Лазаретта

— Крупных поленьев заготовлено достаточно, а вот мелкого топлива недостаёт.

— Вы кажетесь утомлённым?

— К концу дня я совсем разбит.

— Однако деревня укрепляет силы; с тех пор как я здесь живу, я словно заново родился.

— Долго ли вы тут останетесь?

— Пока буду находить здесь живописные виды, неожиданности, множество вещей, которые хочется набросать.

— Набросать?

— Это значит «нарисовать».

Морис показал свою картину.

— Юбка Лазаретты в синих полосках! — воскликнул Анри. — Во всей деревне только она носит такие красивые юбки. А Пьер со своей широкополой шляпой? Как же они похожи!

— Тем лучше, — сказал художник, обрадованный этим простодушным свидетельством восхищения.

— По-моему, вид у них чересчур довольный.

— Не понимаю.

— Они обожают друг друга, а обстоятельства обрекают их ждать без конца.

— Я видел их такими счастливыми...

— Всё их разлучает. Вермоны стары, и ферма, которую прежде ставили в пример, стала неузнаваемой. Хозяин никому не уступает ни крупицы своей власти и, считая себя ещё крепким, даже не заменяет уходящих работников. Работа идёт по привычке, одинаково плохо и в доме, и вне его. Пьер, получивший образование в области сельского хозяйства, хотел бы идти в ногу с прогрессом; но его усилия не могут привести в движение старую машину, колёса которой упорно отказываются смазывать. Дядя осаживает его при каждом шаге вперёд, и он изнывает, наблюдая, как приходит в упадок имущество, которое должно достаться ему. Если бы старики согласились жить на свои доходы, он женился бы на Лазаретте, а хозяйство вновь достигло бы прежнего процветания.

— Почему бы молодым людям сперва не пожениться?

— Сразу видно, что вы парижанин и не знаете деревенских жителей. Жервили, родители барышни, желают, чтобы их будущий зять сначала стал арендатором фермы, а поскольку отец девушки столь же упрям, как дядя юноши...

— Влюблённые обречены на безбрачие. А госпожи Вермон и Жервиль имеют влияние на своих мужей?

— Никакого. Хозяйка фермы, добрая и набожная женщина, во всём полагается на мужа, который взял на себя управление их общим достоянием. Недоверчивый, он повсюду видит воров; лишь смерть сломит волю, которой ничто не способно противостоять и которая устремлена к единственной цели — владеть землёй и золотом. Что касается госпожи Жервиль, она была бы счастлива увидеть Лазаретту замужем за Пьером, но умеет лишь повиноваться и дрожать перед приказами мужа, выбравшего из многочисленных поклонников дочери некоего господина Жюля Бреванна, торговца вином в Берси, чей отец владеет обширными лесами в Вогезах. Жервиль любит охоту, и Бреванны умеют ловко пользоваться этой страстью.

— Значит, за его противодействием Пьеру скрывается личный расчёт?

— Ничего другого.

— Скажите молодому Вермону, что я хочу поговорить с ним сегодня перед ужином. Вы были бы рады, если бы он стал арендатором фермы?

— В восторге!

Анри потуже стянул свою вязанку и показал художнику на женщину, направлявшуюся к ним.

— Вот эта, — заметил он, — знает всё, что происходит в наших местах; ей известна вся подноготная жителей.

— Эта старуха?

— Старая дева, прокисшая, точно уксус, живущая на скромную пенсию бывшей начальницы почтового отделения. Из экономии она носит одежду, чёрную, как вороново крыло. Её называют Вилен, Сорокой, Совой за её предсказания, за её наряд и ещё больше за глаза, похожие на глаза неясыти. Она слывёт ведьмой.

— Она насылает порчу?

— О нет!

— Гадает на счастье?

— Без карт... Стоит ей взглянуть на лицо.

— А вы ей верите?

— На слово. Однажды я пожаловался ей, что Катрин, наша служанка, отказывается выйти за меня замуж. «Судьба правит миром, — ответила она мне, — и несчастье других принесёт тебе счастье; жди». Я не совсем понял её и потому ограничиваюсь тем, что смотрю туда, где встаёт солнце, и туда, где оно садится.

Художник поклонился мадемуазель Вилен. Она ответила на поклон и обратилась к работнику фермы:

— Что ты здесь делаешь, бездельник?

— Отдыхаю.

— И болтаешь?

— О ферме.

