошла за Лазареттой. Она одевалась, и мне пришлось её подождать. Господин Жервиль, вставший в дурном расположении духа, ворчал, как обычно. Вдруг он громогласно закричал:

— Мой завтрак!

— Чего ты хочешь? — поспешила спросить госпожа Жервиль.

— Мне всё равно.

— Я хочу это знать.

— Зачем?

— Потому что обычно твои желания противоположны нашим.

— Я буду есть то же, что и ты.

— Молока?

— Ох! Молоко... молоко... терпеть его не могу!