Война миров

— Назад! Отойдите!

Навстречу мне бежал мальчишка.

— Шевелится, — бросил он на ходу. — Всё выкручивается и выкручивается. Не нравится мне это. Пойду домой.

Я направился к толпе. Там и вправду, думаю, было две или три сотни человек. Люди толкались, прокладывали себе путь локтями; одна или две дамы, оказавшиеся среди них, ничуть не уступали остальным.

— Он упал в котлован! — крикнул кто-то.

— Отойдите! — повторили сразу несколько голосов.

Толпа слегка качнулась, и я протиснулся сквозь неё. Все были сильно возбуждены. Из котлована доносилось странное гудение.

— Послушайте! — сказал Оджилви. — Помогите удержать этих болванов. Мы ведь понятия не имеем, что внутри этой проклятой штуки!

Я увидел молодого человека, кажется, продавца из Уокинга. Он стоял на цилиндре и пытался выбраться из котлована: толпа столкнула его вниз.

Торец цилиндра вывинчивался изнутри. Наружу уже почти на два фута выступал блестящий винт. Кто-то налетел на меня, и я едва не свалился прямо на него. Я обернулся; в ту же минуту винт, должно быть, вышел до конца, потому что крышка со звоном ударилась о гравий. Я оттолкнул локтем человека за спиной и снова посмотрел на цилиндр. Круглое отверстие казалось совершенно чёрным. Закатное солнце светило мне в глаза.

Думаю, все ждали, что оттуда выйдет человек — возможно, немного непохожий на нас, земных людей, но всё же человек. Я, во всяком случае, ждал именно этого. Однако вскоре я заметил в темноте какое-то движение: одна над другой вздымались сероватые волны, а затем показались два светящихся диска, похожих на глаза. Из шевелящейся глубины выползло нечто вроде маленькой серой змеи, толщиной с трость, и, извиваясь, потянулось ко мне по воздуху. За ним появилось второе.

Меня вдруг пробрал холод. Позади громко вскрикнула женщина. Я вполоборота стал пробираться прочь от края котлована, не сводя глаз с цилиндра, из которого теперь высовывались и другие щупальца. На лицах вокруг изумление сменялось ужасом. Со всех сторон доносились невнятные возгласы. Толпа попятилась. Я видел, что продавец всё ещё пытается выбраться из котлована. Вскоре я оказался один; на противоположной стороне люди уже разбегались, и Стент был среди них. Я снова взглянул на цилиндр, и меня охватил неудержимый страх. Я стоял как окаменелый и смотрел.

Из цилиндра медленно, с видимым трудом поднималось большое сероватое округлое тело, размером, пожалуй, с медведя. Оказавшись на свету, оно заблестело, словно мокрая кожа.

Два больших тёмных глаза неотрывно смотрели на меня. Округлая часть тела, в которой они находились, была головой этого существа; можно сказать, у него имелось лицо. Под глазами был безгубый рот. Его края дрожали, он судорожно раскрывался, и из него капала слюна. Всё существо вздрагивало и пульсировало. Одно длинное щупальце вцепилось в край цилиндра, другое покачивалось в воздухе.

Тот, кто никогда не видел живого марсианина, едва ли представит, какой странный ужас внушал его облик. Рот в форме буквы V с заострённой верхней губой; отсутствие надбровных дуг и подбородка под клиновидной нижней губой; непрестанное дрожание рта; пучки щупалец, словно змеи на голове горгоны; тяжёлое дыхание в чужой атмосфере; движения, явно мучительные из-за большей силы земного притяжения, — и прежде всего поразительно напряжённый взгляд огромных глаз. Всё это казалось одновременно живым, исполненным силы, нечеловеческим, беспомощным и чудовищным. В маслянистой бурой коже было что-то грибное; в неловкой размеренности его медленных движений — что-то невыразимо мерзкое. Уже при первой встрече, с первого взгляда меня охватили отвращение и страх.

Вдруг чудовище исчезло. Оно перевалилось через край цилиндра и упало в котлован с глухим ударом, словно огромный тюк кожи. Я услышал его странный гортанный крик, и тотчас в глубокой тени отверстия проступил силуэт другого такого же существа.

Я повернулся и опрометью бросился к ближайшей группе деревьев, стоявшей, пожалуй, в сотне ярдов. Я бежал наискось, спотыкаясь: мне никак не удавалось отвести взгляд от этих существ.

Там, среди молодых сосен и кустов дрока, я остановился перевести дух и стал ждать, что будет дальше. Вокруг песчаных карьеров, по всей пустоши, стояли люди. Как и я, они словно заворожённые страхом смотрели на существ — вернее, на груду гравия у края котлована, за которой те лежали. И тут я с новым приступом ужаса увидел, как над краем котлована то поднимается, то опускается небольшой круглый чёрный предмет. Это была голова упавшего туда продавца; на фоне раскалённого солнца она казалась маленьким тёмным пятном. Ему удалось поднять плечо и колено, потом он словно снова соскользнул вниз, и видна осталась одна голова. Вдруг исчезла и она. Мне почудился слабый крик. На миг я захотел вернуться и помочь ему, но страх оказался сильнее.

Теперь всё происходившее в котловане было скрыто его глубокими стенками и насыпью песка, образовавшейся при падении цилиндра. Любой, кто шёл бы по дороге из Чобхема или Уокинга, поразился бы зрелищу: редеющая толпа — человек сто, а может, и больше — стояла широким неровным кругом, кто в канавах, кто за кустами, воротами или живыми изгородями. Люди почти не разговаривали, лишь изредка обменивались короткими взволнованными выкриками и всё смотрели, пристально смотрели на несколько куч песка. Брошенная тележка с имбирным пивом странно одиноко чернела на фоне пылающего неба; в песчаных карьерах тянулся ряд оставленных экипажей, а лошади ели из подвешенных к мордам торб или били копытами землю.

V. Тепловой луч

После того как я мельком увидел марсиан, выбиравшихся из цилиндра, в котором они прилетели на Землю со своей планеты, меня словно заворожило: я не мог сдвинуться с места. Я стоял по колено в вереске и смотрел на песчаную насыпь, скрывавшую их от глаз. Во мне боролись страх и любопытство.

Я не смел вернуться к котловану, но меня неудержимо тянуло заглянуть туда. Поэтому я пошёл широкой дугой, высматривая место, откуда можно было бы увидеть больше, и всё время поглядывал на песчаные насыпи, за которыми скрывались пришельцы. В какой-то миг на фоне заката мелькнули и тотчас исчезли несколько тонких чёрных плетей, похожих на щупальца осьминога. Затем колено за коленом поднялся тонкий стержень. На его верхушке вращался, покачиваясь, круглый диск. Что там происходило?

Большинство зрителей собралось в одну-две группы: небольшая толпа стояла со стороны Уокинга, другая кучка людей — со стороны Чобхема. Видимо, они, как и я, разрывались между страхом и любопытством. Рядом со мной почти никого не было. Я подошёл к одному человеку, узнал в нём соседа, хотя имени его не знал, и заговорил с ним. Но для связной беседы время едва ли подходило.

— Какие отвратительные твари! — сказал он. — Господи, какие отвратительные твари! — Он повторял это снова и снова.

— Вы видели человека в котловане? — спросил я, но он не ответил. Мы замолчали и какое-то время стояли рядом, наблюдая за котлованом. Думаю, само присутствие другого человека немного нас успокаивало. Потом я поднялся на бугорок, который был на ярд с лишним выше того места, где мы стояли. Когда я вновь посмотрел на соседа, тот уже шёл в сторону Уокинга.

Прежде чем что-либо ещё произошло, закат угас и наступили сумерки. Далёкая толпа слева, со стороны Уокинга, будто стала больше; теперь до меня доносился её слабый гул. Кучка людей со стороны Чобхема разошлась. В котловане по-прежнему почти не было заметно движения.

Именно это придало людям смелости; вероятно, помогло и прибытие новых зрителей из Уокинга. Во всяком случае, с наступлением сумерек по песчаным карьерам началось медленное, прерывистое движение. Вечерняя тишина вокруг цилиндра не нарушалась, и движение словно набирало силу. Чёрные фигуры по двое и по трое подходили ближе, останавливались, всматривались и снова шли вперёд. Они растянулись редким неровным полумесяцем, тонкие концы которого постепенно охватывали котлован. Я тоже двинулся к нему со своей стороны.

Тут я увидел, что несколько извозчиков и другие люди уже смело вошли в песчаные карьеры, и услышал стук копыт и скрежет колёс. Мальчишка укатывал прочь тележку с яблоками. А со стороны Хорселла к котловану приближалась небольшая группа людей; до него оставалось не больше тридцати ярдов. Шедший впереди размахивал белым флагом.

Это была делегация. Люди поспешно посовещались и решили: раз марсиане, несмотря на отталкивающий вид, явно разумные существа, надо приблизиться к ним и знаками показать, что мы тоже разумны.

Флаг трепетал то вправо, то влево. Я стоял слишком далеко, чтобы кого-нибудь узнать, но позднее выяснил, что среди тех, кто пытался установить связь с марсианами, были Оджилви, Стент и Гендерсон. Продвигаясь вперёд, делегация словно увлекала за собой внутрь край почти замкнувшегося людского круга. За ней, держась на почтительном расстоянии, следовали смутные чёрные фигуры.

Внезапно сверкнул свет, и из котлована один за другим вырвались три отдельных клуба светящегося зеленоватого дыма. Они взметнулись прямо вверх, в неподвижный воздух.

Этот дым — а может быть, вернее назвать его пламенем — был так ярок, что густая синева над головой и туманные бурые просторы пустоши в сторону Чертси, с чернеющими среди них соснами, при его появлении словно резко потемнели. Они казались темнее и после того, как клубы рассеялись. Одновременно послышалось слабое шипение.

По ту сторону котлована замерла делегация, выстроившаяся клином с белым флагом впереди. На чёрной земле её участники казались горсткой маленьких чёрных фигур. Когда поднялся зелёный дым, их лица на миг осветились бледной зеленью и снова померкли, едва дым исчез. Затем шипение медленно перешло в гул, а гул — в долгий, громкий, монотонный гудящий звук. Из котлована медленно поднялось что-то горбатое, и от него будто замерцал призрачный луч света.

Тотчас среди этой разрозненной группы людей вспыхнуло настоящее пламя. Яркое зарево перескакивало с одного на другого, словно невидимая струя ударяла в них и вспыхивала белым огнём. Казалось, каждый человек на мгновение сам превращался в пламя.

В свете пламени, пожиравшего их, я увидел, как они шатались и падали, а те, кто шёл за ними, бросились бежать.

Я всё ещё стоял и смотрел, не понимая, что в той далёкой кучке людей смерть перескакивает с одного человека на другого. Всё происходившее казалось мне только невероятно странным. Почти беззвучная, слепящая вспышка — и человек падал ничком и больше не двигался. Там, где проходил невидимый луч жара, вспыхивали сосны, а каждый сухой куст дрока с глухим ударом превращался в массу пламени. Вдалеке, со стороны Нэпхилла, я видел, как вдруг загорались деревья, изгороди и деревянные постройки.

Эта огненная смерть, этот невидимый и неотвратимый клинок жара быстро и неуклонно описывал дугу. По вспыхивавшим кустам я понял, что он приближается ко мне, но был слишком ошеломлён, чтобы сдвинуться с места. Я слышал треск огня в песчаных карьерах и внезапный визг лошади, который так же внезапно оборвался. Затем между мной и марсианами по вереску словно провели невидимым раскалённым пальцем, и дальше, за песчаными карьерами, тёмная земля вдоль изогнутой линии задымилась и затрещала. Далеко слева, там, где дорога от станции Уокинга выходит на пустошь, что-то рухнуло с грохотом. Шипение и гул сразу прекратились, и чёрный куполообразный предмет медленно опустился в котлован и исчез.

Всё произошло так быстро, что я стоял неподвижно, ошеломлённый и ослеплённый вспышками. Если бы смерть описала полный круг, она неминуемо сразила бы меня, прежде чем я успел бы опомниться. Но она прошла мимо, оставила меня в живых, и ночь вокруг вдруг стала тёмной и чужой.

Волнистая пустошь теперь казалась почти чёрной; только дороги бледно серели под густо-синим небом ранней ночи. Стало темно, и люди вдруг исчезли. В вышине собирались звёзды, а на западе небо ещё оставалось светлым, ясным, почти зеленовато-голубым. Верхушки сосен и крыши Хорселла резко чернели на фоне послезакатного сияния. Марсиан и их устройства уже нельзя было разглядеть — виднелась лишь тонкая мачта, на которой беспокойно покачивалось их зеркало. Кое-где ещё дымились и тлели кусты и одинокие деревья, а над домами в стороне станции Уокинга в неподвижный вечерний воздух поднимались столбы пламени.

Казалось, ничего не изменилось, кроме этих пожаров и страшного изумления, охватившего меня. Горстка чёрных точек с белым флагом перестала существовать, а вечерняя тишина, казалось, почти не была нарушена.

Я осознал, что стою один на тёмной пустоши, беспомощный и беззащитный. И вдруг на меня словно откуда-то извне обрушился страх.

С усилием я повернулся и побежал через вереск, спотыкаясь.

Это был не рассудочный страх, а панический ужас. Я боялся не только марсиан, но и окружавших меня сумерек и тишины. Страх так лишил меня самообладания, что я бежал и беззвучно плакал, как ребёнок. Повернувшись, я уже не смел оглянуться.

Помню, меня охватила странная уверенность, что со мной играют: вот я почти достигну безопасного места, и тогда эта таинственная смерть, стремительная, как свет, вырвется из котлована вокруг цилиндра, настигнет меня и сразит.

VI. Тепловой луч на Чобхемской дороге

До сих пор остаётся загадкой, как марсианам удаётся убивать людей так быстро и так бесшумно. Многие полагают, что они каким-то образом создают сильнейший жар в камере, стенки которой почти совсем не проводят тепло. Затем с помощью полированного параболического зеркала из неизвестного материала они направляют этот жар параллельным пучком на любую выбранную цель, подобно тому как зеркало маяка направляет пучок света. Но никто не доказал, что устройство действует именно так. Несомненно лишь одно: в основе его действия — луч тепла. Тепло, невидимое, в отличие от света. Всё горючее от его прикосновения мгновенно вспыхивает; свинец течёт, как вода; железо размягчается, стекло трескается и плавится, а вода, на которую падает луч, сразу превращается в пар со взрывом.

В ту ночь вокруг котлована под звёздным небом лежало почти сорок человек, обугленных и обезображенных до неузнаваемости. Всю ночь пустошь от Хорселла до Мейбери была безлюдна и ярко полыхала.

Весть о гибели людей достигла Чобхема, Уокинга и Оттершоу, вероятно, почти одновременно. Когда случилась трагедия, лавки в Уокинге уже закрылись. Многие жители, среди них лавочники, наслышавшись рассказов, шли через Хорселлский мост по дороге между живыми изгородями, которая в конце концов выходит на пустошь. Можно представить себе молодых людей, приведших себя в порядок после рабочего дня: необычное событие, как и всякая новость, давало им повод прогуляться вдвоём и слегка пофлиртовать. Можно представить и гул голосов на дороге в сумерках…

Конечно, в Уокинге ещё мало кто знал, что цилиндр открылся, хотя бедняга Гендерсон уже отправил в почтовую контору велосипедиста со срочной телеграммой для вечерней газеты.

Выходя по двое и по трое на открытое место, люди заставали там небольшие кучки оживлённо беседующих зевак. Те всматривались во вращающееся зеркало над песчаными карьерами, и вновь прибывшим, несомненно, быстро передавалось их возбуждение.

К половине девятого, когда погибла делегация, здесь собралось, должно быть, триста человек или больше — не считая тех, кто сошёл с дороги, чтобы приблизиться к марсианам. Тут же находились трое полицейских, один верхом. По распоряжению Стента они изо всех сил старались удержать людей и не подпускать их к цилиндру. Кое-кто из самых легкомысленных и горячих зевак улюлюкал: для таких людей толпа всегда служит поводом пошуметь и устроить грубую возню.

Стент и Оджилви, предвидя возможность столкновения, ещё при появлении марсиан послали из Хорселла телеграмму в казармы с просьбой прислать роту солдат, чтобы защитить странных существ от нападения. После этого они вернулись и возглавили злополучное шествие к цилиндру. Очевидцы описывают их гибель почти так же, как запомнил её я: три облачка зелёного дыма, низкий гул и вспышки пламени.

Но толпа была ещё ближе к гибели, чем я. Людей спас только поросший вереском песчаный бугор, заслонивший нижнюю часть теплового луча. Поднимись параболическое зеркало на несколько ярдов выше, никто из них не остался бы в живых. Люди видели вспышки, видели, как падали люди и как невидимая рука, будто бы спеша к ним сквозь сумерки, поджигала кусты на своём пути. Затем над гулом со стороны котлована поднялся свист, и луч прошёл над самыми их головами. Он поджёг верхушки буков вдоль дороги, расколол кирпичи, выбил стёкла, воспламенил оконные рамы и обрушил часть фронтона дома, ближайшего к повороту.

От внезапного глухого треска, шипения и яркого света загоревшихся деревьев охваченная паникой толпа, кажется, на несколько мгновений заколебалась. На дорогу посыпались искры, горящие ветки и отдельные листья, похожие на клочки пламени. Загорелись шляпы и платья. Потом с пустоши донеслись крики. Люди вопили, перекликались, и вдруг сквозь сумятицу галопом промчался полицейский верхом. Сцепив руки над головой, он кричал.

— Они идут! — завизжала женщина, и все разом повернули назад, к Уокингу, толкая тех, кто стоял позади, чтобы расчистить себе дорогу. Они, должно быть, бросились бежать так же слепо, как стадо овец. Там, где дорога сужается и темнеет между высокими откосами, толпа застряла и началась отчаянная давка. Спаслись не все: по меньшей мере троих — двух женщин и маленького мальчика — там придавили и затоптали. Их оставили умирать среди ужаса и темноты.

VII. Как я добрался домой

О своём бегстве я помню лишь, как в отчаянной спешке налетал на деревья и спотыкался, пробираясь сквозь вереск. Со всех сторон меня окружали невидимые угрозы марсиан. Казалось, беспощадный меч жара мечется туда-сюда, взмывает надо мной и вот-вот обрушится, чтобы оборвать мою жизнь. Я выбрался на дорогу между перекрёстком и Хорселлом и побежал к перекрёстку.

Наконец я больше не мог бежать. Измученный страхом и бегством, я пошатнулся и упал на обочину. Это случилось возле моста через канал, неподалёку от газового завода. Я упал и лежал неподвижно.

Должно быть, я пролежал там какое-то время.

Я сел, не понимая, что со мной. Несколько мгновений я, пожалуй, даже не мог сообразить, как здесь очутился. Ужас спал с меня, словно одежда. Шляпа потерялась, воротничок сорвался с застёжки. Ещё несколько минут назад для меня существовали только три несомненные вещи: необъятность ночи, пространства и природы; моя собственная слабость и мука; близость смерти. Теперь будто что-то перевернулось, и всё предстало в ином свете. Перехода от одного состояния к другому я не ощутил. Вдруг я снова стал прежним собой — добропорядочным, обыкновенным гражданином. Безмолвная пустошь, моё бегство, взметнувшееся пламя казались сном. Неужели всё это и впрямь произошло? Я не мог в это поверить.

Я поднялся и нетвёрдым шагом пошёл вверх по крутому склону моста. В голове не было ни единой мысли — одно изумление. Казалось, мышцы и нервы лишились всякой силы. Наверное, меня шатало, как пьяного. Над аркой моста показалась голова, затем появился рабочий с корзиной. Рядом с ним бежал маленький мальчик. Поравнявшись со мной, рабочий пожелал мне доброй ночи. Я хотел с ним заговорить, но промолчал. Пробормотал что-то невнятное в ответ и пошёл дальше через мост.

По железнодорожному мосту у Мейбери на юг промчался поезд — клубящееся облако белого дыма, озарённого огнём топки, и длинная гусеница светящихся окон. Стук, стук, грохот, перестук — и поезд исчез. У калитки одного из домов в красивом коротком ряду с остроконечными фронтонами, который назывался Ориентал-Террас, стояли и разговаривали несколько человек. Всё было таким настоящим, таким знакомым. А то, что осталось позади! Безумие, нелепица! Такого, говорил я себе, просто не бывает.

Быть может, я подвержен необычным переменам настроения. Не знаю, знакомо ли другим то, что испытываю я. Порой мной овладевает страннейшее чувство отстранённости от самого себя и всего вокруг: будто я наблюдаю за происходящим со стороны, из немыслимой дали, вне времени и пространства, вне тревог и трагедий этого мира. В ту ночь это чувство было особенно сильным. И вот передо мной была другая сторона моего сна.

Но меня смущало полное несоответствие между этим спокойствием и стремительной смертью, которая неслась там, менее чем в двух милях отсюда. С газового завода доносился шум работы, электрические фонари горели. Я остановился возле разговаривавших людей.

— Что слышно с пустоши? — спросил я.

У калитки стояли двое мужчин и женщина.

— А? — отозвался один из мужчин, обернувшись.

— Что слышно с пустоши? — повторил я.

— Так вы разве сами там только что не были? — спросили мужчины.

— Все словно помешались на этой пустоши, — сказала женщина из-за калитки. — Что там такое?

— Вы не слышали о людях с Марса? — спросил я. — О существах с Марса?

— Ну, с меня довольно. Спасибо, — сказала женщина. И все трое рассмеялись.

Я почувствовал себя глупо и рассердился. Попытался рассказать им об увиденном, но слова не шли. Они снова засмеялись над моей сбивчивой речью.

— Ещё услышите, — сказал я и пошёл домой.

Мой измождённый вид напугал жену, когда она встретила меня в дверях. Я прошёл в столовую, сел, выпил вина и, едва сумел собраться с мыслями, рассказал ей о том, что видел. Холодный ужин уже стоял на столе и так и остался нетронутым, пока я говорил.

— Одно можно сказать, — произнёс я, стараясь успокоить её. — Более неповоротливых существ я в жизни не видел. Они могут сидеть в котловане и убивать тех, кто подойдёт близко, но выбраться оттуда не смогут… Но какой ужас они внушают!

— Не надо, дорогой! — сказала жена, нахмурившись и положив руку на мою.

— Бедный Оджилви! — сказал я. — Подумать только: может быть, он лежит там мёртвый!

Жена, во всяком случае, не сочла мой рассказ неправдоподобным. Увидев, как смертельно побледнело её лицо, я резко умолк.

— Они могут прийти сюда, — повторяла она снова и снова.

Я уговорил её выпить вина и попытался успокоить.

— Они почти не могут двигаться, — сказал я.

Чтобы утешить и её, и себя, я принялся повторять всё, что Оджилви говорил мне о невозможности для марсиан обосноваться на Земле. Особенно я упирал на силу тяжести. На поверхности Земли она втрое больше, чем на поверхности Марса. Следовательно, марсианин весил бы здесь втрое больше, чем на Марсе, хотя сила его мышц осталась бы прежней. Собственное тело давило бы на него, как свинцовый плащ. Таково, в сущности, было общее мнение. На следующее утро об этом настойчиво писали и «Таймс», и «Дейли телеграф»; обе газеты, как и я, упустили из виду два очевидных обстоятельства, меняющих дело.

Теперь мы знаем, что в земной атмосфере гораздо больше кислорода — или гораздо меньше аргона, как угодно, — чем в атмосфере Марса. Бодрящее действие избытка кислорода, несомненно, во многом возмещало марсианам возросшую тяжесть их тел. Кроме того, мы все забыли, что технический ум марсианина вполне позволял ему при необходимости обходиться без мышечных усилий.

Но тогда я об этом не думал, и мои рассуждения решительно не оставляли пришельцам никаких шансов. Вино, еда, привычный уют собственного стола и желание успокоить жену незаметно придали мне смелости и уверенности.

— Они поступили глупо, — сказал я, вертя в пальцах бокал. — Опасны они, несомненно, потому, что обезумели от страха. Возможно, они рассчитывали вообще не встретить здесь живых существ — уж во всяком случае, разумных.

— Если дойдёт до худшего, — добавил я, — один снаряд, попавший в котлован, перебьёт их всех.

После пережитого волнения моё восприятие, должно быть, оставалось болезненно обострённым. Я и теперь с необыкновенной ясностью помню тот обеденный стол. Нежное, тревожное лицо моей дорогой жены, смотревшей на меня из-под розового абажура; белую скатерть, серебро и стекло на ней — в те времена даже авторы философских трудов не отказывали себе во множестве маленьких предметов роскоши; густое пурпурно-красное вино в моём бокале. Всё это запечатлелось в памяти с фотографической отчётливостью. Под конец я сидел, ел орехи, время от времени затягиваясь сигаретой, сожалел об опрометчивости Оджилви и осуждал марсиан за недальновидную робость.

Так какой-нибудь почтенный дронт на Маврикии мог бы важно восседать в своём гнезде и рассуждать о прибытии корабля с безжалостными моряками, которым понадобилось мясо. «Завтра мы их заклюём, дорогая».

Я этого ещё не знал, но тот ужин стал последним цивилизованным ужином перед долгой чередой странных и страшных дней.

VIII. Пятничная ночь

Из всего странного и поразительного, что случилось в ту пятницу, меня больше всего поражает одно: привычный уклад нашей жизни сохранялся, хотя уже начались события, которым предстояло его разрушить. Если бы вечером в пятницу вы взяли циркуль и очертили вокруг песчаных карьеров Уокинга круг радиусом в пять миль, за его пределами едва ли нашёлся бы хоть один человек, на чьи чувства или привычки появление пришельцев хоть сколько-нибудь повлияло. Разве что родственник Стента или кого-нибудь из трёх-четырёх велосипедистов и лондонцев, погибших на пустоши. О цилиндре, конечно, слышали многие и говорили о нём на досуге, но такого волнения, какое вызвал бы ультиматум Германии, он не произвёл.