— Ферма приходит в упадок. Этьен Вермон не сознаёт, что сам тому причиной.

— Он отказывает нам в необходимом для полевых работ инвентаре и заставляет брать воду из пруда, до того плох наш колодец. Он постоянно угрожает; не зная, как себя вести, мы с Катрин собираемся от него уйти.

— Оставайся в Паржади и позволь Судьбе вести тебя.

— Благодарю, Судьба. До свидания, мадемуазель. Господин Морис, я исполню ваше поручение.

Дебюсси, укладывая свои живописные принадлежности, слушал разговор между мадемуазель Вилен и Анри. После ухода работника он подошёл к жившей на пенсию даме.

— Говорят, мадемуазель, что вы ненавидите весь свет?

— Не то чтобы весь свет, но злые языки, которые называют меня старой совой.

— Анри этого не говорил.

— Славный малый! Его лицо дышит честностью.

— Вы судите о людях по внешности?

— За неимением возможности судить их по поступкам. Человеческий род со своей глупостью, трусостью, ложью и ненавистью сделал меня отшельницей; я ни к кому не стремлюсь, но тех, кто ко мне приходит, принимаю радушно.

Морис слегка улыбнулся и сказал:

— Вот я и пришёл к вам, взгляните на меня и не бойтесь высказать своё мнение обо мне.

Мадемуазель Вилен пристально посмотрела на него и ответила без малейшего колебания:

— Вы слишком услужливы, и вам придётся исправиться от этого качества.

— Отказаться от радости быть полезным?.. Никогда. Я свободен, богат, мои деньги входят в дверь и выходят в окно; я нисколько не дорожу их развращающей властью.

— Каждый из нас стремится к цели, которой не достигает. Рабы судьбы, люди мечутся и напрасно борются. Делать добро часто всего лишь привычка, лучше было бы делать его осмотрительно; поверьте мне, не поддавайтесь первому порыву, который принесёт вам только неблагодарность и неприятности.

— Вы фаталистка?

— Вода течёт под уклон, и я остаюсь убеждённой, что всему приходит своё время.

— Цвет костюма мадемуазель Вилен влияет на её пророчества.

— Возможно, но Судьба преподаёт уроки самым недоверчивым, а те, кому вы помогаете...

— Чувствуют себя прекрасно, — перебил художник. — Я стараюсь увеличить их число, Пьер меня интересует, считаете ли вы его тоже славным малым?

— Я уважаю и жалею его. Его вступление в жизнь отмечено чёрным крестом: с четырёхлетнего возраста он остался сиротой, и мы едва не погибли вместе.

— Вы становитесь трагичны.

— Гораздо меньше, чем события, которые порой делают нас такими, какими мы никогда не хотели бы стать. Величайшее счастье, какое Провидение оставило людям, — неведение будущего. Выслушайте меня, не перебивая:

Сестра Пьера, которая была на пятнадцать лет старше него, вышла тем утром замуж, и я присутствовала на пиршестве, устроенном под большим навесом. Все пели и смеялись, не думая о том, что шум может расшатать строение, давно грозившее рухнуть. Вдруг страшный треск заглушил веселье; мужчины и женщины в ужасе переглянулись. Раздался второй толчок, и крыша обрушилась. Угол, в котором я спряталась, увлекая за собой детей, устоял. Пьер, вцепившийся в моё платье, больше не хотел меня отпускать; с той минуты мне казалось, что я стала его защитницей. В этой ужасной катастрофе он увидел, как обломки погребли всю его семью, кроме Вермонов, которых болезнь задержала дома. Пьера приютили в Паржади и, воспитывая его, не упускали случая сурово напомнить ему об этом. Сколько раз я утешала его, когда он видел, как мать ласкает одного из его маленьких товарищей; эти ласки вызывали у него зависть.

— Должно быть, это чувство мало-помалу укоренилось в его характере.

— Оно усиливается. Как только он ощутил первые приступы любви, он бросился к ногам Лазаретты, надеясь излить накопленные сокровища нежности. Он лишь умножил свои печали.

— Мадемуазель, вы кажетесь мне доброй. Пьер интересовал меня прежде, теперь я к нему привязан и уверен, что, несмотря на ваши замечания относительно услуг, которые я люблю оказывать, вы поступили бы так же.

— У меня другое положение: обязательства, нечто вроде рока, связывают меня с Пьером. Когда огонь пожирал моё жилище, я находилась с Лазареттой, и он проявил сверхчеловеческую храбрость, вырывая нас из пламени.

— Теперь меня уже не удивляет взаимная склонность молодых людей; я постараюсь преодолеть препятствия, которые чинят их браку.

— Этьен Вермон обладает в высшей степени хитростью старого крестьянина. Стараясь устроить счастье этих влюблённых, берегитесь навлечь на них новые опасности. Над Паржади сгущается гроза.

ГЛАВА III

Двойная клятва

Пьер думал об обещании, которое только что дал, и о самом ловком способе исполнить его с надеждой на успех. «Меня отдаляют от Лазаретты, — говорил он себе, — я это чувствую и предвижу, что она устанет ждать... Если она поддастся влиянию отца и выберет другого мужа... у меня не хватит сил это вынести... Нет, нет... она устоит... Я хочу, чтобы она принадлежала мне!»

Дав самому себе такое обязательство, он пришёл в Паржади. Его дядя сидел на деревянной скамье у стены дома. Время от времени он поднимал голову, чтобы с удовольствием поглядеть на огромные золотистые гроздья, свисавшие с виноградной беседки. Казалось, дым его трубки лёгкими завитками нёс к ним самые приятные его мысли.

Этьен Вермон наслаждался последними днями хорошо прожитой жизни и теми редкими радостями, какие земля оставляет старикам. После денег и Мариетты, его верной спутницы, любовь к ферме довершала полноту его сердца.

Паржади принадлежала к числу обширных, простых усадеб, построенных по обычаю минувшего века. Вдоль пустынной, плохо содержавшейся дороги тянулась длинная стена, посередине которой были устроены ворота для повозок, открывавшие доступ в квадратный двор. В глубине двора стояло главное здание, которое сельскохозяйственные нужды превратили в амбары. Оно имело этаж над первым и соединялось с двумя подобными постройками, образовавшими крылья и доходившими до стены со стороны улицы. Левое крыло занимали хозяева фермы и их слуги; в правом находились конюшни, хлевы, птичий двор, крольчатники и голубятня.

Почти посередине двора каштан рядом с колодцем, имевшим низкий каменный бортик, осенял своей тенью неподвижный стол, за которым в хорошее время года ели. Кусты бересклета, посаженные полукругом, наполовину его скрывали. Широкая арка в центральном здании вела в плодовый сад, окружённый полями и виноградниками. Пруд напротив ворот, с другой стороны фермы, доставлял удовольствие нескольким уткам.

Тишину двора нарушало лишь однообразное кудахтанье кур, бродивших тут и там; чёрная кошка мурлыкала на связках соломы, а Медор, добрый пёс с умными глазами, лежавший у ног хозяина, разделял его покой, когда Пьер уселся рядом с ним. Не привыкнув так рано оставлять работу, он ожидал неприятного замечания. Молчание фермера вынудило его заговорить первым. И тогда, не найдя ничего, кроме банальности, он, за отсутствием дождя, заговорил о хорошей погоде.

— Что у тебя за странный вид? — спросил дядя.

— Вам так кажется?

— Ты что-то от меня скрываешь. Это возвращение засветло, твоя неспособность пошевелить языком, даже твоя шляпа, которой ты не знаешь куда деть, — всё это не сулит ничего весёлого... Опять что-нибудь сломалось в повозке, а?

— Успокойтесь, никакой несчастный случай меня сюда не привёл.

Старик перевёл дух, вновь взял трубку, которую отложил от беспокойства, закрыл глаза и спросил с видом полнейшего равнодушия:

— Не заболел ли ты?

— Ей-богу, нет... Я позволил себе немного отдохнуть от работы, чтобы поздравить вас с именинами.

— Ты явился не поздно, и раз уж намерен быть мне приятным, сделай другое лицо.

— От вас зависит прогнать мою печаль.

— Чего ты хочешь?.. Если то, о чём просишь, возможно, я тебе это дам.

— Моё желание разумно... Мне стыдно собственной робости.

— Ну, говори.

— Видите ли! — с трудом произнёс Пьер, — я встретился с Лазареттой, и её родители хотят запретить мне видеться с ней.

— Вот как?

— Уже несколько раз они давали мне понять, что при моём нынешнем положении не согласятся выдать её за меня.

— Они неправы. Если положить на весы их деньги и мои, тяжёлая чаша окажется с моей стороны. Разве ты не мой наследник, как Лазаретта — их наследница? В мои годы детей уже не бывает, — прибавил он с лукавой улыбкой. Сделавшись их зятем, ты покинул бы меня; а ведь ты мне полезен, если не необходим; я ничуть не заинтересован в твоём отъезде, однако согласен на него.

— Есть способ удержать меня.

— Какой?

— Уступите мне ферму. Я крепкий работник, настоящий земледелец, привязанный к земле, как вы говорите; Лазаретта способна и умна, мы будем преуспевать, а вам будет выплачиваться всё сполна, клянусь вам.

— И это всё? — сурово спросил Этьен Вермон.

Пьер кивнул и стал ждать.

Фермер поднялся, положил трубку и, глядя на племянника, сказал, скрестив руки:

— Каждый хозяин своего добра. Когда увидишь Жервилей, держись с достоинством, потому что ты стоишь Лазаретты. При первом отказе больше не возвращайся. Такой красивый и славный парень, как ты, найдёт девушку не менее милую, а главное — менее кокетливую, чем их дочь.

— Я желаю её, остальные меня мало волнуют.

— И напрасно.

— Её отец заставит её выйти за Жюля Бреванна.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Если я её потеряю, то убью себя!

— Та! Та! Та! Любовные страдания быстро проходят! Все их испытывают, и никто от них не умирает.

— Не верьте этому.

— Упрямец ты; настоящий Вермон!

— Наше счастье в ваших руках, смягчитесь. Лазаретта станет моей тётке дочерью, а я...

— Ладно! Ладно! Ненавижу позолоченные речи. Устраивай свои любовные дела как тебе угодно, лишь бы мои дела от этого не страдали. Кстати, я не прочь высказать тебе свой взгляд. Ты что, нарочно мне перечишь? Ты всё режешь, всё обрезаешь; можно подумать, будто ты уже хозяин! Я замечаю вещи, о которых ты со мной не советуешься. Твоя дерзость и моя осторожность говорят на разных языках. Впредь соразмеряй свой пыл с собственными средствами. Ничего не понимаю в твоём способе обработки земли; возможно, он превосходен, но воздержись от опытов за мой счёт. Моё невежество не помешало нашему благополучию; так ли уж несомненно, что твои знания сделают тебя искуснее?

Со всеми вашими новыми земледельческими приёмами и удобрениями, которые идут невесть откуда, вы истощаете землю, не получая лучших результатов. Я держусь привычного порядка, не доверяю переменам и не желаю видеть ни одной в своём владении. Здесь всё связано с моим сердцем глубокими корнями, и я заболел бы, если бы мне пришлось оставить свой дом, свой сад и этот каштан, посаженный в день моего рождения. Я оставляю колодец в полуразрушенном состоянии, потому что после починки перестал бы его узнавать. Когда меня называют скрягой, я смотрю на землю, у которой, несмотря на всё её богатство, тоже бывают минуты скупости. Я люблю её страстно, и эта страсть куда сильнее твоей любви к Лазаретте.

— Мне и в голову не приходило удалять вас из этого дома.

— Если я передам тебе управление им, ты станешь хозяином, а я хочу жить так, как жил сорок лет назад. Я, вообразивший, будто не изменился и не состарился, разве могу согласиться, чтобы меня задвинули в угол к ненужной мебели?.. А это непременно случится!..

— О, дядя!..

— Я был свидетелем подобных соглашений, почти всегда заканчивавшихся роковой смертью. В деревне врачи не всегда расследуют подлинные причины смерти; они подписывают свидетельства, даже не надев очков, а под предлогом разложения тел и санитарных требований покойников торопливо убирают с глаз долой. Чёрт возьми, когда смерть оказывается следствием преступления.

В прошлом году в деревушке Ла-Сурс врач не потрудился осмотреть Паскаля, которого сочли умершим; поверив свидетелям, он выдал мэру бумагу, удостоверявшую смерть, запись была составлена, и... Паскаль выходит отсюда.

Ты помнишь Даниеля, того калеку, чьё тело изогнулось дугой? Он был одним из моих товарищей, богаче меня; под Новый год он покончил с собой, повесившись. У него была слабость поверить ласкам внуков, и Бог знает, сколько раз потом он об этом жалел. Сперва они исправно платили ему ренту, но позднее, после неурожаев, перестали исполнять свои обязательства. Вынужденный жить у них, Даниель не мог пожаловаться, чтобы его не подняли на смех. Внучка обрывала его словами: «Закрой рот, у тебя больше нет зубов, чтобы кусаться». Комната бедняги была каморкой; его постель — соломенным тюфяком без простыней и одеял; зимой и летом он не носил ни рубашки, ни чулок, это было ужасно! И Даниель не единственный, кто так страдал. Нынешняя история Прио столь же плачевна. Потеряв сына, эта несчастная мать поселилась у невестки на пансионе, а та сумела завладеть её доверием и состоянием под условием кормить и содержать её до конца жизни. Стоит посмотреть, как за ней ухаживают. Всё под замком, и иной раз она ложится спать, не получив ни крошки. В воскресенье ей пригрозили палкой за то, что она подсластила молоко. Несколько драгоценностей возбудили алчность её хозяйки, и в день местного праздника несчастная услышала заговор против себя. «Как же так, — говорил любовник её невестки, — она не хочет дать тебе свои серьги и брошь, чтобы ты сегодня вечером пошла на бал... ты их получишь, по доброй воле или силой... это встряхнёт её кровь, а если она околеет, правосудие не узнает, почему. Эта старая кляча крепко держится за жизнь, ты слишком хорошо о ней заботишься, кажется, она даже толстеет».

Выслушав этот ужасный рассказ, тётка посоветовала Прио подать жалобу. «Мои жалобы ни к чему не приведут, — отвечала она, — зато мне придётся опасаться мести невестки и её мужчины. Я их боюсь».

Видишь, дорогой племянник, эти малоутешительные примеры доказывают, что старики, заключающие договоры со своими наследниками, совершают громадную глупость. Напротив, те, кто остаётся независимым, пользуются уважением... сами их владения охраняют их. После нас ты получишь Паржади; пока же довольствуйся тем, что заботишься о ферме и поддерживаешь её доходность.

Никогда ещё молодой человек не слышал, чтобы дядя говорил с такой убеждённостью; он был потрясён.

— Послушай ещё, — продолжил старик. — Прежде чем заключить сделку, я спрашиваю совета у своих воспоминаний, они ведут меня; ведь опыт — единственное моё образование. На вольном воздухе, у себя дома, я словно принц, и не вижу серьёзных причин, которые заставили бы меня изменить образ жизни. Созданный повелевать, я плохо умел бы повиноваться. Этот довод кажется тебе себялюбивым?.. Не больше твоего, мой мальчик! Все наследники похожи друг на друга, и я сваливаю их скопом... в один мешок.

— Дядя... сомнение в моей честности — самое тяжёлое оскорбление, какое можно мне нанести. Ни от кого другого я не стал бы его терпеть.

— Я сохраняю свои стариковские представления, уважай их.

— Мы с Лазареттой были бы вам вечно благодарны.

— Незачем настаивать; ступай к работе.

После этого властного приказа Пьер собирался уйти, когда Анри, нёсший вязанку хвороста, громко сказал ему: «Не уходите, художник хочет поговорить с вами».

— Что ему от меня надо?

— Не знаю; впрочем, он идёт за мной.

На пороге дома показалась хозяйка фермы Мариетта, державшая ложку, обмазанную тестом:

— Анри, живо принеси хворост, — крикнула она, — мне нужен сильный огонь, чтобы удались блинчики.

— Блинчики, — повторил слуга, — вот это удача! А чем мы их будем запивать?

— Спроси у хозяина.

Анри опустил свою ношу, которую Антуан, пахарь, поспешил перенести в общую комнату, где Мариетта готовила ужин. Оставшись во дворе, он подумал:

— Большое дело!.. Хорошо ещё, что вот и господин Морис.

И, побежав навстречу художнику, он освободил его от принадлежностей для живописи.

— Посмотрите, какой угрюмый вид у хозяина, — сказал он. — По случаю его именин хозяйка нас угощает. Чуете, как вкусно пахнут блинчики?.. Боюсь, что меня прогонят, если я попрошу поесть их на дворе и запить вином, а не кислой бурдой. Поскольку святых по имени Этьен несколько, семья вот уже семьдесят лет отмечает день того святого, который совпадает с днём рождения.

— Понимаю и назначаю себя вашим послом.

Он подошёл пожать фермеру руку и выразил удовольствие, с каким поужинал бы под открытым небом.

— Ночь наступает быстро... Нельзя есть без света, а ветер слишком быстро сжигает свечи.

— Защитим их фонарями.

— Светлая мысль! — воскликнул Анри.

— Это ты, верно, её подсказал, негодник. Ступай за фонарями... Знаешь, за теми, что свёрнуты винтом.

— Да, хозяин.

— Вы довольны, господин Морис?

— Очень доволен.

— Вы любите виноград?

— Так же, как хорошеньких девушек.

— Пока Мариетта стряпает блинчики, я срежу самые лучшие грозди со своей лозы.

Он взял лестницу, осторожно приставил её к стене между лозами, поднялся на шесть перекладин, протянул руку, приподнял листья и, показывая тяжёлые гроздья, сказал:

— Он и красив, и вкусен. Секрет плодовитости лоз — в обрезке. Каждый год результат удивителен.

— Вы распространили ваш способ?

— Ещё чего! Только я им пользуюсь; даже мой племянник его не знает.

И медленно, с сожалением, себялюбец сорвал золотистый шасла.

— Боже мой! — вдруг воскликнула Мариетта, выходя из общей комнаты вслед за Пьером и Анри, — эти блинчики совсем вскружили мне голову. Простите меня, господин Морис.

— Что случилось?

— Посыльный из Парижа оставил для вас корзину.

— Никто не знает, где я скрываюсь.

— Кроме вашей матушки...

— Что она может прислать мне?

— Петуха.

— Что за шутка!

— Катрин, — крикнула Мариетта, — принеси эту тварь.

— Вот птица, — беспечно сказала служанка.

Художник прочёл надпись на ярлыке:

«Господину Морису Дебюсси,

на ферму Паржади.

Господин Крёвкёр».

Едва было произнесено последнее слово, как раздалось громкое «кукареку».

— Это имя, — продолжил он, — совершенно мне неизвестно.

— Крёвкёр... (раздалось второе «кукареку») — это местность в департаменте Сарта, где в большом количестве разводят домашнюю птицу, — сказал Пьер.

— Как образован мой племянник! — с гордостью воскликнула госпожа Вермон.

— Слишком, — возразил её муж.

Художник разрезал верёвку, державшую крышку, и великолепный петух выскочил из плетёной тюрьмы.

— Вот так проделка! — сказал художник.

— Какой красивый петух! Какой красивый петух! — повторяла хозяйка. — У него что-то привязано к лапе.

— Его документы, — заметил Анри и схватил птицу, чтобы убедиться в этом.

— Прислать мне петуха, — говорил Морис, разворачивая письмо, — для того ли, чтобы я его написал, съел или сделал чучело?.. Какой шутник надо мной потешается?

И он прочёл вслух:

«Дорогой мой Морис,

Несмотря на все старания укрыть свои произведения и собственную особу от нашего восхищения, мне удалось найти гнездо, в котором ты устроился, а Сансонне, наш товарищ, уверяет, что ты выручишь меня, предоставив убежище, помощь и покровительство этой птице, история которой трогательна, особенно для моего кошелька.

Нужно ли повторять тебе, что моя лень останется легендарной? Нет. Однако на этот раз она сослужила мне службу. По милой моей привычке я распевал: «Ах, как сладко ничего не делать...», растянувшись на диване Поля Амлена, и смотрел, как он пишет физиономию Гроклу, торговца лошадьми с улицы Нотр-Дам-де-Шан, который носит на жилете золотую цепь такой толщины, что при надобности ею можно удержать бульдога, и предлагает свой портрет первому встречному с непременным условием поместить под ним свою собственную подпись с посвящением: «Дар от автора». Я предавался созерцанию, когда вошёл незнакомец. В руке он держал ту самую корзину, которая теперь находится у тебя и из которой торчала голова петуха с огромным гребнем.

— Господин Поль Амлен? — спросил посетитель с англо-французским выговором.

— К вашим услугам, — ответил Поль.

И завязался разговор.

— Я желаю, чтобы изображение моего петуха было написано так же, как изображение этого господина.

При этих словах иностранец указал на Гроклу, который поморщился.

Поль поспешил ответить:

— Я пишу только портреты знаменитых людей.

Гроклу опять стал спокоен, или похож на чижа — выбирай сам.

— Моя птица тоже станет знаменитой, и я хочу её портрет.

— Вот, — сказал Поль, коснувшись меня кончиком кисти, — художник, который вам нужен: мы с уважением приветствуем его, ибо талант его замечателен; на выставках он получает первые награды за картины, изображающие птичий двор.

Иностранец невозмутимо направился ко мне.

Я увидел, как он расстегнул пальто, вынул из него бумажник, открыл его, достал банковский билет и положил на подушку, на которой я лежал: