Война миров

Герберт Уэллс

Война миров

Герберт Джордж Уэллс

Книга первая

Пришествие марсиан

I. Накануне войны

В последние годы девятнадцатого века никто не поверил бы, что за нашим миром пристально следят разумные существа, которые превосходят человека и всё же столь же смертны, как он; что, пока люди заняты своими делами, их рассматривают и изучают — быть может, почти так же тщательно, как человек под микроскопом рассматривает недолговечных существ, кишащих и размножающихся в капле воды. Люди с безграничным самодовольством ходили по Земле, хлопоча о своих мелких делах и ничуть не сомневаясь в своей власти над материей. Возможно, инфузории под микроскопом ведут себя так же. Никто не думал, что древние миры космоса могут угрожать человеку; если такая мысль и возникала, её отбрасывали: жизнь в иных мирах считали невозможной или маловероятной. Странно теперь вспоминать, как мыслили люди в те ушедшие дни. Самое большее, они допускали, что на Марсе могут жить другие люди — быть может, менее развитые и готовые радушно принять миссионеров. Между тем по ту сторону космической бездны умы, превосходящие наши настолько же, насколько наши превосходят ум животных, огромные, холодные и чуждые сочувствия, с завистью смотрели на Землю и медленно, неуклонно строили против нас планы. А в начале двадцатого века пришло великое отрезвление.

Планета Марс, едва ли нужно напоминать читателю, обращается вокруг Солнца на среднем расстоянии ста сорока миллионов миль и получает от него едва половину того света и тепла, что достаются Земле. Если в небулярной гипотезе есть доля истины, Марс должен быть старше нашего мира, и жизнь на его поверхности должна была зародиться задолго до того, как Земля перестала быть расплавленной. Объём Марса составляет едва одну седьмую объёма Земли, поэтому он должен был быстрее остыть до температуры, при которой могла возникнуть жизнь. Там есть воздух, вода и всё необходимое для существования живых существ.

Но человек так тщеславен и так ослеплён своим тщеславием, что вплоть до самого конца девятнадцатого века ни один автор не допускал, что разумная жизнь на Марсе могла далеко обогнать земную — да и вообще превзойти её. Не понимали обычно и другого: Марс старше Земли, площадь его поверхности не достигает и четверти земной, а сам он дальше от Солнца. Значит, он не только дальше ушёл от начала времён, но и ближе подошёл к своему концу.

Вековое остывание, которое когда-нибудь постигнет и нашу планету, у нашего соседа зашло уже очень далеко. Его физическое состояние во многом ещё остаётся загадкой, но теперь мы знаем: даже у экватора полуденная температура там едва приближается к температуре наших самых суровых зим. Воздух там гораздо разреженнее нашего, океаны сократились и покрывают лишь треть поверхности. Со сменой долгих времён года вокруг обоих полюсов вырастают и тают огромные снежные шапки, время от времени затопляя умеренные области. Последняя стадия истощения планеты, до которой нам ещё немыслимо далеко, для обитателей Марса стала насущной бедой. Суровая необходимость обострила их ум, расширила их возможности и ожесточила сердца. Глядя сквозь пространство с помощью приборов и разума, о каких мы едва можем помыслить, они видят ближе к Солнцу, на расстоянии всего тридцати пяти миллионов миль при наибольшем сближении, утреннюю звезду своей надежды — нашу более тёплую планету, зелёную от растительности и серую от воды. Её облачная атмосфера говорит о плодородии, а сквозь плывущие клочья облаков видны обширные населённые земли и узкие моря, полные военных кораблей.

Мы, люди, обитатели Земли, должны казаться им по меньшей мере такими же чуждыми и низшими существами, какими нам кажутся обезьяны и лемуры. Человеческий разум уже признаёт, что жизнь — это непрерывная борьба за существование, и, по-видимому, обитатели Марса думают так же. Их мир далеко продвинулся к полному остыванию, наш же по-прежнему полон жизни — но населяют его лишь те, кого марсиане считают низшими животными. Перенести войну в сторону Солнца для них и вправду единственный способ избежать гибели, которая подступает к ним из поколения в поколение.

И прежде чем судить их слишком сурово, нам стоит вспомнить, как беспощадно наш собственный вид истреблял не только животных — исчезнувших бизонов и дронтов, — но и людей, которых относил к низшим расам. Европейские переселенцы за пятьдесят лет войны на уничтожение полностью истребили тасманийцев, несмотря на их сходство с остальными людьми. Так ли уж мы милосердны, чтобы сетовать, если марсиане ведут войну с тем же беспощадством?

Марсиане, по-видимому, рассчитали свой спуск на Землю с поразительной точностью — их познания в математике явно далеко превосходят наши — и провели подготовку в почти полном единодушии. Если бы наши приборы позволяли, мы могли бы заметить признаки надвигающейся беды ещё в девятнадцатом веке. Такие люди, как Скиапарелли, наблюдали красную планету — странно, кстати, что на протяжении бесчисленных веков Марс считался звездой войны, — но не сумели истолковать переменчивый вид отметин, которые так тщательно наносили на карты. Всё это время марсиане, должно быть, готовились.

Во время противостояния 1894 года на освещённой части диска Марса заметили яркое свечение: сначала в Ликской обсерватории, затем его увидел Перротен в Ницце, а после и другие наблюдатели. Английские читатели впервые узнали о нём из номера журнала «Нейчур» от второго августа. Я склонен думать, что эта вспышка сопровождала отливку огромной пушки в обширном котловане, вырытом на их планете, — пушки, из которой они стреляли по нам. Во время двух следующих противостояний неподалёку от места той вспышки наблюдали необычные отметины, до сих пор не получившие объяснения.

Буря разразилась шесть лет назад. Когда Марс приближался к противостоянию, Лавелль с острова Ява взбудоражил телеграфную сеть астрономов поразительным известием: на планете произошёл мощный выброс раскалённого газа. Это случилось ближе к полуночи двенадцатого числа. Лавелль тотчас воспользовался спектроскопом, и прибор показал, что к Земле с огромной скоростью движется масса пылающего газа, главным образом водорода. Около четверти первого огненная струя исчезла из виду. Лавелль сравнил её с исполинским клубом пламени, внезапно вырвавшимся из планеты, «словно из пушки вылетели пылающие газы».

Как оказалось, фраза была на редкость меткой. Однако на следующий день газеты ничего об этом не сообщили, если не считать короткой заметки в «Дейли телеграф», и мир так и не узнал об одной из страшнейших опасностей, когда-либо грозивших человечеству. Возможно, и я не услышал бы об этом выбросе, если бы не встретил в Оттершоу Оджилви, известного астронома. Известие чрезвычайно его взволновало, и в порыве чувств он пригласил меня в ту же ночь понаблюдать вместе с ним за красной планетой.

После всего, что произошло с тех пор, я всё ещё отчётливо помню ту ночь: тёмную, тихую обсерваторию, прикрытый фонарь, тускло освещавший пол в углу, ровное тиканье часового механизма телескопа, узкую щель в крыше — продолговатый провал, пересечённый полосой звёздной пыли. Оджилви двигался где-то рядом; я не видел его, но слышал. В окуляре был виден тёмно-синий круг, а в нём словно плыла маленькая круглая планета. Такой крошечной она казалась, такой яркой и неподвижной, с едва заметными поперечными полосами, чуть приплюснутой. И всё же она была так мала, так серебриста и словно тепла — огонёк с булавочную головку! Казалось, она дрожит, но на самом деле дрожал телескоп: часовой механизм удерживал планету в поле зрения.

Пока я смотрел, планета будто то увеличивалась, то уменьшалась, приближалась и удалялась. Просто у меня устал глаз. Нас разделяли сорок миллионов миль — больше сорока миллионов миль пустоты. Мало кто представляет себе необъятность пространства, в котором плывёт пыль материальной Вселенной.

Помню, неподалёку от планеты в поле зрения виднелись три слабые точки света — три бесконечно далёкие звезды, различимые лишь в телескоп, — а вокруг лежала бездонная чернота пустого пространства. Вы знаете, какой бывает эта чернота в морозную звёздную ночь. В телескоп она кажется ещё глубже. И сквозь эту немыслимую даль ко мне быстро и неуклонно летело Нечто, невидимое из-за своей удалённости и малых размеров. Каждую минуту оно приближалось на многие тысячи миль — то самое Нечто, которое они послали нам и которое должно было принести на Землю столько борьбы, бедствий и смерти. Тогда, глядя в телескоп, я и помыслить об этом не мог. Никто на Земле не подозревал о снаряде, который не мог миновать цели.

В ту ночь на далёкой планете случился ещё один выброс газа. Я видел его: красноватую вспышку у края диска, едва заметный выступ за его краем — как раз когда хронометр показал полночь. Я сказал об этом Оджилви, и он занял моё место. Ночь была тёплая, меня мучила жажда. Неловко разминая ноги и нащупывая дорогу в темноте, я добрался до маленького столика, где стоял сифон, а Оджилви воскликнул при виде газовой струи, вытянувшейся в нашу сторону.

В ту ночь с Марса к Земле отправился ещё один невидимый снаряд, без малого через сутки после первого. Помню, как я сидел в темноте на столе и перед глазами у меня плавали зелёные и багровые пятна. Мне хотелось найти огонь, чтобы закурить. Я и не догадывался, что означала увиденная мной крошечная вспышка и что она вскоре принесёт мне. Оджилви наблюдал до часу ночи, потом оставил телескоп; мы зажгли фонарь и пошли к нему домой. Внизу, во тьме, лежали Оттершоу и Чертси, и сотни их жителей мирно спали.

В ту ночь Оджилви много размышлял о состоянии Марса и посмеивался над обывательской мыслью, будто там живут существа, которые подают нам сигналы. Он полагал, что на планету, возможно, обрушился сильный метеоритный дождь или там началось мощное извержение вулкана. Он объяснил мне, насколько маловероятно, чтобы жизнь на двух соседних планетах развивалась одинаковым путём.

— Вероятность того, что на Марсе есть существа, похожие на людей, — один шанс на миллион, — сказал он.

В ту ночь пламя видели сотни наблюдателей. Они видели его и следующей ночью, около полуночи, и ещё через ночь; так продолжалось десять ночей — по одной вспышке за ночь. Почему после десятого выстрела стрельба прекратилась, никто на Земле так и не попытался объяснить. Возможно, газы, возникавшие при выстрелах, причиняли марсианам неудобства. Густые облака дыма или пыли расплывались в прозрачной атмосфере планеты и скрывали привычные черты её поверхности. С Земли в мощный телескоп они были видны как небольшие серые пятна, менявшие форму.

Наконец даже ежедневные газеты обратили внимание на эти события, и заметки о вулканах Марса стали появляться повсюду. Помню, сатирический журнал «Панч» удачно обыграл их в политической карикатуре. А выпущенные марсианами снаряды, о которых никто не подозревал, всё это время летели к Земле. Они мчались через пустоту со скоростью во много миль в секунду и с каждым часом, с каждым днём становились всё ближе. Теперь мне кажется почти невероятным, что люди могли заниматься своими мелкими делами, когда над нами уже нависала такая беда. Помню, как ликовал Маркем, раздобыв новую фотографию планеты для иллюстрированной газеты, которую тогда редактировал. Люди нынешнего времени едва ли представляют себе, насколько многочисленны и деятельны были наши газеты девятнадцатого века. Я же учился ездить на велосипеде и писал серию статей о том, как, вероятно, будут меняться нравственные представления по мере развития цивилизации.

Однажды ночью, когда первый снаряд находился, должно быть, менее чем в десяти миллионах миль от Земли, мы с женой вышли погулять. Небо было звёздным. Я рассказывал ей о знаках зодиака и показал Марс — яркую точку, медленно поднимавшуюся к зениту, на которую было направлено столько телескопов. Ночь стояла тёплая. По дороге домой мимо нас прошла компания экскурсантов из Чертси или Айлсуэрта: они пели и играли на музыкальных инструментах. В верхних окнах домов горел свет — люди готовились ко сну. Со стороны далёкой станции доносились звон и грохот составов, маневрировавших на путях; расстояние смягчало эти звуки, и они казались почти мелодичными. Жена обратила моё внимание на яркие красные, зелёные и жёлтые сигнальные огни, висевшие на раме на фоне неба. Всё вокруг казалось таким спокойным и безопасным.

II. Падающая звезда

Потом наступила ночь, когда упала первая звезда. Ранним утром её видели над Винчестером: высоко в небе на восток мчалась огненная черта. Сотни людей, должно быть, видели её и приняли за обычную падающую звезду. По словам Албина, за ней тянулся зеленоватый след, светившийся ещё несколько секунд. Деннинг, наш крупнейший знаток метеоритов, определил, что впервые она появилась на высоте примерно девяноста или ста миль. Ему показалось, что она упала на землю милях в ста к востоку от него.

В тот час я был дома и писал у себя в кабинете. Мои застеклённые двери выходят в сторону Оттершоу, и штора была поднята — тогда я любил смотреть на ночное небо, — но я ничего не заметил. А между тем самое странное из всего, что когда-либо попадало на Землю из космоса, должно быть, упало, пока я сидел там. Я мог бы увидеть его, если бы поднял глаза, когда оно пролетало мимо. Некоторые из тех, кто видел его полёт, говорили, что оно летело с шипением. Я сам ничего не слышал. В Беркшире, Суррее и Мидлсексе многие наверняка наблюдали его падение и, самое большее, подумали, что упал ещё один метеорит. Похоже, в ту ночь никто не стал искать упавшее тело.

Но бедняга Оджилви видел падающую звезду и был убеждён, что метеорит лежит где-то на пустоши между Хорселлом, Оттершоу и Уокингом. Он встал очень рано, решив его найти. И нашёл вскоре после рассвета, недалеко от песчаных карьеров. От удара снаряда в земле образовалась огромная яма. Песок и гравий разлетелись во все стороны и легли на пустоши кучами, видными за полторы мили. К востоку горел вереск, и на фоне рассветного неба поднимался тонкий голубой дым.

Сам предмет был почти целиком погребён в песке среди щепок пихты, которую он раздробил при падении. Выступавшая из песка часть напоминала огромный цилиндр. Его покрывала толстая чешуйчатая корка серовато-бурого цвета, сглаживавшая очертания. Диаметр цилиндра составлял около тридцати ярдов. Оджилви подошёл ближе, удивлённый его величиной, а ещё больше — формой: большинство метеоритов более или менее округлы. Однако после полёта сквозь воздух цилиндр всё ещё был так горяч, что вплотную к нему подойти было нельзя. Шорох внутри Оджилви объяснил тем, что поверхность остывает неравномерно: тогда ему ещё не пришло в голову, что цилиндр может быть полым.

Он стоял на краю пробитой цилиндром ямы и всматривался в него, поражённый прежде всего необычной формой и цветом. Уже тогда он смутно чувствовал, что в его появлении есть какой-то умысел. Раннее утро было удивительно тихим. Солнце только что поднялось над соснами в стороне Уэйбриджа и уже грело. Оджилви не помнил, чтобы слышал в то утро птиц; ветра, несомненно, не было, и лишь из покрытого окалиной цилиндра доносилось едва слышное шевеление. На пустоши он был совершенно один.

Вдруг он вздрогнул, заметив, что с круглого края торца цилиндра осыпается серый шлак — пепельная корка, покрывавшая метеорит. Хлопья отваливались и сыпались на песок. Неожиданно откололся большой кусок и с резким стуком упал вниз. У Оджилви сердце подскочило к горлу.

С минуту он не мог понять, что это значит. Несмотря на сильный жар, он спустился в яму поближе к громаде, чтобы лучше её рассмотреть. Ему всё ещё казалось, что корка осыпается от остывания цилиндра, но одно обстоятельство этому противоречило: пепел падал только с его торца.

И тут он увидел, что круглая крышка очень медленно поворачивается на цилиндре. Движение было таким плавным, что он заметил его лишь по чёрной отметине: пять минут назад она была рядом с ним, а теперь оказалась с другой стороны. Даже тогда он ещё не понял, что происходит, пока не услышал приглушённый скрежет и не увидел, как отметина рывком продвинулась примерно на дюйм. Всё стало ясно разом. Цилиндр был искусственным и полым, а его крышка отвинчивалась! Кто-то внутри отвинчивал её!

— Боже мой! — воскликнул Оджилви. — Там человек… люди! Чуть не изжарились заживо! Пытаются выбраться!

И тут же он связал цилиндр со вспышкой на Марсе.

Мысль о существе, запертом внутри, так ужаснула его, что он забыл о жаре и бросился к цилиндру, чтобы помочь повернуть крышку. К счастью, исходящий от цилиндра жар остановил Оджилви прежде, чем он успел обжечь руки о всё ещё раскалённый металл. Он на мгновение замер в нерешительности, затем повернулся, выбрался из ямы и со всех ног побежал в Уокинг. Было, должно быть, около шести часов. Он встретил возчика и попытался объяснить ему случившееся, но и рассказ, и вид Оджилви были настолько странными — шляпа у него слетела в яме, — что возчик просто поехал дальше. Не удалось ему объясниться и с работником трактира у Хорселлского моста, который как раз отпирал двери. Тот принял Оджилви за сбежавшего сумасшедшего и попытался запереть его в зале, но безуспешно. Это немного отрезвило Оджилви. Увидев в саду Гендерсона, лондонского журналиста, он окликнул его через забор и сумел объясниться.

— Гендерсон! Вы видели вчера вечером падающую звезду?

— Ну? — отозвался Гендерсон.

— Она теперь лежит на Хорселлской пустоши.

— Господи! — сказал Гендерсон. — Упал метеорит! Вот удача.

— Это не просто метеорит. Это цилиндр, понимаете? Искусственный цилиндр! И внутри кто-то есть.

Гендерсон выпрямился, держа в руке лопату.

— Что вы сказали? — переспросил он. На одно ухо он был глух.

Оджилви рассказал ему обо всём, что видел. Гендерсону понадобилась минута, чтобы осмыслить услышанное. Потом он бросил лопату, схватил пиджак и вышел на дорогу. Они вдвоём поспешили обратно на пустошь и обнаружили цилиндр в прежнем положении. Но звуки внутри уже стихли, а между крышкой и корпусом показалось тонкое кольцо блестящего металла. У края с тихим шипением воздух либо проникал внутрь, либо выходил наружу.

Они прислушивались, стучали палкой по обгорелому металлу, покрытому чешуёй окалины, но ответа не получили и решили, что человек или люди внутри потеряли сознание или умерли.

Сами они, конечно, ничем не могли помочь. Они кричали слова ободрения и обещали помочь, а затем снова отправились в город за подмогой. Можно представить, как они, перепачканные песком, возбуждённые и растрёпанные, бегут по маленькой улочке на ярком солнце, пока лавочники снимают ставни, а жители открывают окна спален. Гендерсон сразу направился на железнодорожную станцию, чтобы телеграфировать о случившемся в Лондон. Газетные статьи уже подготовили людей к такой вести.

К восьми часам несколько мальчишек и безработных мужчин уже отправились на пустошь посмотреть на «мёртвых людей с Марса». Именно в таком виде разошёлся рассказ. Я впервые услышал его от мальчика, разносившего газеты, без четверти девять, когда вышел за своим номером «Дейли кроникл». Разумеется, я был поражён и сразу пошёл через мост у Оттершоу к песчаным карьерам.

III. На Хорселлской пустоши

Вокруг огромной ямы, в которой лежал цилиндр, собралось человек двадцать. Я уже описал эту громадину, глубоко вошедшую в землю. Дёрн и гравий вокруг неё словно обуглились от внезапного взрыва. Несомненно, при ударе вспыхнул огонь. Гендерсона и Оджилви там не было. Думаю, они поняли, что пока ничего сделать нельзя, и отправились завтракать к Гендерсону.

На краю ямы сидели четверо или пятеро мальчишек, свесив ноги. Они забавлялись тем, что бросали камни в цилиндр, пока я их не остановил. После моего замечания мальчишки принялись играть в салки, снуя между зрителями.

Среди собравшихся были двое велосипедистов, садовник, которого я иногда нанимал, девушка с младенцем на руках, мясник Грегг с маленьким сыном и ещё двое или трое бездельников и мальчишек, носивших клюшки за игроками в гольф. Последние обычно околачивались у железнодорожной станции. Разговоров почти не было. В те дни большинство простых людей в Англии имели об астрономии лишь смутное представление. Они молча смотрели на широкий, плоский, словно столешница, торец цилиндра. Он оставался таким, каким его оставили Оджилви и Гендерсон. Полагаю, те, кто ожидал увидеть груду обугленных тел, были разочарованы видом неподвижной громадины. Пока я стоял там, одни уходили, другие приходили. Я спустился в яму, и мне послышалось, будто под ногами что-то слабо шевельнулось. Крышка, во всяком случае, уже перестала вращаться.

Лишь подойдя вплотную, я заметил, насколько странен этот предмет. На первый взгляд он привлекал не больше внимания, чем опрокинутая повозка или дерево, поваленное поперёк дороги. Пожалуй, даже меньше. Он походил на ржавый поплавок газового резервуара. Нужны были кое-какие научные знания, чтобы понять: серая окалина на его поверхности была не обычной окисью, а желтовато-белый металл, поблёскивавший в щели между крышкой и цилиндром, имел непривычный оттенок. Для большинства зрителей слово «внеземной» ничего не значило.

Я же тогда не сомневался, что цилиндр прибыл с Марса, но считал маловероятным, что внутри находится живое существо. Я думал, крышка может отвинчиваться сама. Несмотря на мнение Оджилви, я всё ещё верил, что на Марсе живут люди. Мне представлялось, что в цилиндре может оказаться рукопись и что с её переводом возникнут трудности; я гадал, найдём ли мы там монеты, модели и что-нибудь ещё. Правда, для такого груза цилиндр был слишком велик, и я не мог быть уверен в своей догадке. Мне не терпелось увидеть, как его откроют. Около одиннадцати, когда ничего так и не произошло, я пошёл домой в Мейбери, занятый этими мыслями. Но взяться за свои отвлечённые исследования мне было трудно.

После полудня Хорселлская пустошь выглядела совсем иначе. Первые выпуски вечерних газет взбудоражили Лондон огромными заголовками:

«С МАРСА ПОЛУЧЕНО СООБЩЕНИЕ».

«ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ИЗ УОКИНГА» —

и тому подобными. Кроме того, телеграмма Оджилви в Астрономическую биржу подняла на ноги все обсерватории трёх королевств.

На дороге возле песчаных карьеров стояло не меньше полудюжины наёмных экипажей, прибывших от станции Уокинга, плетёная коляска из Чобхема и довольно роскошная карета. Велосипедов тоже было множество. А многие, должно быть, пришли пешком из Уокинга и Чертси, несмотря на дневной зной. В общем, народу собралось немало; среди прочих я заметил одну или двух нарядно одетых дам.

Солнце пекло нестерпимо. На небе не было ни облака, в воздухе — ни малейшего ветерка; тень давали только редкие сосны. Горящий вереск потушили, но ровная земля в сторону Оттершоу почернела, насколько хватало глаз, и от неё всё ещё поднимались прямые струйки дыма. Предприимчивый торговец сладостями с Чобхемской дороги послал туда сына с тележкой, нагруженной зелёными яблоками и имбирным пивом.

Подойдя к краю ямы, я увидел внизу человек шесть: Гендерсона, Оджилви, высокого светловолосого мужчину, который, как я потом узнал, был королевским астрономом Стентом, и нескольких рабочих с лопатами и кирками. Стент отдавал распоряжения звонким, высоким голосом. Он стоял на цилиндре, который к тому времени, очевидно, сильно остыл. Лицо Стента побагровело, по нему ручьями тёк пот; казалось, он был чем-то раздражён.

Значительную часть цилиндра уже откопали, хотя его нижний конец по-прежнему оставался в земле. Заметив меня среди людей на краю ямы, Оджилви позвал меня вниз и спросил, не соглашусь ли я сходить к лорду Хилтону, владельцу здешнего поместья.

По словам Оджилви, растущая толпа серьёзно мешала раскопкам, особенно мальчишки. Нужно было поставить лёгкое ограждение и помочь удерживать людей на расстоянии. Он рассказал, что внутри цилиндра время от времени ещё слышится слабое шевеление, но рабочим не удалось отвинтить крышку: за неё никак нельзя было ухватиться. Стенки цилиндра казались невероятно толстыми, и, возможно, едва слышные снаружи звуки были отголосками сильного шума внутри.

Я охотно согласился исполнить его просьбу: так я мог оказаться среди зрителей, которым позволят находиться за будущим ограждением. Дома лорда Хилтона я не застал. Мне сказали, что он должен приехать из Лондона шестичасовым поездом с вокзала Ватерлоо. Было тогда около четверти шестого; я вернулся домой, выпил чаю и пошёл на станцию, чтобы встретить его.

IV. Цилиндр открывается

Когда я вернулся на Хорселлскую пустошь, солнце уже садилось. Со стороны Уокинга спешили разрозненные группы людей; один или двое шли обратно. Толпа у котлована выросла: теперь там было, пожалуй, человек двести. На фоне лимонно-жёлтого неба их силуэты казались чёрными. Слышались громкие голоса; у котлована, кажется, шла какая-то борьба. Мне приходили в голову самые странные догадки. Подойдя ближе, я услышал голос Стента: