Остров доктора Моро

Этот человек, думалось мне, вынырнул из Безмерности лишь затем, чтобы спасти мне жизнь. Завтра он перешагнёт через борт и снова исчезнет из моей жизни. Даже при самых обыденных обстоятельствах это навело бы меня на размышления; но здесь, во-первых, был образованный человек, живущий на неведомом островке, а вдобавок — удивительный багаж. Я поймал себя на том, что повторяю вопрос капитана. Зачем ему эти звери? И почему он сделал вид, будто они не его, когда я впервые о них заговорил? А ещё в его личном слуге было нечто причудливое, что глубоко меня поразило. Все эти обстоятельства окутали Монтгомери дымкой тайны. Они завладели моим воображением и сковали мне язык.

К полуночи разговор о Лондоне иссяк, и мы стояли бок о бок, опершись на фальшборт, и мечтательно глядели на безмолвное море, залитое светом звёзд, каждый погружённый в свои мысли. Располагала к чувствительности сама атмосфера ночи, и я заговорил о своей благодарности.

— Если позволите, — произнёс я спустя некоторое время, — вы спасли мне жизнь.

— Случай, — ответил он. — Просто случай.

— Я предпочитаю благодарить того, кто оказался под рукой.

— Не благодарите никого. Вам была нужна помощь, а у меня были знания; я делал вам инъекции и кормил вас так же, как собирал бы образец. Мне было скучно, хотелось чем-нибудь заняться. Будь я в тот день не в духе или не понравься мне ваше лицо… что ж, где бы вы теперь оказались — любопытный вопрос!

Это несколько охладило мой порыв.

— Во всяком случае… — начал я.

— Это случай, говорю вам, — перебил он, — как и всё в жизни человека. Только ослы этого не видят! Почему я сейчас здесь, изгнанник цивилизации, а не живу счастливым человеком, наслаждаясь всеми радостями Лондона? Просто потому, что одиннадцать лет назад я потерял голову на десять минут в туманную ночь.

Он замолчал.

— Да? — сказал я.

— Вот и всё.

Мы снова погрузились в молчание. Вскоре он рассмеялся.

— Есть что-то в этом свете звёзд, что развязывает язык. Я осёл, и всё же мне почему-то хочется вам рассказать.

— Что бы вы мне ни рассказали, можете положиться: я сохраню это при себе… если вас это тревожит.

Он уже собирался начать, но потом с сомнением покачал головой.

— Не надо, — сказал я. — Мне всё равно. В конце концов, лучше сохранить вашу тайну. Если я буду уважать ваше доверие, вы выиграете лишь немного облегчения. А если нет… что тогда?

Он неопределённо хмыкнул. Я чувствовал, что он оказался в невыгодном положении, что я застал его в минуту неосторожности; и по правде говоря, мне не хотелось выяснять, что могло вынудить молодого студента-медика покинуть Лондон. У меня есть воображение. Я пожал плечами и отвернулся. Над поручнями юта склонялась молчаливая чёрная фигура и смотрела на звёзды. Это был странный слуга Монтгомери. При моём движении он быстро оглянулся через плечо, а потом снова отвернулся.

Вам, возможно, это покажется пустяком, но для меня это было как внезапный удар. Единственным источником света рядом с нами была лампа у штурвала. Лицо существа на одно краткое мгновение повернулось из сумрака кормы к этому свету, и я увидел, что глаза, скользнувшие по мне, светятся бледно-зелёным огнём. Я тогда не знал, что красноватое свечение нередко встречается и в человеческих глазах. Мне оно показалось явленной бесчеловечностью. Эта чёрная фигура с огненными глазами пробила насквозь все мои взрослые мысли и чувства, и на миг ко мне вернулись забытые ужасы детства. Затем наваждение прошло так же внезапно, как нахлынуло. Неотёсанная чёрная фигура — человек, ничем не примечательный — склонялась над поручнями на фоне звёзд, и я обнаружил, что Монтгомери что-то говорит мне.

— Пожалуй, пойду спать, — сказал он, — если вам это уже надоело.

Я ответил невпопад. Мы спустились вниз, и у двери моей каюты он пожелал мне доброй ночи.

Ночью мне снились весьма неприятные сны. Поздно взошла убывающая луна. Её свет протянул через каюту призрачно-белый луч и отбросил зловещую тень на доски у койки. Потом проснулись гончие и принялись выть и лаять, так что я забывался лишь урывками и почти не спал до самого рассвета.

V

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ НЕКУДА БЫЛО ИДТИ

Рано утром (это было второе утро после моего выздоровления, а после того как меня подобрали, по моим расчётам, четвёртое) я пробудился, пробравшись сквозь череду бурных сновидений — снов о пушках и воющей толпе, — и различил над головой хриплые крики. Я протёр глаза и лежал, прислушиваясь к шуму, некоторое время не понимая, где нахожусь. Потом раздался внезапный топот босых ног, грохот брошенных тяжёлых предметов, скрип и лязг цепей. Я услышал плеск воды: судно резко привели к ветру, и пенистая жёлто-зелёная волна пронеслась по маленькому круглому окошку, оставив на нём потёки. Я наспех оделся и выбежал на палубу.

Поднявшись по трапу, я увидел на фоне разгоревшегося неба (солнце только всходило) широкую спину и рыжие волосы капитана, а над его плечом — пуму, которая вращалась на тали, подвешенной к гику бизани.

Бедный зверь был, казалось, ужасно напуган и забился на дно своей клетушки.

— За борт их! — орал капитан. — За борт! Мы скоро очистим корабль от всей этой своры!

Он стоял у меня на пути, так что мне пришлось, чтобы выйти на палубу, коснуться его плеча. Он резко обернулся и, отшатнувшись на несколько шагов, уставился на меня. Не нужно было намётанного глаза, чтобы понять: он всё ещё пьян.

— Эй! — сказал он тупо, а затем, с проблеском в глазах: — Да это же мистер… мистер?

— Прендик, — сказал я.

— К чёрту Прендика! — сказал он. — Заткнись — вот твоё имя. Мистер Заткнись.

Отвечать этой скотине было бесполезно; но следующего его шага я никак не ожидал. Он протянул руку к трапу, у которого Монтгомери беседовал с массивным седовласым человеком в грязной синей фланели, по-видимому только что поднявшимся на борт.

— Туда, мистер Проклятый Заткнись! Туда! — прорычал капитан.

Монтгомери и его собеседник обернулись на этот рёв.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

— Туда, мистер Проклятый Заткнись, — вот что я хочу сказать! За борт, мистер Заткнись, и поживее! Мы чистим корабль, всю эту благословенную посудину чистим; и за борт отправляешься ты!

Я смотрел на него, оцепенев. Потом мне пришло в голову, что это именно то, чего я хотел. Лишиться плавания в обществе этого сварливого пьяницы, да ещё единственным пассажиром, не стоило сожаления. Я повернулся к Монтгомери.

— Мы не можем вас взять, — коротко сказал его спутник.

— Не можете?! — воскликнул я, потрясённый. У него было самое квадратное и решительное лицо, какое я когда-либо видел.

— Послушайте, — начал я, оборачиваясь к капитану.

— За борт! — сказал капитан. — Этот корабль больше не для зверей, людоедов и тех, кто похуже зверей. За борт, мистер Заткнись. Если они тебя не берут, отправляешься за борт. Но так или иначе ты уходишь — вместе со своими приятелями. С этим благословенным островом я покончил навеки, аминь! Хватит с меня.

— Но, Монтгомери! — воззвал я.

Он скривил нижнюю губу и безнадёжно кивнул на седовласого, давая понять, что бессилен мне помочь.

— Я с тобой скоро разберусь, — сказал капитан.

Затем начался странный спор втроём. Я обращался то к одному, то к другому: сначала к седовласому, умоляя позволить мне сойти на берег, потом к пьяному капитану, прося оставить меня на борту. Я даже взывал о помощи к матросам. Монтгомери не говорил ни слова, только качал головой.

— Ты отправишься за борт, говорю тебе, — таков был припев капитана. — К чёрту закон! Здесь я король!

Наконец, должен признаться, голос мой сорвался посреди энергичной угрозы. Меня захлестнула истерическая обида, и я ушёл на корму и уныло уставился в пустоту.

Тем временем матросы споро продвигались с разгрузкой: спускали тюки и клетки с животными. С подветренной стороны, под прикрытием борта шхуны, стоял большой баркас с двумя прямыми парусами, и в него переправляли диковинную смесь грузов. Людей с острова, принимавших груз, я тогда не видел: корпус баркаса скрывал от меня борт шхуны. Ни Монтгомери, ни его спутник не обращали на меня ни малейшего внимания: они помогали четырём-пяти матросам и руководили ими. Капитан слонялся по палубе, скорее мешая, чем помогая. Я то впадал в отчаяние, то был готов на всё. Раз или два, стоя там и дожидаясь, пока события развернутся сами собой, я не удержался от смеха над своим жалким положением. Мне было ещё горше оттого, что я не позавтракал. Голод и малокровие отнимают у человека всю мужественность. Я довольно ясно понимал, что у меня недостанет сил ни противиться тому, что капитан вздумает предпринять, чтобы выставить меня, ни навязываться Монтгомери и его спутнику. Поэтому я покорно ждал своей участи, а имущество Монтгомери перегружали в баркас так, словно меня не существовало.

Вскоре с этим было покончено, и тут началась борьба. Меня потащили к трапу; я сопротивлялся довольно слабо. Даже тогда я заметил странные смуглые лица людей, сидевших в баркасе вместе с Монтгомери; но баркас был уже полностью загружен и поспешно отвалил. Подо мной расширялся просвет зелёной воды, и я упёрся изо всех сил, чтобы не рухнуть вниз головой. Люди в баркасе язвительно закричали, и я услышал, как Монтгомери ругает их; а затем капитан, помощник и один из матросов погнали меня к корме.

Ялик «Леди Вейн» тащился на буксире позади; он был наполовину полон воды, без вёсел и совершенно без провианта. Я отказывался садиться в него и бросился плашмя на палубу. В конце концов меня спустили в ялик на верёвке (кормового трапа у них не было), а затем обрезали буксир. Я медленно удалялся от шхуны. В каком-то оцепенении я наблюдал, как вся команда бросилась к вантам, как шхуна медленно, но верно пошла на ветер, как паруса затрепетали, а потом вздулись, поймав ветер. Я смотрел на её потрёпанный непогодой борт, круто кренившийся в мою сторону; потом она скрылась из виду.

Я не обернулся, чтобы проводить её взглядом. Сперва я едва мог поверить в случившееся. Я съёжился на дне ялика, оглушённый, и тупо смотрел на пустое, маслянистое море. Потом понял, что вновь очутился в том своём маленьком аду, теперь наполовину затопленном; и, оглянувшись через планширь, увидел, как шхуна уходит прочь, а рыжий капитан глумится надо мной, перегнувшись через поручни юта; повернувшись к острову, я увидел, как баркас уменьшается по мере приближения к берегу.

Внезапно жестокость этого предательства стала мне ясна. У меня не было никакой возможности добраться до земли, разве что течением меня случайно принесёт к ней. Я всё ещё был слаб после испытаний в шлюпке, помните; я был пуст и очень изнурён, иначе у меня хватило бы духу держаться. Но так вышло, что я вдруг принялся всхлипывать и плакать, как не плакал с самого раннего детства. Слёзы бежали по моему лицу. В припадке отчаяния я бил кулаками по воде на дне лодки и яростно пинал планширь. Я вслух молил Бога, чтобы он позволил мне умереть.

VI

ЗЛОВЕЩИЕ ЛОДОЧНИКИ

Но островитяне, видя, что меня и вправду уносит в открытое море, сжалились надо мной. Течение медленно сносило меня к востоку, наискосок приближая к острову, и вскоре я с истерическим облегчением увидел, как баркас разворачивается и идёт обратно ко мне. Он был сильно нагружен. Когда он подошёл ближе, я различил на корме седовласого широкоплечего спутника Монтгомери: тот сидел, втиснувшись между собаками и несколькими ящиками. Он неотрывно смотрел на меня, не двигаясь и не говоря ни слова. Чернолицый калека так же пристально сверлил меня глазами с носа, рядом с пумой. Кроме них, в баркасе были ещё трое, три странных звероподобных субъекта, на которых свирепо рычали гончие. Монтгомери, сидевший на руле, провёл баркас мимо меня, поднялся, поймал мой фалинь и закрепил его за румпель, чтобы взять ялик на буксир: места на борту не было.

К этому времени я уже оправился от своего истерического припадка и откликнулся на его оклик довольно бодро. Я сказал, что ялик почти затоплен, и он подал мне ковш. Меня рвануло назад, когда верёвка между лодками натянулась. Некоторое время я был занят вычерпыванием воды.

Только когда я справился с водой (она набралась в ялик с волнами; сама лодка была вполне исправна), у меня появилась возможность снова разглядеть людей в баркасе.

Седовласый всё ещё смотрел на меня не отрываясь, но, как мне теперь показалось, с выражением некоторого недоумения. Когда наши взгляды встретились, он опустил глаза на гончую, сидевшую у него между колен. Это был, как я уже сказал, крепко сложённый человек с красивым лбом и довольно тяжёлыми чертами лица; но веки у него нависали, как это нередко бывает с годами, а опущенные уголки массивного рта придавали ему выражение воинственной решимости. Он говорил с Монтгомери слишком тихо, чтобы я мог расслышать.

От него мой взгляд перешёл к его троим людям, и странная это была команда. Я видел только их лица, но в этих лицах было что-то, что я не мог назвать, и оно вызывало у меня мучительную судорогу отвращения. Я упорно всматривался в них, и впечатление не проходило, хотя я так и не смог понять, чем оно вызвано. Они показались мне смуглыми; но их конечности были странным образом обмотаны какой-то тонкой грязной белой тканью до самых пальцев рук и ног: таких закутанных мужчин я не видывал никогда, разве что женщин на Востоке. На головах у них были тюрбаны, и из-под них на меня выглядывали эльфийские лица с выступающими нижними челюстями и блестящими глазами. Волосы у них были прямые, чёрные, почти как конский волос, а сидя они, казалось, превосходили ростом любую человеческую расу, какую мне доводилось видеть. Седовласый, в котором было добрых шесть футов, сидел на голову ниже любого из троих. Позднее я выяснил, что на самом деле никто из них не был выше меня; но туловища у них были неестественно длинные, а бёдра короткие и странно искривлённые. Как бы то ни было, это была на редкость безобразная шайка, а над их головами, из-под носового паруса, выглядывало чёрное лицо человека, чьи глаза светились в темноте. Пока я смотрел на них, они встретили мой взгляд; потом один, за ним другой отвернулись от моего прямого взгляда и стали посматривать на меня странно, украдкой. Мне пришло в голову, что, может быть, я им досаждаю, и я обратил внимание на остров, к которому мы приближались.

Остров был низкий и сплошь покрытый густой растительностью, главным образом какой-то незнакомой мне пальмой. С одной точки косо поднималась на огромную высоту тонкая белая нить пара и расплывалась там, как пушинка. Теперь мы входили в объятия широкой бухты, с обеих сторон закрытой низкими мысами. Пляж был усыпан тускло-серым песком и круто взбегал к гребню, возвышавшемуся, пожалуй, на шестьдесят-семьдесят футов над уровнем моря и неровно поросшему деревьями и кустарником. На полпути вверх виднелась квадратная ограда из сероватого камня; как я выяснил позже, её сложили частью из кораллов, частью из пемзовой лавы. Из-за ограды выглядывали две соломенные крыши. У самой воды нас поджидал человек. Мне показалось ещё издали, что какие-то другие, очень уродливые существа юркнули в кусты на склоне, но по мере нашего приближения я ничего больше не увидел. Человек на берегу был среднего роста, с чёрным негроидным лицом. У него был большой, почти безгубый рот, необыкновенно длинные худые руки, длинные тонкие ступни и кривые ноги; он стоял, выставив вперёд тяжёлое лицо, и пристально смотрел на нас. Одет он был, как Монтгомери и его седовласый спутник, в куртку и штаны из синей саржи. Когда мы подошли ещё ближе, этот человек принялся бегать по берегу взад и вперёд, выделывая самые нелепые движения.

По слову Монтгомери четверо людей в баркасе вскочили и, с необычайно неуклюжими жестами, спустили паруса. Монтгомери провёл нас вокруг и ввёл в узкую маленькую гавань, выкопанную в песке. Тогда человек на берегу поспешил к нам. Эта, как я её называю, гавань была на деле лишь канавой, при данном приливе как раз достаточной по длине, чтобы вместить баркас. Я услышал, как нос зашуршал по песку, оттолкнул ковшом свой ялик от руля большой лодки, освободил фалинь и вышел на берег. Трое закутанных людей, двигаясь крайне неловко, выкарабкались на песок и тотчас принялись выгружать груз, им помогал человек, ждавший на берегу. Меня особенно поразили странные движения ног у трёх обмотанных, забинтованных лодочников: они не были негнущимися, но были искажены как-то по-особому, словно суставы у них располагались не там, где положено. Собаки по-прежнему рычали и рвались на цепях вслед за этими людьми, когда седовласый сошёл на берег вместе с ними. Трое громил переговаривались между собой странными гортанными голосами, а человек, ждавший нас на пляже, принялся взволнованно трещать им что-то, на чужом языке, как мне казалось, пока они хватались за тюки, сваленные у кормы. Где-то я уже слышал такой голос и не мог вспомнить где. Седовласый стоял, удерживая своры из шести собак, и перекрикивал их гвалт, отдавая распоряжения. Монтгомери снял руль и тоже сошёл на берег, и все занялись разгрузкой. Я был слишком слаб после долгого голода и палящего солнца, жарившего мою непокрытую голову, чтобы предлагать помощь.

Вскоре седовласый, видимо, вспомнил обо мне и подошёл.

— Вы выглядите так, — сказал он, — будто не успели позавтракать. — Его маленькие глаза под тяжёлыми бровями сияли чернотой. — Я должен перед вами извиниться. Теперь вы наш гость, и мы обязаны вас устроить поудобнее, хотя вы, надо признать, незваный.

Он пристально посмотрел мне в лицо.

— Монтгомери говорит, что вы образованный человек, мистер Прендик, что вы кое-что смыслите в науке. Могу я спросить, что это значит?

Я ответил, что несколько лет провёл в Королевском научном колледже и занимался биологическими исследованиями под руководством Хаксли. Он слегка приподнял брови.

— Это меняет дело, мистер Прендик, — произнёс он с чуть большим уважением. — Так получилось, что мы здесь биологи. Это биологическая станция — в своём роде.

Его взгляд остановился на людях в белом, которые усердно тащили на катках пуму к огороженному двору.

— Я и Монтгомери, во всяком случае, — добавил он. А затем: — Когда вы сможете отсюда выбраться, не скажу. Мы вдали от всех путей. Корабль мы видим раз в год или около того.

Он резко оставил меня, прошёл по берегу мимо этой группы и, думаю, вошёл за ограду. Двое других вместе с Монтгомери складывали гору небольших пакетов на низкую тележку на колёсах. Лама ещё оставалась на баркасе вместе с кроличьими клетками; гончие всё ещё были привязаны к банкам. Когда груз был сложен, все трое ухватились за тележку и принялись толкать этот груз, весивший тонну или около того, вслед за пумой. Потом Монтгомери оставил их и, вернувшись ко мне, протянул руку.

— Я рад за себя, — сказал он. — Этот капитан был дурак набитый. Он бы вам жизни не дал.

— Это вы, — сказал я, — спасли меня снова.

— Это как посмотреть. Остров этот, обещаю вам, чертовски странное место. На вашем месте я бы был осторожен. Он… — Он замялся, словно передумал говорить то, что вертелось у него на языке. — Помогите-ка мне лучше с этими кроликами, — сказал он.

Его обращение с кроликами было необычным. Я вошёл в воду вместе с ним и помог дотащить до берега одну из клеток. Едва это было сделано, он открыл дверцу и, поставив клетку на торец, вытряхнул её живое содержимое на землю. Звери упали барахтающейся кучей, один на другого. Он хлопнул в ладоши, и тотчас они помчались прочь своим особым прыгающим бегом, пятнадцать или двадцать, как мне показалось, вверх по берегу.

— Плодитесь и размножайтесь, друзья мои, — сказал Монтгомери. — Населяйте остров. Мяса нам тут до сих пор несколько не хватало.

Пока я смотрел, как они исчезают, седовласый вернулся с фляжкой бренди и сухарями.

— Подкрепитесь, Прендик, — сказал он гораздо более дружеским тоном, чем прежде.

Я не стал церемониться и сразу принялся за сухари, а седовласый тем временем помогал Монтгомери выпускать ещё около двух десятков кроликов. Три больших клетки, впрочем, отправились к дому вместе с пумой. К бренди я не притронулся: я с рождения трезвенник.

VII

ЗАПЕРТАЯ ДВЕРЬ

Читатель, вероятно, поймёт: всё вокруг было так непривычно, а моё положение складывалось из столь неожиданных приключений, что я уже не мог судить, какая из окружавших меня странностей необычнее других. Я шёл вверх по берегу вслед за ламой, когда меня нагнал Монтгомери и попросил не входить в каменную ограду. Только тогда я заметил, что клетку с пумой и груду тюков оставили снаружи, у входа в этот четырёхугольник.

Обернувшись, я увидел, что баркас уже разгрузили, спустили на воду и теперь тянут обратно на берег, а седовласый направляется к нам. Он обратился к Монтгомери:

— Теперь встаёт вопрос об этом незваном госте. Что нам с ним делать?

— Он кое-что смыслит в науке, — сказал Монтгомери.

— Мне не терпится вернуться к работе — с новым материалом, — отозвался седовласый и кивнул в сторону ограды. Глаза его блеснули.

— Не сомневаюсь, — ответил Монтгомери, и в голосе его не слышалось ни капли сердечности.

— Отправить его туда мы не можем, строить для него новую хижину некогда, а посвящать его в наши дела, разумеется, пока тоже нельзя.

— Я целиком в ваших руках, — сказал я, не понимая, что он разумеет под «туда».

— Я думал о том же, — сказал Монтгомери. — Есть моя комната с наружной дверью…

— Вот именно, — быстро согласился пожилой, взглянув на Монтгомери, и все трое мы двинулись к ограде.

— Мне жаль, мистер Прендик, что приходится окружать всё это тайной, но не забывайте: вы здесь незваный гость. Наше скромное заведение хранит секрет-другой, вроде комнаты Синей Бороды. Ничего особенно страшного, право, для человека здравомыслящего; но пока мы вас не знаем…

— Разумеется, — сказал я. — Я был бы глупцом, если бы обиделся на недостаток доверия.

Он тяжело, одним уголком рта, улыбнулся (из тех мрачных людей, у которых улыбка тянет губы вниз) и поклонился, благодаря меня за уступчивость. Мы миновали главный вход — тяжёлые деревянные ворота, окованные железом и запертые, а перед ними громоздился груз с баркаса, — и на углу подошли к маленькой дверце, которой я раньше не замечал. Седовласый достал из кармана засаленной синей куртки связку ключей, отпер дверь и вошёл. Эти ключи и тщательность, с которой он запирал помещение, даже когда оно оставалось у него на виду, показались мне странными. Я последовал за ним и очутился в небольшой комнате, обставленной просто, но не лишённой уюта. Внутренняя дверь, чуть приоткрытая, вела в мощёный двор; Монтгомери тотчас её притворил. В тёмном углу был подвешен гамак, а маленькое окно без стекла, перечёркнутое железным прутом, смотрело на море.

Седовласый объявил, что здесь будут мои покои, а внутреннюю дверь он «на случай неприятностей» станет запирать с той стороны, и она обозначит границу, дальше которой мне ходить нельзя. Он обратил моё внимание на удобное парусиновое кресло у окна и на ряд потрёпанных книг на полке возле гамака — главным образом, как я вскоре убедился, хирургические трактаты и латинские и греческие классики (читал я на этих языках с трудом). Потом он вышел через наружную дверь, словно не желая лишний раз отпирать внутреннюю.

— Обедаем мы обычно здесь, — сказал Монтгомери и, будто в сомнении, вышел следом. До меня донёсся его оклик: «Моро!» — и в тот миг я, кажется, не придал ему значения. Но когда я стал перебирать книги на полке, меня вдруг осенило: где я уже слышал это имя — Моро? Я сел у окна, достал остатки сухарей и съел их с отменным аппетитом. Моро!

За окном мелькнул один из этих странных людей в белом: он волок по берегу ящик, пока оконная рама не скрыла его. Позади щёлкнул ключ в замке. Немного погодя сквозь запертую дверь донёсся шум собак, которых теперь привели с берега. Они не лаяли, а как-то непривычно принюхивались и рычали. Я различал частый топот лап и успокаивающий голос Монтгомери.

Меня сильно поразила эта тщательная скрытность двух людей в отношении всего, что делалось в здешнем заведении. Я долго думал о ней и о необъяснимой знакомости имени Моро, но память человеческая причудлива, и связать это известное имя с нужным событием я тогда не сумел. Оттуда мысли перекинулись к необъяснимой странности уродливого человека на берегу. Я не видел ещё ни такой походки, ни таких диковинных движений, как у него, когда он тащил ящик. Я припомнил, что никто из этих людей не заговорил со мной, хотя почти каждый хоть раз взглянул на меня — украдкой и как-то странно, совсем не так, как открыто таращится простодушный дикарь. Все они и в самом деле казались необыкновенно молчаливыми, а если и говорили, то голоса у них были жуткие. Что с ними такое? И тут я вспомнил глаза неуклюжего слуги Монтгомери.