Чудотворец. Рассказ и киноповесть

Герберт Уэллс

Чудотворец. Рассказ и киноповесть

Предисловие переводчика

Что случится, если исполнится любое желание?

Представьте, что вы произнесли самую обыкновенную фразу — и мир вам подчинился. Не в переносном смысле. Предмет сдвинулся с места, которого не должен был покидать. Невозможное произошло без подготовки, без объяснения и, что особенно неудобно, при свидетелях.

С чего вы начнёте? Проверите, не показалось ли вам? Попросите денег? Вылечите того, кто вам дорог? А может быть, первым желанием окажется совсем маленькое: найти спичку, которую вы только что безуспешно искали по карманам.

Герберт Уэллс доверяет чудо человеку, который к нему совершенно не готов. Мистер Фотерингей не изучал тайных наук, не мечтал управлять человечеством и не собирался опровергать законы природы. Более того, он как раз убеждён, что чудес не бывает. Его уверенность выражается так энергично, что однажды окружающий мир словно принимает её за распоряжение.

Это очень смешное начало. В нём уже слышна интонация всей истории: невероятное входит в повседневность через боковую дверь, где обычно проходят посетители пивной. Человек получает немыслимую силу, а привычки у него остаются прежние. Он по-прежнему смущается, раздражается, хочет выглядеть убедительно, дорожит хорошей вещью и боится показаться дураком.

Мне нравится, что Уэллс не требует заранее решить, кто перед нами: будущий благодетель или будущий тиран. Сначала перед нами просто Джордж. Мы узнаём его постепенно — по паузам, оговоркам, нелепым оправданиям и по тем желаниям, которые он решается произнести вслух. Великие возможности не отменяют маленького человека. Они делают его особенно хорошо видимым.

В эту книгу вошли две версии истории. Рассказ «Чудотворец» появился в 1898 году. Почти четыре десятилетия спустя Уэллс вернулся к своему герою в литературном сценарии «Человек, который мог творить чудеса». Перед нами не растянутый рассказ: в киноповести появились новые люди, разговоры и столкновения, а взгляд на человеческие возможности стал шире. Сначала можно прочитать оба произведения подряд, а затем вернуться к различиям между ними.

В рассказе особенно важен голос повествователя. Он сообщает невероятные вещи с такой обстоятельностью, будто уточняет подробности не слишком удачного воскресного вечера. В киноповести многое доверено зрению и слуху: жесту актёра, внезапной тишине, движению камеры, музыкальной теме. При переводе мне хотелось сохранить оба способа рассказывать — не превращать невозмутимую прозу в балаган и не сглаживать сценарий до привычного романа.

Поэтому в киноповести оставлены авторские ремарки, указания на крупные планы, музыку и смену изображения. Они помогают увидеть ещё не снятую сцену. Замечания Уэллса перед началом действия тоже сохранены: это приглашение заглянуть в его творческую мастерскую.

Материалы после художественных частей предназначены для читателя, который уже познакомился с обеими историями. Там мы поговорим об английском городке, о советчиках чудотворца, о природе неосторожного приказания и о том, почему эта старая фантазия так легко вызывает современные ассоциации. До чтения рассказа и киноповести туда можно не заглядывать: обсуждение неизбежно касается развязок.

А пока оставим справки и объяснения. В «Длинном драконе» уже начался спор. Один из собеседников уверен, что всё понимает. Другой, кажется, намерен с ним не соглашаться.

Владимир Давыдов

Часть первая. Чудотворец

Рассказ, 1898

Пантум в прозе

Сомнительно, чтобы этот дар был у него от рождения. Я лично полагаю, что он обрёл его внезапно. Во всяком случае, до тридцати лет он оставался скептиком и в чудесные силы не верил. Здесь же, поскольку удобнее всего сказать об этом именно сейчас, следует упомянуть, что был он невысок, с живыми карими глазами, торчащими рыжими волосами, усами, кончики которых подкручивал кверху, и веснушками. Звали его Джордж Макуиртер Фотерингей — имя, прямо скажем, ничуть не предвещавшее чудес, — и служил он конторщиком у Гомшотта. Он весьма любил спорить, высказываясь с большой уверенностью. И как раз в тот миг, когда доказывал невозможность чудес, впервые получил представление о своих необыкновенных способностях.

Спор происходил в пивной «Длинный дракон». Противную сторону представлял Тодди Бимиш, который однообразным, но действенным возражением: «Это вы так говорите» — довёл мистера Фотерингея до последнего предела терпения.

Кроме них двоих, присутствовали ещё очень запылённый велосипедист, хозяин заведения Кокс и мисс Мейбридж — вполне почтенная и довольно дородная буфетчица «Дракона». Мисс Мейбридж стояла к мистеру Фотерингею спиной и мыла стаканы; остальные наблюдали за ним, более или менее забавляясь тем, что уверенный тон на этот раз не приносит желаемых результатов.

Выведенный из себя неприступной, словно укрепления Торриш-Ведраш, обороной мистера Бимиша, мистер Фотерингей решился на необычайное ораторское усилие.

— Послушайте, мистер Бимиш, — сказал он. — Давайте прежде ясно установим, что такое чудо. Это нечто противное естественному порядку вещей, совершённое силой воли. То, что без особого волевого усилия произойти никак не могло бы.

— Это вы так говорите, — парировал мистер Бимиш.

Мистер Фотерингей обратился к велосипедисту, который до сих пор молча слушал, и получил его согласие, выраженное с нерешительным покашливанием и оглядкой на мистера Бимиша. Хозяин высказываться не пожелал. Тогда мистер Фотерингей снова повернулся к мистеру Бимишу и неожиданно добился уступки: тот согласился с его определением чуда, хотя и с оговорками.

— Вот, например, — продолжал заметно приободрившийся мистер Фотерингей. — Возьмём такой случай. Эта лампа при естественном ходе вещей не могла бы гореть вверх тормашками, верно, Бимиш?

— Это вы говорите, что не могла бы.

— А вы? — спросил Фотерингей. — Не хотите же вы сказать… а?

— Нет, — неохотно признал Бимиш. — Нет, не могла бы.

— Прекрасно, — сказал мистер Фотерингей. — Значит, подходит сюда кто-нибудь, ну, допустим, я, становится вот здесь, ну, допустим, как я сейчас, и говорит этой лампе, собрав всю свою волю: «Перевернись вверх тормашками, не разбивайся и продолжай спокойно гореть» — и… Вот те на!

Тут кто угодно воскликнул бы: «Вот те на!»

Невозможное, невероятное предстало перед глазами у всех. Лампа висела в воздухе вверх дном и спокойно горела пламенем вниз. Она была совершенно вещественна, совершенно несомненна — самая обыкновенная, прозаическая лампа из пивной «Длинный дракон».

Мистер Фотерингей стоял, вытянув указательный палец и нахмурившись, как человек, который вот-вот ожидает сокрушительного падения. Сидевший возле лампы велосипедист пригнулся и одним прыжком перемахнул через стойку. Остальные тоже подскочили — кто больше, кто меньше. Мисс Мейбридж обернулась и завизжала.

Почти три секунды лампа оставалась неподвижной.

Мистер Фотерингей слабо вскрикнул от душевного напряжения.

— Больше не могу её удерживать, — произнёс он.

Он отшатнулся. Перевёрнутая лампа вдруг вспыхнула, ударилась об угол стойки, отскочила в сторону, разбилась об пол и погасла.

Счастье ещё, что резервуар для масла был металлический, иначе всё заведение охватило бы пламя. Первым заговорил мистер Кокс. Если очистить его высказывание от необязательных словесных украшений, оно сводилось к тому, что Фотерингей — дурак.

Фотерингей был не в состоянии оспорить даже столь основополагающее утверждение! Случившееся ошеломило его сверх всякой меры. Последовавший разговор ровным счётом ничего ему не объяснил. Общее мнение не только вполне совпадало с мнением мистера Кокса, но и выражалось чрезвычайно горячо. Все обвиняли Фотерингея в дурацком фокусе и рисовали ему его собственный образ как образ безмозглого нарушителя покоя и безопасности.

В голове у него бушевал вихрь недоумения. Он и сам склонен был согласиться с окружающими, а потому на предложение покинуть заведение возражал на редкость неубедительно.

Домой он шёл раскрасневшийся, разгорячённый, со смятым воротником пиджака; глаза щипало, уши горели. Каждый из десяти уличных фонарей, мимо которых он проходил, заставлял его нервно всматриваться в пламя.

Лишь очутившись один в своей маленькой спальне на Черч-роу, он смог всерьёз обратиться к воспоминаниям о происшедшем и задать себе вопрос:

— Да что же это, собственно, было?

Он снял пиджак и ботинки и сидел на кровати, засунув руки в карманы. В семнадцатый раз повторив в своё оправдание: «Да не хотел я опрокидывать эту проклятую штуку», — он вдруг сообразил, что в ту самую минуту, когда произносил слова приказания, нечаянно пожелал именно того, о чём говорил. А когда увидел лампу в воздухе, почувствовал, что удерживать её там должен он сам, хотя и не понимал, каким образом это делается.

Будь его ум устроен посложнее, он, пожалуй, надолго застрял бы на этом «нечаянно пожелал», заключающем в себе самые тёмные вопросы волевого действия. Однако мысль явилась ему в достаточно приемлемой туманности. И от неё — признаюсь, далеко не самым ясным логическим путём — он перешёл к опытной проверке.

Он решительно указал на свечу и сосредоточился, хотя чувствовал, что занимается глупостями.

— Поднимись, — сказал он.

Но уже через секунду это чувство исчезло.

Свеча поднялась, на одно головокружительное мгновение повисла в воздухе и, когда мистер Фотерингей ахнул, с грохотом упала на туалетный столик. В комнате стало темно; только фитиль ещё слабо тлел.

Некоторое время мистер Фотерингей сидел в темноте совершенно неподвижно.

— Значит, всё-таки было, — сказал он. — А уж как мне это объяснить — понятия не имею.

Он тяжело вздохнул и принялся искать в карманах спички. Не найдя ни одной, поднялся и стал ощупывать туалетный столик.

— Вот бы мне спичку, — проговорил он.

Он обыскал пиджак, но и там ничего не оказалось. И тут до него дошло: со спичками ведь тоже можно творить чудеса.

Он протянул руку и нахмурился, глядя на неё в темноте.

— Пусть в этой руке будет спичка, — сказал он.

Что-то лёгкое упало ему на ладонь. Пальцы сомкнулись на спичке.

После нескольких безуспешных попыток зажечь её он обнаружил, что это безопасная спичка, для которой нужна специальная тёрка. Он бросил её на столик, а затем сообразил, что мог бы просто пожелать, чтобы она загорелась.

Он пожелал — и увидел, что спичка горит посреди салфетки на туалетном столике.

Он поспешно схватил её, и она погасла.

Представление о собственных возможностях расширялось. Он нащупал свечу и поставил её обратно в подсвечник.

— Эй, ты! Зажгись! — сказал мистер Фотерингей.

Свеча тотчас вспыхнула. Он увидел маленькую чёрную дырочку в покрывавшей столик салфетке; из дырочки поднималась тонкая струйка дыма.

Некоторое время он переводил взгляд с прожжённого места на огонёк и обратно, потом поднял глаза и встретился со своим отражением в зеркале. С его помощью он некоторое время безмолвно беседовал с самим собой.

— Ну, а теперь что скажешь насчёт чудес? — спросил наконец мистер Фотерингей у отражения.

Последующие его размышления были напряжёнными, но путаными. Пока он мог установить одно: всё зависело исключительно от его воли. Уже пережитое не располагало к дальнейшим опытам — во всяком случае, до тех пор, пока он как следует всё не обдумает.

Впрочем, он всё же поднял в воздух лист бумаги, превратил воду в стакане сначала в розовую, потом в зелёную, сотворил улитку, которую затем чудесным образом уничтожил, и обзавёлся столь же чудесной новой зубной щёткой.

Далеко за полночь он пришёл к выводу, что сила его воли должна обладать качествами на редкость исключительными и действенными. Кое-какие подозрения на этот счёт возникали у него и прежде, но твёрдой уверенности не было. Испуг и растерянность, вызванные открытием, теперь смягчались гордостью за доказанную незаурядность и смутными предчувствиями возможных выгод.

Он услышал, как церковные часы пробили час. Поскольку ему не пришло в голову, что от ежедневной службы у Гомшотта тоже можно чудесным образом избавиться, он снова принялся раздеваться, чтобы без дальнейших промедлений лечь спать.

Пока он боролся с рубашкой, стаскивая её через голову, его осенила блестящая мысль.

— Пусть я окажусь в постели, — сказал он.

И оказался.

— Раздетым, — уточнил он.

Простыни были холодные, и он поспешно добавил:

— И в ночной рубашке… о, в хорошей мягкой шерстяной ночной рубашке. Ах! — произнёс он с огромным удовольствием. — А теперь пусть мне спокойно спится…

Проснулся он в обычное время. За завтраком был задумчив и всё гадал, не приснились ли ему ночные события в каком-то особенно ярком сне. Наконец его мысли снова обратились к осторожным опытам.

Например, к завтраку он съел три яйца. Два подала квартирная хозяйка — неплохие, но обычные, из лавки. Третье же было превосходным свежим гусиным яйцом, которое его необыкновенная воля снесла, сварила и подала к столу.

К Гомшотту он поспешил в состоянии глубокого, тщательно скрываемого волнения. О скорлупе третьего яйца вспомнил лишь вечером, когда хозяйка заговорила о ней.

Весь день он не мог работать: до того поразительным оказалось новое знание о самом себе. Впрочем, неприятностей это ему не доставило, поскольку за последние десять минут он чудесным образом наверстал всё упущенное.

По мере того как день шёл к концу, изумление сменялось восторгом. Правда, обстоятельства изгнания из «Длинного дракона» по-прежнему было неприятно вспоминать, а искажённый рассказ об этом происшествии, добравшийся до сослуживцев, дал повод для насмешек.

Было ясно, что, поднимая хрупкие предметы, следует соблюдать осторожность. Во всём остальном дар обещал тем больше, чем дольше он о нём размышлял. Между прочим, он намеревался пополнять своё имущество неброскими актами творения.

Он вызвал к существованию пару великолепнейших бриллиантовых запонок — и поспешно уничтожил их, когда младший Гомшотт направился через контору к его столу. Он испугался, что младший Гомшотт начнёт расспрашивать, откуда они взялись.

Фотерингей совершенно ясно понимал, что пользоваться даром нужно осмотрительно и осторожно. Но, насколько он мог судить, овладеть им будет не труднее, чем когда-то научиться ездить на велосипеде.

Возможно, именно это сравнение, не меньше, чем сознание того, что в «Длинном драконе» ему не обрадуются, и побудило его после ужина отправиться в переулок за газовым заводом, чтобы в уединении поупражняться в чудотворстве.

Возможно, его попыткам несколько недоставало оригинальности: если не считать силы воли, мистер Фотерингей был человеком вполне заурядным. Он вспомнил о чуде с жезлом Моисея, но ночь была тёмная и мало подходила для надлежащего надзора за большими чудесными змеями. Затем ему пришла на память история Тангейзера, прочитанная на обороте программы филармонического концерта. Это показалось ему особенно привлекательным и совершенно безобидным.

Он воткнул свою трость — превосходный «пенангский адвокат» — в дёрн у края дорожки и приказал сухому дереву расцвести.

Воздух тотчас наполнился ароматом роз. Чиркнув спичкой, он собственными глазами убедился, что прекрасное чудо действительно совершилось.

Его радость прервал звук приближающихся шагов. Испугавшись, что его способности обнаружатся раньше времени, он поспешно обратился к цветущей трости:

— Назад!

Он хотел сказать: «Стань прежней», — но, разумеется, растерялся.

Трость с изрядной скоростью метнулась назад, и тут же со стороны приближавшегося человека донеслись сердитый крик и ругательство.

— Ты в кого колючками швыряешься, болван? — возмутился незнакомец. — Прямо по голени!

— Простите, приятель, — сказал мистер Фотерингей и, сообразив, как трудно будет всё объяснить, нервно потянул себя за ус.

К нему приближался Уинч, один из трёх иммерингских констеблей.

— Что это вы себе позволяете? — спросил полицейский. — А-а, так это вы? Тот самый господин, который разбил лампу в «Длинном драконе»!

— Я ничего такого не хотел, — сказал мистер Фотерингей. — Совершенно ничего.

— Тогда зачем сделали?

— Вот досада! — сказал мистер Фотерингей.

— Досада, ещё бы! Знаете, как больно эта палка ударила? Зачем вы это сделали, а?

В ту минуту мистер Фотерингей никак не мог сообразить, зачем же он это сделал. Его молчание, по-видимому, только раздражало мистера Уинча.

— На этот раз, молодой человек, вы напали на представителя полиции. Вот что вы сделали.

— Послушайте, мистер Уинч, — произнёс мистер Фотерингей, раздосадованный и смущённый. — Я прошу прощения. Очень прошу. Дело в том…

— Ну?

Ничего, кроме правды, в голову не приходило.

— Я творил чудо.

Он постарался произнести это как нечто обыденное, но, сколько ни старался, у него не получилось.

— Творили… что? Послушайте, вы мне тут чепухи не городите. Чудо он творил! Чудо! Ну и насмешили! Да ведь это вы и есть тот самый, который в чудеса не верит… Скажу вам, что это такое: ещё один ваш дурацкий фокус. Вот что. И я вам сейчас…

Но мистер Фотерингей так и не услышал, что собирался сказать ему мистер Уинч.

Он понял, что выдал себя, пустил по ветру свою драгоценную тайну. Приступ яростного раздражения толкнул его на поступок. Он резко и свирепо обернулся к констеблю.

— Знаете что, — сказал он, — с меня довольно! Сейчас я вам покажу дурацкий фокус! Ступайте в преисподнюю! Немедленно!

Он остался один.

Больше в ту ночь мистер Фотерингей чудес не творил. Он даже не потрудился выяснить, что сталось с его цветущей тростью. Испуганный и необычайно тихий, он вернулся в город и поднялся к себе в спальню.

— Господи! — проговорил он. — Ну и дар… Чрезвычайно могущественный дар. Я ведь вовсе не это имел в виду. Не совсем это… Интересно, как там, в преисподней?

Он сел на кровать и принялся снимать ботинки. Тут его осенила счастливая мысль: он перенёс констебля в Сан-Франциско и, больше уже не вмешиваясь в обычный ход причин и следствий, благоразумно лёг спать.

Ночью ему снился разгневанный Уинч.

На другой день мистер Фотерингей узнал две любопытные новости. Кто-то посадил великолепную плетистую розу возле частного дома старшего мистера Гомшотта на Лаллаборо-роуд. А в поисках констебля Уинча собирались обследовать баграми речное дно вплоть до мельницы Роулинга.

Весь день мистер Фотерингей был рассеян и задумчив. Никаких чудес он не совершал, если не считать некоторых мер по обеспечению Уинча всем необходимым, а также того чуда, благодаря которому дневная работа была выполнена безукоризненно и точно в срок, несмотря на целый рой мыслей, жужжавших у него в голове.

Его необыкновенную рассеянность и кротость заметили несколько человек, и это стало предметом шуток.

Сам же он главным образом думал об Уинче.

В воскресенье вечером он отправился в молельню. По странному совпадению мистер Мейдиг, проявлявший некоторый интерес к оккультным вопросам, проповедовал о том, «чего человеку нельзя».

Мистер Фотерингей не принадлежал к числу усердных прихожан, но та система самоуверенного скептицизма, о которой я уже упоминал, теперь сильно пошатнулась. Содержание проповеди бросило совершенно новый свет на его недавнее приобретение, и он вдруг решил посоветоваться с мистером Мейдигом сразу после службы.

Едва приняв это решение, он стал удивляться, почему не сделал этого раньше.

Мистер Мейдиг, худощавый, порывистый человек с поразительно длинными запястьями и шеей, был польщён просьбой о беседе с глазу на глаз. Ведь с такой просьбой обратился молодой человек, о чьём равнодушии к религиозным вопросам судачил весь город.

После нескольких неизбежных задержек он проводил гостя в кабинет пасторского дома, примыкавшего к молельне, удобно усадил его и, став перед весело пылающим камином, попросил мистера Фотерингея изложить своё дело. На противоположной стене тень от его широко расставленных ног образовала арку, достойную Родосского колосса.

Поначалу мистер Фотерингей смущался и с трудом подступал к предмету разговора.

— Боюсь, мистер Мейдиг, вы мне едва ли поверите…

И так далее, довольно долго.

Наконец он попробовал начать с вопроса: как мистер Мейдиг относится к чудесам?

— Что ж… — произнёс мистер Мейдиг чрезвычайно рассудительным тоном.

Но мистер Фотерингей снова его перебил:

— Вы ведь, наверное, не допускаете, что у самого обыкновенного человека — ну, допустим, у меня, вот я сейчас тут сижу, — внутри может быть какое-нибудь особое устройство, благодаря которому он способен делать разные вещи одной своей волей?

— Это возможно, — сказал мистер Мейдиг. — Нечто подобное, пожалуй, возможно.

— Если позволите мне распорядиться какой-нибудь вашей вещью, я, кажется, мог бы показать это на опыте, — сказал мистер Фотерингей. — Вот, например, табачница на столе. Я хочу узнать, будет ли чудом то, что я сейчас с ней сделаю. Одну минутку, мистер Мейдиг, пожалуйста.

Он нахмурился, указал на табачницу и произнёс:

— Стань вазочкой с фиалками.

Табачница исполнила приказание.

При виде этой перемены мистер Мейдиг сильно вздрогнул и принялся переводить взгляд с чудотворца на вазочку с цветами. Он молчал. Наконец осмелился наклониться над столом и понюхать фиалки. Они были свежесорванные и превосходные.

Тогда он снова уставился на мистера Фотерингея.

— Как вы это сделали?

Мистер Фотерингей потянул себя за ус.

— Просто велел — и вот, пожалуйста. Это чудо, или чёрная магия, или что-нибудь ещё? И что, по-вашему, со мной такое? Вот о чём я хотел спросить.

— Случай чрезвычайно необыкновенный.

— А ещё неделю назад, в этот самый день, я знал о своей способности делать подобные вещи не больше вашего. Всё произошло совершенно внезапно. Наверное, что-то особенное с моей волей. Больше я ничего понять не могу.

— И это… единственное, что вы умеете? Или вы могли бы сделать что-нибудь ещё?

— Да господи, конечно! — ответил мистер Фотерингей. — Всё что угодно.

Он задумался и вдруг вспомнил представление фокусника, на котором когда-то побывал.

— Вот! — Он указал пальцем. — Превратись в чашу с рыбой… нет, не так… превратись в стеклянную чашу, полную воды, и пусть в ней плавают золотые рыбки.

— Вот так лучше! Видите, мистер Мейдиг?

— Поразительно. Невероятно. Вы либо человек совершенно необыкновенный… Но нет…

— Я могу превратить её во что угодно, — сказал мистер Фотерингей. — Решительно во что угодно. Ну-ка! Стань голубем!

В следующее мгновение сизый голубь уже летал по комнате, заставляя мистера Мейдига пригибаться всякий раз, когда пролетал поблизости.

— Стой на месте, слышишь? — сказал мистер Фотерингей.

Голубь неподвижно повис в воздухе.

— Я могу снова превратить его в вазочку с цветами.

Вернув голубя на стол, он совершил и это чудо.

— Полагаю, вам скоро захочется покурить, — заметил он и восстановил табачницу.

Все эти последние превращения мистер Мейдиг наблюдал в своеобразном молчании, прерываемом лишь невольными восклицаниями. Он уставился на мистера Фотерингея, затем чрезвычайно осторожно взял табачницу, осмотрел её и поставил обратно.

— Ну и ну! — только и смог он произнести.

— Теперь мне будет легче объяснить, зачем я пришёл, — сказал мистер Фотерингей.

И пустился в длинный, путаный рассказ о своих необыкновенных приключениях, начав с происшествия с лампой в «Длинном драконе» и постоянно осложняя повествование упоминаниями об Уинче.

По мере того как он рассказывал, мимолётная гордость, вызванная потрясением мистера Мейдига, улетучивалась. Перед пастором снова сидел самый обыкновенный мистер Фотерингей, каким его знали в повседневном общении.

Мистер Мейдиг внимательно слушал, держа в руке табачницу. Его поведение тоже постепенно менялось. Наконец, когда мистер Фотерингей дошёл до чуда с третьим яйцом, пастор перебил его, взмахнув вытянутой рукой:

— Это возможно. Это правдоподобно. Разумеется, поразительно, однако позволяет разрешить целый ряд поразительных затруднений. Способность творить чудеса — дар, особое свойство, подобное гениальности или ясновидению. До сих пор он встречался чрезвычайно редко и лишь у исключительных людей. Но в данном случае… Меня всегда озадачивали чудеса Магомета, чудеса йогов, чудеса мадам Блаватской. Однако, конечно… Да, это просто дар! Как прекрасно он подтверждает доводы великого мыслителя… — Мистер Мейдиг понизил голос. — Его светлости герцога Аргайла. Здесь мы соприкасаемся с каким-то более глубоким законом, лежащим глубже обычных законов природы. Да, да. Продолжайте. Продолжайте!