Чудотворец. Рассказ и киноповесть

Мистер Фотерингей принялся рассказывать о злоключении с Уинчем. Мистер Мейдиг, уже оправившийся от благоговейного страха, стал порывисто двигать руками и ногами и то и дело восклицать от изумления.

— Вот это меня больше всего и тревожит, — продолжал мистер Фотерингей. — Вот насчёт этого мне особенно нужен совет. Конечно, он теперь в Сан-Франциско, где бы это Сан-Франциско ни находилось, но, как вы сами понимаете, мистер Мейдиг, положение для нас обоих неловкое. Не представляю, как он может понять, что с ним случилось. Наверняка до смерти перепуган, ужасно зол и пытается до меня добраться. Наверняка всё время пускается в обратный путь. А я каждые несколько часов, когда вспоминаю, чудесным образом отправляю его обратно. Разумеется, этого он понять не может, и его это непременно раздражает. И потом, если он всякий раз покупает билет, это влетит ему в копеечку. Я сделал для него всё, что мог, но ему, конечно, трудно поставить себя на моё место. Позже я подумал, что одежда на нём могла обгореть, понимаете, если преисподняя и в самом деле такая, как о ней рассказывают, — ещё до того, как я его оттуда перенёс. Тогда в Сан-Франциско его, пожалуй, посадили бы под замок. Конечно, едва я об этом подумал, сразу пожелал, чтобы на нём оказался новый костюм. Но, видите ли, я уже так ужасно запутался…

Мистер Мейдиг посерьёзнел.

— Да, вижу, вы запутались. Положение затруднительное. Как вам из него выйти…

Он пустился в пространные рассуждения, которые ни к чему не привели.

— Впрочем, оставим пока Уинча и обсудим вопрос в целом. Я не думаю, что здесь замешана чёрная магия или что-либо подобное. Не вижу в этом решительно ничего преступного, мистер Фотерингей, совершенно ничего, если только вы не скрываете каких-нибудь существенных обстоятельств. Нет, это чудеса. Чистейшие чудеса. Чудеса, если позволительно так выразиться, самого высокого разряда.

Он принялся расхаживать по коврику перед камином и жестикулировать. Мистер Фотерингей сидел, опершись локтем на стол и подперев голову рукой, и выглядел озабоченным.

— Не понимаю, как мне быть с Уинчем, — сказал он.

— Дар чудотворения, по-видимому весьма могущественный дар, — произнёс мистер Мейдиг, — позволит уладить и дело с Уинчем. Не сомневайтесь. Дорогой мой, вы чрезвычайно важная личность, человек с поразительнейшими возможностями. Хотя бы как живое доказательство! А кроме того, сколько всего вы можете совершить…

— Да, кое-что я и сам придумал, — сказал мистер Фотерингей. — Только некоторые вещи получались немного не так. Вы видели, что сначала вышло с рыбой? И посудина не та, и рыба не та. Вот я и решил с кем-нибудь посоветоваться.

— Правильное решение, — сказал мистер Мейдиг. — Очень правильное. Совершенно правильное.

Он остановился и посмотрел на мистера Фотерингея.

— Практически это безграничный дар. Давайте, например, испытаем ваши силы. Если они действительно… Если они действительно таковы, какими представляются.

И вот, как бы невероятно это ни звучало, вечером в воскресенье, десятого ноября 1896 года, в кабинете маленького дома за конгрегационалистской молельней мистер Фотерингей, подстрекаемый и вдохновляемый мистером Мейдигом, принялся творить чудеса.

Я особо и настоятельно обращаю внимание читателя на эту дату.

Читатель возразит — вероятно, уже возразил, — что некоторые обстоятельства этой истории неправдоподобны: если бы нечто подобное описанному действительно произошло, об этом в своё время писали бы все газеты. Последующие подробности покажутся ему особенно трудными для принятия, поскольку из них, между прочим, следует, что он или она, то есть сам читатель или читательница, больше года назад погибли насильственной и совершенно беспримерной смертью.

Но чудо по самой своей природе неправдоподобно. И на самом деле читатель действительно погиб насильственной и совершенно беспримерной смертью в 1896 году. По мере дальнейшего изложения это станет совершенно ясно и вполне достоверно, что и признает всякий здравомыслящий и рассудительный читатель.

Однако сейчас не место для конца истории: мы лишь немного перевалили за середину.

Поначалу мистер Фотерингей творил робкие маленькие чудеса: всякую всячину с чашками и комнатной обстановкой, столь же немощную, как чудеса теософов. Но даже эти немощные чудеса его помощник принимал с благоговением.

Сам Фотерингей предпочёл бы немедленно уладить дело с Уинчем, однако мистер Мейдиг ему не позволил. Когда же они проделали с десяток подобных домашних пустяков, ощущение собственного могущества возросло, воображение начало пробуждаться, а замыслы приобрели больший размах.

Первое их более значительное предприятие было вызвано голодом и нерадивостью миссис Минчин, экономки мистера Мейдига.

Ужин, к которому пастор пригласил мистера Фотерингея, определённо был сервирован кое-как и мало подходил для подкрепления сил двух усердных чудотворцев. Однако они уже сели за стол, и мистер Мейдиг принялся рассуждать о недостатках своей экономки — скорее с печалью, чем с гневом, — прежде чем мистер Фотерингей сообразил, какая возможность перед ним открывается.

— Как вы думаете, мистер Мейдиг, если это не будет с моей стороны вольностью, я бы…

— Дорогой мистер Фотерингей! Разумеется! Нет, надо же, мне и в голову не пришло!

Мистер Фотерингей взмахнул рукой.

— Чего бы нам хотелось? — спросил он с широтой человека, готового учесть любые пожелания.

И по указаниям мистера Мейдига основательно пересмотрел состав ужина.

— Что касается меня, — сказал он, оглядывая выбранные мистером Мейдигом блюда, — я всегда особенно любил кружечку стаута и хороший гренок с расплавленным сыром. Это я себе и закажу. До бургундского я не большой охотник.

По его приказанию немедленно появились стаут и гренок с сыром.

За ужином они просидели долго, обсуждая чудеса, которые вскоре собирались совершить. И в какой-то момент мистер Фотерингей с удивлением и удовольствием обнаружил, что разговаривают они как равные.

— Между прочим, мистер Мейдиг, — сказал он, — я, пожалуй, мог бы помочь вам и по домашней части.

— Не совсем понимаю, — ответил мистер Мейдиг, наливая себе бокал чудесным образом сотворённого старого бургундского.

Мистер Фотерингей извлёк из небытия второй гренок с сыром и откусил.

— Я подумал, — сказал он, пережёвывая, — может, мне удастся сотворить чудо с миссис Минчин… сделать её женщиной получше.

Мистер Мейдиг поставил бокал и посмотрел на него с сомнением.

— Она… Понимаете, мистер Фотерингей, она решительно не терпит вмешательства. И потом, собственно говоря, уже далеко за одиннадцать, и она, вероятно, легла и спит. Как вы думаете, стоит ли…

Мистер Фотерингей обдумал эти возражения.

— Не вижу, почему бы не сделать это, пока она спит.

Некоторое время мистер Мейдиг противился, затем уступил.

Мистер Фотерингей отдал соответствующие приказания, и оба господина продолжили трапезу, чувствуя себя, пожалуй, уже не столь непринуждённо.

Мистер Мейдиг пространно рассуждал о переменах, которых следовало ожидать от экономки наутро. Его оптимизм даже расслабленному после ужина мистеру Фотерингею казался несколько натянутым и лихорадочным.

Тут наверху послышался какой-то беспорядочный шум.

Они обменялись вопросительными взглядами. Мистер Мейдиг поспешно вышел из комнаты. Мистер Фотерингей услышал, как он окликнул экономку, а потом тихо поднялся по лестнице.

Примерно через минуту пастор вернулся лёгкой походкой, с сияющим лицом.

— Чудесно! — сказал он. — И трогательно! Необычайно трогательно!

Он принялся расхаживать по коврику перед камином.

— Раскаяние… Самое трогательное раскаяние… Сквозь щёлочку в двери. Бедная женщина! Поразительная перемена! Она встала. Должно быть, встала немедленно. Проснулась и встала, чтобы разбить бутылку бренди, которую тайком держала у себя в сундуке. И сама во всём призналась!.. Но ведь это даёт нам… это открывает… поразительнейшие возможности. Если мы способны произвести такую чудесную перемену в ней…

— Похоже, тут никаких пределов нет, — сказал мистер Фотерингей. — А насчёт мистера Уинча…

— Совершенно никаких пределов!

И мистер Мейдиг, стоя на коврике перед камином и отмахнувшись от затруднения с Уинчем, изложил целый ряд чудесных предложений, которые придумывал прямо на ходу.

В чём именно состояли эти предложения, для существа нашего рассказа неважно. Достаточно сказать, что продиктованы они были безграничным благожелательством — тем самым, которое прежде называли послеобеденным. Достаточно также отметить, что вопрос об Уинче так и остался нерешённым.

Нет нужды описывать и то, насколько далеко они продвинулись в исполнении своих замыслов.

Перемены произошли удивительные.

Глубокой ночью мистер Мейдиг и мистер Фотерингей уже носились по холодной рыночной площади под неподвижной луной, охваченные своего рода чудотворческим исступлением. Долговязый мистер Мейдиг весь состоял из взмахов и жестов; невысокий, взъерошенный мистер Фотерингей больше не смущался собственным величием.

Они исправили всех пьяниц в избирательном округе, превратили всё пиво и спиртное в воду — в этом вопросе мистер Мейдиг настоял на своём вопреки Фотерингею, — значительно улучшили местное железнодорожное сообщение, осушили болото Флиндерса, повысили плодородие почвы на холме Одинокого Дерева и свели бородавку у приходского священника.

Теперь они направлялись посмотреть, что можно сделать с повреждённой опорой Южного моста.

— Завтра, — задыхаясь, говорил мистер Мейдиг, — нашего городка будет не узнать. Как все удивятся! Как будут благодарны!

И в эту самую минуту церковные часы пробили три.

— Послушайте, — сказал мистер Фотерингей, — уже три часа! Мне пора домой. В восемь надо быть на службе. Да и миссис Уиммс…

— Мы ведь только начинаем, — ответил мистер Мейдиг, упивавшийся сладостью безграничного могущества. — Только начинаем. Подумайте, сколько добра мы делаем. Когда люди проснутся…

— Но… — сказал мистер Фотерингей.

Мистер Мейдиг вдруг схватил его за руку. Глаза у него горели почти безумным блеском.

— Дорогой мой, — сказал он, — торопиться некуда. Взгляните!

Он указал на луну в зените.

— Иисус Навин!

— Иисус Навин? — переспросил мистер Фотерингей.

— Иисус Навин, — повторил мистер Мейдиг. — Почему бы и нет? Остановите её.

Мистер Фотерингей посмотрел на луну.

— Ну, это уж слишком, — сказал он после некоторого молчания.

— Почему? — спросил мистер Мейдиг. — Конечно, останавливать нужно не её. Вы остановите вращение Земли, понимаете? Время остановится. Мы ведь никому не причиним вреда.

— Гм… — произнёс мистер Фотерингей. — Ну что ж, — вздохнул он, — попробую. Эй!

Он застегнул пиджак и обратился к обитаемому земному шару, постаравшись придать себе как можно более уверенный вид.

— Перестань-ка вращаться, слышишь? — сказал мистер Фотерингей.

В следующее мгновение он уже летел по воздуху кувырком со скоростью десятков миль в минуту.

Несмотря на бесчисленные обороты, которые он совершал каждую секунду, он успел подумать — ибо мысль удивительна: порой она медлительна, как текучая смола, а порой мгновенна, как свет. За одну секунду он подумал и пожелал:

— Пусть я опущусь на землю целым и невредимым. Что бы ни случилось с остальным, пусть я опущусь целым и невредимым!

Он пожелал этого как раз вовремя: одежда, раскалённая стремительным полётом сквозь воздух, уже начинала тлеть.

Он с силой, но без всякого для себя вреда шлёпнулся на нечто вроде груды свежевзрытой земли. Огромная масса металла и каменной кладки, чрезвычайно похожая на часовую башню посреди рыночной площади, ударилась о землю рядом с ним, отскочила, пронеслась над его головой и, словно разорвавшаяся бомба, рассыпалась камнями, кирпичами и цементом.

Летевшая следом корова ударилась об один из больших обломков и разбилась, как яйцо.

Раздался такой грохот, что по сравнению с ним самые оглушительные звуки, какие Фотерингей слышал прежде, показались бы шелестом оседающей пыли. За ним последовал целый ряд постепенно слабеющих ударов.

Гигантский ветер ревел между небом и землёй, так что он едва мог приподнять голову и оглядеться.

Некоторое время ему настолько не хватало дыхания и он был настолько ошеломлён, что не мог даже понять, где находится и что произошло. Первым его движением было ощупать голову и убедиться, что развевающиеся волосы всё ещё принадлежат ему самому.

— Господи! — выдохнул мистер Фотерингей, с трудом выговаривая слова под натиском бури. — Едва жив остался! Что же это стряслось? Буря, гром… А минуту назад была прекрасная ночь. Это Мейдиг меня подбил на такие штуки. Ну и ветер! Если я и дальше буду так дурачиться, непременно во что-нибудь ужасное влипну!.. Где Мейдиг? Что за проклятый беспорядок кругом!

Он огляделся, насколько позволял хлопавший на ветру пиджак.

Всё вокруг выглядело чрезвычайно странно.

— Небо, во всяком случае, на месте, — сказал мистер Фотерингей. — И, пожалуй, только оно одно. Хотя и там, кажется, собирается страшная буря. Но луна-то вон, над головой. Совсем как только что. Светло, словно в полдень. А вот всё остальное… Где городок? Где… где вообще хоть что-нибудь? И с чего это, скажите на милость, поднялся такой ветер? Никакого ветра я не заказывал.

Мистер Фотерингей попытался встать, но безуспешно. После первой же попытки он остался на четвереньках, крепко упираясь в землю. Полы пиджака вытянулись по ветру над его головой. Он всматривался в залитый лунным светом мир с подветренной стороны.

— Тут что-то очень неладно, — сказал мистер Фотерингей. — А что именно — одному богу известно.

Куда ни глянь, в белом сиянии, сквозь пылевую мглу, гонимую визжащим ураганом, виднелись лишь вздыбленные массы земли и груды бесформенных развалин. Ни деревьев, ни домов, ни одного знакомого очертания — только пустыня хаоса, терявшаяся вдали во мраке под кружащимися столбами и полосами туч, среди молний и громовых раскатов быстро нараставшей бури.

Неподалёку в мертвенном свете лежало нечто, некогда, возможно, бывшее вязом: искромсанная груда щепы, раздробленная от ветвей до самого основания. Дальше над нагромождением обломков поднималась скрученная масса железных балок — в ней слишком легко угадывался виадук.

Видите ли, остановив вращение твёрдого земного шара, мистер Фотерингей не сделал никаких оговорок относительно незначительных движимых предметов на его поверхности.

А Земля вращается так быстро, что её поверхность на экваторе движется со скоростью немногим больше тысячи миль в час, в наших же широтах — больше половины этой скорости. Поэтому городок, мистера Мейдига, мистера Фотерингея, всех людей и все вещи с чудовищной силой швырнуло вперёд со скоростью около девяти миль в секунду — иначе говоря, гораздо стремительнее, чем если бы их выпустили из пушки.

И каждый человек, каждое живое существо, каждый дом, каждое дерево — весь знакомый нам мир — были вот так отброшены, разбиты и совершенно уничтожены.

Вот и всё.

Разумеется, мистер Фотерингей не вполне понимал всё это. Однако он видел, что чудо вышло неудачным, и его охватило глубокое отвращение к чудесам.

Теперь вокруг стояла темнота: тучи сомкнулись и заслонили луну, которую он успел увидеть лишь на мгновение. Воздух наполнился мечущимися, извивающимися призраками града. Великий рёв ветра и вод заполнял землю и небо.

Прикрывая глаза ладонью и всматриваясь навстречу ветру сквозь пыль и ледяную крупу, он при вспышках молний увидел, как на него надвигается огромная стена воды.

— Мейдиг! — прокричал слабый голос мистера Фотерингея среди буйства стихий. — Эй! Мейдиг!

— Стой! — крикнул он наступающей воде. — Ради всего святого, стой!

— Одну минутку, — обратился мистер Фотерингей к молниям и грому. — Остановитесь хоть на минутку, дайте мне собраться с мыслями… И что же мне теперь делать? — спросил он. — Что мне делать? Господи! Вот бы Мейдиг оказался рядом.

— Знаю! — сказал мистер Фотерингей. — Только, ради всего святого, пусть на этот раз всё получится как надо.

Он по-прежнему стоял на четвереньках, упираясь против ветра, и был полон решимости всё сделать правильно.

— Ага! — произнёс он. — Пусть ничто из того, что я сейчас прикажу, не исполняется, пока я не скажу: «Пошло!»… Господи! Почему я раньше до этого не додумался!

Он возвысил свой слабый голос, стараясь перекричать вихрь. Кричал всё громче и громче, тщетно желая услышать собственные слова.

— Ну, теперь начинаем! Помнить то, что я только что сказал! Во-первых, когда я выскажу всё, что собираюсь сказать, пусть я лишусь своей чудесной силы. Пусть моя воля станет такой же, как у всех остальных, и пусть все эти опасные чудеса прекратятся. Не нравятся они мне. Лучше бы я их вовсе не творил. Куда лучше. Это первое. А второе — пусть я вернусь в то мгновение, когда чудеса ещё не начались. Пусть всё станет точно таким, каким было до того, как перевернулась эта проклятая лампа. Работа большая, зато последняя. Понятно? Никаких больше чудес, всё как прежде, а я снова в «Длинном драконе», перед тем как выпить свои полпинты. Вот так! Да!

Он зарыл пальцы в землю, закрыл глаза и произнёс:

— Пошло!

Всё совершенно стихло.

Он почувствовал, что стоит во весь рост.

— Это вы так говорите, — произнёс чей-то голос.

Он открыл глаза.

Он находился в пивной «Длинный дракон» и спорил с Тодди Бимишем о чудесах. Смутное чувство, будто он забыл что-то чрезвычайно важное, мелькнуло и тотчас исчезло.

Дело в том, что, за исключением утраты чудесной силы, всё вернулось к прежнему состоянию. Следовательно, его ум и память тоже стали совершенно такими, какими были в начале нашего рассказа.

Поэтому он ровным счётом ничего не знал обо всём здесь рассказанном — и по сей день ничего не знает.

И, разумеется, по-прежнему не верил в чудеса.

— Я вам говорю: чудеса, если понимать это слово правильно, совершенно невозможны, — сказал он. — Думайте что хотите. А я готов доказать это со всей определённостью.

— Это вы так думаете, — сказал Тодди Бимиш. — А вы докажите, если можете.

— Послушайте, мистер Бимиш, — сказал мистер Фотерингей. — Давайте прежде ясно установим, что такое чудо. Это нечто противное естественному порядку вещей, совершённое силой воли…

Часть вторая. Человек, который мог творить чудеса

Киноповесть, 1936

Вступительные замечания

Это фантастическая кинокомедия. Её обрамляют короткие пролог и эпилог, указывающие на более широкий смысл происходящего. Джордж Макуиртер Фотерингей — определённая личность, конкретный человек, и от начала до конца он остаётся самим собой. Все действующие лица обладают ярко выраженной индивидуальностью: это характеры, а не символы. Их нужно играть.

Мы снабдили эту историю обрамлением, чтобы при постановке уберечь её от вторжения — а оно оказалось бы губительным — всякого ослабляющего действие «символизма»: в декорациях, гриме, музыке, диалогах или любых других подробностях фильма. Всё должно быть реальным, настолько реальным, насколько это вообще возможно, достоверным, буднично-конкретным — вплоть до последней стадии мировой катастрофы.

Обрамление же, напротив, должно быть столь «возвышенным», сколь позволяют музыка и кинокамера. Его можно было бы убрать, и фильм всё равно остался бы связной фантастической историей. Но оно необходимо, чтобы расширить смысловой охват и сделать «Человека, который мог творить чудеса» достойной парой «Облику грядущего».

Заметьте: последнее слово остаётся за Фотерингеем, а не за обрамлением. Всё дело в Фотерингее. В отличие от «Облика грядущего», этот фильм строится вокруг исполнителя главной роли.

Музыка

Музыка должна непрерывно сопровождать фильм и поддерживать действие: весёлая, переходящая в гротеск и достигающая огромных, бурных звуковых нарастаний. Отдельным линиям действия должны соответствовать характерные музыкальные темы.

Фотерингей, например, должен иметь весёлую, незатейливую, лёгкую и запоминающуюся мелодию, в которой таилась бы возможность трогательного звучания. В минуты нерешительности он мог бы иногда насвистывать её сквозь зубы.

С ней должен быть связан особый музыкальный росчерк, сопровождающий его чудеса: поначалу мелкий и комический, а впоследствии, по мере того как чудеса приобретают всё большее значение, — исполненный зловещих предчувствий и угрозы.

Даже во время длинных риторических речей музыка должна продолжать свой негромкий комментарий, словно оркестр гоблинов наблюдает за драмой, наслаждается ею и готов вскочить от возбуждения в самые бурные минуты.

Вступление должно обладать спокойным величием, которое затем нарушается своеобразной пульсацией и резко обрывается оглушительной тишиной, когда палец опускается на Фотерингея.

Возможности музыкальной пульсации для усиления приближающейся кульминации ещё недостаточно использованы в кино. Здесь следует их испробовать.

Часть

I

— Стихийные силы

Звучит величественная музыка.

Звёздное небо — такое, каким его можно увидеть ясной морозной ночью в умеренных широтах. Сначала расположение звёзд незнакомо. Видны странные туманности и два очень ярких созвездия: одно из семи, другое из одиннадцати звёзд.

Поначалу звёзды медленно плывут по экрану, пока Всадники продолжают свой путь. Затем, в момент, обозначенный буквой А, появляются знакомые созвездия, но несколько сплющенные, искажённые и видимые в ракурсе. В момент, обозначенный буквой Б, они занимают точно те положения, в которых мы привыкли их видеть. Высоко в небе — Орион.

На фоне звёзд всё отчётливее проступают два Всадника. Это прекрасные обнажённые мужские фигуры на конях. Сначала они едва светятся, затем становятся непрозрачными. Звёзды ярко сияют сквозь них; потом очертания Всадников делаются плотнее и определённее, заслоняя звёзды. Кажется, они скорее из бронзы, чем из плоти и крови.

Слышны их голоса, однако не вполне ясно, кто именно говорит.

Первый Всадник назван здесь Наблюдателем. Второй — Равнодушным. Третья великая стихийная сущность именуется Игроком, или Дарующим Силу.

Эти имена не появляются на экране. Они несущественны и употребляются здесь только для удобства.

Наблюдатель:

— Вон наш брат, Дарующий Силу. Играет со своей планетой.

Он указывает вдаль.

Равнодушный:

— С той странной маленькой планетой, на которой водятся живые существа?

Он прикрывает глаза ладонью от яркого звёздного скопления прямо над ними.

Наблюдатель:

— Посмотрим, что он делает.

Здесь наступает момент А.

Огромные фигуры двух Всадников движутся вперёд по экрану. Их кони опускаются за нижний край кадра, так что Наблюдатель и Равнодушный теперь видны лишь по пояс — полупрозрачные фигуры верхом, слева и справа от центральной фигуры.

Они останавливаются вполоборота к зрителю, глядя в центр.

Там находится третья огромная теневая фигура, также величественная и прекрасная. Она сидит в позе, напоминающей роденовского «Мыслителя», и задумчиво разглядывает нечто между своими ступнями.

Это момент Б.

Между его ступнями располагается Солнечная система, поначалу бесконечно малая. Она увеличивается, и по мере её увеличения два других Всадника уходят за края экрана; остаются лишь их голоса.

Но Игрок всё ещё виден: сумрачный, теперь почти непрозрачный, он заполняет экран так, что между его ступнями и сквозь них различимы только Солнечная система и несколько ближайших звёзд.

Равнодушный:

— Не можешь ты оставить этих мерзких зверушек в покое?

Игрок качает головой.

— Людей?

Наблюдатель:

— До чего же глупые создания. Кишат и ползают. Зачем Владыка позволил им существовать?

Игрок:

— Они жалко малы и слабы. Но… они мне нравятся.

Равнодушный:

— Какой от них толк? Раздави их.

Игрок после паузы:

— Нет. Они мне нравятся.

Наблюдатель:

— Вздор. Они отвратительны. Низки, жестоки и глупы. Тщеславны и жадны. Ползают друг по другу, убивают и пожирают друг друга.

Игрок:

— Они просто слабы.

Равнодушный:

— К счастью.

Игрок:

— Не будь они слабыми, возможно, они не были бы столь жалкими. Но их жизнь так коротка, а усилия так ничтожны…

Наблюдатель:

— Получив Силу, они не стали бы лучше.

Игрок:

— Я собираюсь это проверить. Я дам им всю Силу, какую только могу дать.

Наблюдатель: