Полная версия:
Остров доктора Моро
Герберт Джордж Уэллс
Остров доктора Моро
1 февраля 1887 года «Леди Вейн» затонула, столкнувшись с брошенным дрейфующим судном примерно на 1° южной широты и 107° западной долготы.
5 января 1888 года, то есть спустя одиннадцать месяцев и четыре дня, моего дядю, Эдварда Прендика, частного джентльмена, который, без сомнения, поднялся на борт «Леди Вейн» в Кальяо и которого давно считали погибшим, подобрали на 5°3′ южной широты и 101° западной долготы. Он плыл в маленькой открытой шлюпке с неразборчивым названием; предположительно, она принадлежала пропавшей шхуне «Ипекакуана». Рассказ о своих злоключениях он вёл столь странный, что его сочли помешанным. Позднее он уверял, что с момента бегства с «Леди Вейн» в его памяти зияет пустота. Среди психологов о его случае тогда много говорили как о любопытном примере провала памяти, вызванного телесным и душевным истощением. Приводимое ниже повествование обнаружил в его бумагах нижеподписавшийся, его племянник и наследник, но никакой определённой просьбы об издании к рукописи приложено не было.
Единственный известный остров в тех водах, где подобрали моего дядю, — остров Ноубла, небольшой необитаемый вулканический островок. В 1891 году к нему подходил корабль Её Величества «Скорпион». Высадившиеся матросы не нашли там ничего живого, кроме диковинных белых мотыльков, нескольких свиней и кроликов да довольно необычных крыс. Выходит, в самом существенном рассказ этот не подтверждён. Памятуя об этом, я не вижу вреда в том, чтобы предложить столь странную историю читателям — как мне кажется, в согласии с намерениями дяди. Кое-что говорит в её пользу: дядя исчез из поля зрения людей примерно на 5° южной широты и 105° восточной долготы и спустя одиннадцать месяцев вновь объявился в той же части океана. Как-то же он прожил это время. К тому же, по всей видимости, шхуна «Ипекакуана» с пьяницей-капитаном Джоном Дэвисом действительно вышла из Африки в январе 1887 года, имея на борту пуму и ещё кое-каких зверей; судно хорошо знали во многих портах южной части Тихого океана, а затем оно навсегда пропало из этих морей (с изрядным грузом копры на борту), отплыв навстречу неведомой судьбе из Байны в декабре 1887 года, — и эта дата полностью совпадает с рассказом моего дяди.
ЧАРЛЗ ЭДВАРД ПРЕНДИК
I
В ЯЛИКЕ С «ЛЕДИ ВЕЙН»
Я не намерен добавлять ничего к тому, что уже написано о гибели «Леди Вейн». Всем известно, что через десять дней после выхода из Кальяо она столкнулась с брошенным судном. Баркас с семью членами экипажа восемнадцать дней спустя подобрала канонерская лодка Её Величества «Миртл», и история их ужасных лишений стала почти так же знаменита, как куда более кошмарное происшествие с «Медузой». Но к опубликованному рассказу о «Леди Вейн» я должен присовокупить ещё один — возможно, не менее жуткий и несравненно более странный. До сих пор считалось, что четверо людей, находившихся в ялике, погибли, но это ошибка. Я располагаю лучшим из доказательств: я был одним из тех четверых.
Впрочем, прежде всего следует сказать, что в ялике никогда не было четверых — их было трое. Констанс, которого, по словам капитана, «видели прыгающим в гичку»[1][1], к нашему счастью и к собственному несчастью, до нас не добрался. Он спускался из путаницы снастей под штагами разбитого бушприта; какой-то тонкий конец зацепил его за пятку, когда он разжал руки, и он на мгновение повис вниз головой, потом сорвался и ударился о блок или обломок рангоута, плававший на воде. Мы подгребли к нему, но он так и не всплыл.
Я говорю: к нашему счастью, что он не добрался до нас, — и почти готов сказать: к счастью и для него самого. У нас с собой был лишь небольшой бочонок воды да несколько размокших корабельных сухарей: тревога поднялась так внезапно, а судно было так скверно подготовлено к любой беде. Мы надеялись, что на баркасе запасов больше (хотя, как выяснилось, их там не оказалось), и пытались окликнуть сидевших в нём. Они, должно быть, нас не услышали, а на следующее утро, когда рассеялась морось — это случилось не раньше полудня, — их уже не было видно. Встать и осмотреться мы не могли: лодку слишком сильно бросало на волнах. Двое других спасшихся вместе со мной — некий Хелмар, пассажир, как и я, и матрос, имени которого я не знаю, коренастый коротышка, заикавшийся при разговоре.
Мы дрейфовали, изнывая от голода, а когда кончилась вода — ещё и терзаясь нестерпимой жаждой, и так целых восемь дней. После второго дня море медленно улеглось и превратилось в зеркальную гладь. Обычному читателю совершенно невозможно вообразить эти восемь дней: к его счастью, в памяти у него нет ничего, чем можно было бы их представить. После первого дня мы почти не разговаривали, лежали каждый на своём месте, смотрели на горизонт или наблюдали, как с каждым днём всё глубже западают и всё шире раскрываются глаза наших спутников, как нарастают в них страдание и слабость. Солнце стало беспощадным. Вода закончилась на четвёртый день, и мы уже думали о страшном и говорили об этом одними взглядами; но лишь на шестой день, как мне кажется, Хелмар произнёс вслух то, о чём думали мы все. Помню, наши голоса были сухи и тонки, так что мы наклонялись друг к другу и берегли слова. Я противился изо всех сил: я скорее готов был пробить днище и погибнуть всем вместе среди акул, неотступно следовавших за нами; но когда Хелмар сказал, что, если его предложение принять, у нас будет питьё, матрос перешёл на его сторону.
Я не соглашался тянуть жребий, и ночью матрос шептал Хелмару снова и снова, а я сидел на носу с раскрытым складным ножом в руке, хотя сомневаюсь, что у меня достало бы сил драться; наутро я принял предложение Хелмара, и мы бросили медные полупенсовики, чтобы определить обречённого. Жребий пал на матроса; но он был сильнейшим из нас, не пожелал подчиниться и набросился на Хелмара с голыми руками. Они схватились и едва не выпрямились в полный рост. Я пополз к ним по лодке, намереваясь помочь Хелмару и ухватить матроса за ногу; но тот оступился, лодка качнулась, и оба рухнули на планширь и вместе перевалились за борт. Они пошли ко дну, как камни. Помню, я рассмеялся и удивился: чему я смеюсь? Смех налетел на меня внезапно, словно пришёл откуда-то извне.
Не знаю, сколько я пролежал поперёк одной из банок, думая, что, будь у меня силы, я напился бы морской воды и обезумел, чтобы умереть поскорее. И вот, лёжа так, я увидел — с интересом не большим, чем если бы это была картинка, — как над линией горизонта вырастает парус. Мой рассудок, вероятно, блуждал, и всё же я отчётливо помню всё, что произошло. Помню, как моя голова качалась вместе с волнами и как горизонт с парусом над ним плясал вверх и вниз; но так же отчётливо помню, что был убеждён, будто я мёртв, и думал, какая это насмешка: они подоспели с опозданием на какую-то малость и не застали меня во плоти.
Целую вечность, как мне казалось, я лежал, уронив голову на банку, и смотрел, как из моря поднимается шхуна (небольшое судно с косыми парусами на обеих мачтах). Она всё время ходила галсами, описывая расширяющиеся зигзаги: шла прямо против ветра. Мне и в голову не приходило привлекать к себе внимание, и я не помню отчётливо ничего с того мгновения, как увидел её борт, и до тех пор, пока не обнаружил себя в тесной каюте на корме. Смутно, как в полусне, припоминается, что меня поднимали к трапу и что поверх фальшборта на меня таращилось большое круглое лицо, усыпанное веснушками и обрамлённое рыжими волосами. Осталось и обрывочное впечатление чьего-то смуглого лица с необычайными глазами, совсем близко от моего; но я счёл это кошмаром — пока не встретил его снова. Кажется, мне вливали сквозь стиснутые зубы какое-то снадобье; и это всё.
II
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НИКУДА НЕ ЕХАЛ
Каюта, где я очнулся, была маленькой и довольно неопрятной. Рядом сидел молодой человек с льняными волосами, щетинистыми соломенными усами и отвисшей нижней губой и держал меня за запястье. С минуту мы молча смотрели друг на друга. Глаза у него были водянисто-серые, странно лишённые выражения. Потом прямо над головой загремело, будто кто-то колотил по железной кровати, и послышалось низкое злобное рычание какого-то крупного зверя. В тот же миг человек заговорил. Он повторил свой вопрос:
— Как вы себя чувствуете?
Кажется, я ответил, что хорошо. Я не мог вспомнить, как здесь оказался. Должно быть, вопрос читался у меня на лице, потому что голос мне не повиновался.
— Вас подобрали в шлюпке, умирающего от голода. На шлюпке значилось «Леди Вейн», а на планшире были пятна крови.
В этот миг мой взгляд упал на собственную руку, такую тощую, что она походила на грязный кожаный кошель, набитый россыпью костей, — и всё, что было в шлюпке, вернулось ко мне.
— Выпейте-ка вот этого, — сказал он и дал мне какое-то алое питьё со льдом.
На вкус оно было как кровь, и я почувствовал себя крепче.
— Вам повезло, — сказал он, — что вас подобрало судно с врачом на борту.
Он говорил слюняво, чуть шепелявя — едва заметно, словно призрак шепелявости.
— Что это за судно? — медленно спросил я, хрипя после долгого молчания.
— Маленький торговец из Арики и Кальяо. Откуда она вообще взялась, я так и не спрашивал: из страны прирождённых дураков, надо думать. Я сам тут пассажир, из Арики. Болван, которому она принадлежит, — он же капитан, некий Дэвис, — не то лишился патента, не то что-то в этом роде. Знаете эту породу: назвал посудину «Ипекакуаной», это же надо было выдумать такое дурацкое, чёртово имя! Правда, когда на море сильное волнение, а ветра нет, она и впрямь ведёт себя соответственно.
(Тут шум над головой возобновился: сердитый рык и вместе с ним человеческий голос. Потом другой голос приказал какому-то «богом забытому идиоту» прекратить.)
— Вы были почти мертвы, — продолжал мой собеседник. — Это было на волосок, ей-богу. Но теперь я кое-что в вас влил. Чувствуете, рука болит? Это уколы. Вы лежали без сознания почти тридцать часов.
Я думал медленно. (Меня отвлекал заливистый лай нескольких собак.)
— Мне уже можно твёрдую пищу? — спросил я.
— Благодаря мне — можно, — ответил он. — Баранина как раз закипает.
— Да, — уверенно сказал я, — баранины я бы съел.
— Но, — сказал он с мгновенной запинкой, — знаете, я умираю от любопытства: как вы оказались совсем один в этой шлюпке? Да замолчи ты наконец, будь проклят этот вой!
Мне показалось, что в его глазах мелькнуло подозрение.
Он внезапно вышел из каюты, и я услышал, как он яростно с кем-то препирается; тот, кому он выговаривал, судя по всему, в ответ нёс какую-то тарабарщину. Спор, похоже, кончился дракой, но тут, решил я, слух меня обманул. Затем он прикрикнул на собак и вернулся.
— Ну? — сказал он, остановившись в дверях. — Вы как раз собирались мне рассказать.
Я назвал своё имя, Эдвард Прендик, и объяснил, что занялся естествознанием, спасаясь от скуки обеспеченной и праздной независимости.
Это его, видимо, заинтересовало.
— Я и сам немного занимался наукой. Биологию проходил в Юниверсити-колледже: выковыривал яичник дождевого червя да радулу улитки и всё такое прочее. Господи! Десять лет назад. Но продолжайте! Расскажите про шлюпку.
Он, очевидно, остался доволен откровенностью моего рассказа, который я изложил достаточно короткими фразами, потому что был страшно слаб; и едва я закончил, он тут же вернулся к естествознанию и к собственным биологическим штудиям. Он принялся подробно расспрашивать меня о Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит.
— Каплатци всё ещё процветает? Что это была за лавка!
Это, очевидно, был самый заурядный студент-медик, и разговор незаметно съехал на мюзик-холлы. Он рассказал мне несколько анекдотов.
— Бросил я всё это, — сказал он, — десять лет назад. До чего же весело всё это бывало! Но я свалял тогда круглого дурака — выдохся, не дожив до двадцати одного. Полагаю, теперь там всё иначе. Однако надо заглянуть к этому болвану-коку и посмотреть, что он сотворил с вашей бараниной.
Рычание наверху возобновилось так внезапно и с такой дикой злобой, что я вздрогнул.
— Что это? — крикнул я ему вслед, но дверь уже закрылась. Он вернулся с варёной бараниной, и меня так взбудоражил её аппетитный запах, что я забыл о шуме, который меня тревожил, — об этом звере.
Прошёл день, прошедший в чередовании сна и еды, и я окреп настолько, что смог добраться с койки до иллюминатора и увидеть зелёные волны, тщетно пытавшиеся угнаться за нами. Я рассудил, что шхуна идёт под попутным ветром. Монтгомери — так звали льноволосого — снова вошёл, когда я стоял там, и я попросил у него одежду. Он одолжил мне кое-что из своих парусиновых вещей, потому что те, в которых я плыл в шлюпке, выбросили за борт. На мне они болтались: он был крупным, длинноруким и длинноногим. Мимоходом он обронил, что капитан на три четверти пьян и сидит в своей каюте. Одеваясь, я принялся расспрашивать его о том, куда направляется судно. Он сказал, что шхуна идёт на Гавайи, но сначала должна высадить его.
— Где? — спросил я.
— На острове, где я живу. Насколько мне известно, у него нет названия.
Он уставился на меня, отвесив нижнюю губу, и вдруг стал выглядеть так нарочито тупо, что мне пришло в голову: он хочет уйти от моих вопросов. Благоразумия мне хватило, чтобы больше не спрашивать.
III
СТРАННОЕ ЛИЦО
Мы вышли из каюты и обнаружили, что на трапе нам преграждает путь какой-то человек. Он стоял на ступенях спиной к нам и выглядывал поверх комингса люка. Это был уродливо сложённый человек — низкий, широкий, неуклюжий, с кривой спиной, волосатой шеей и головой, глубоко ушедшей в плечи. Одет он был в тёмно-синюю саржу; волосы у него росли необычайно густые, жёсткие и чёрные. Невидимые собаки яростно зарычали, и он тотчас отпрянул назад и наткнулся на мою руку, которую я выставил, чтобы оградить себя от него. Он обернулся с быстротой зверя.
Чёрное лицо, мелькнувшее передо мной, потрясло меня до глубины души, хотя я не смог бы объяснить почему. Оно было чудовищно изуродовано. Нижняя его часть выдавалась вперёд, смутно напоминая морду, а огромный полуоткрытый рот обнажал самые крупные белые зубы, какие мне только случалось видеть у человека. Глаза налились кровью по краям, и вокруг карих зрачков почти не осталось белка. В лице горел странный огонь возбуждения.
— Чёрт бы вас побрал! — сказал Монтгомери. — Какого дьявола вы стоите на дороге?
Чернолицый молча посторонился. Я поднялся по трапу, невольно не сводя с него глаз. Монтгомери на мгновение задержался внизу.
— Вам тут нечего делать, вы же знаете, — произнёс он размеренно. — Ваше место на носу.
Чернолицый съёжился.
— Они… не пускают меня на нос, — проговорил он медленно, с каким-то странным хрипом в голосе.
— Не пускают! — угрожающе сказал Монтгомери. — А я вам говорю: ступайте!
Он уже готов был прибавить что-то ещё, но вдруг поднял глаза на меня и последовал за мной вверх по трапу.
Я остановился на полпути, вровень с люком, и оглянулся, всё ещё не в силах прийти в себя от гротескного уродства этого существа. Никогда прежде я не видел лица столь отталкивающего и необычайного — и всё же (если это противоречие простительно) меня не покидало странное чувство, что эти самые черты и эти самые жесты я уже где-то встречал. Позднее мне пришло в голову, что, вероятно, я видел его, когда меня поднимали на борт; но и это не вполне успокаивало подозрение, что мы знакомы. Как можно было увидеть столь необыкновенное лицо и забыть, где и когда, — это было выше моего разумения.
Монтгомери двинулся следом, и моё внимание освободилось; я обернулся и осмотрел гладкую палубу маленькой шхуны. Звуки, которые я слышал, уже наполовину подготовили меня к увиденному. Грязнее палубы мне видеть не доводилось. Всюду валялись обрезки моркови, клочья зелени и неописуемая дрянь. К грот-мачте цепями были привязаны несколько свирепых оленьих гончих, которые теперь принялись прыгать и лаять на меня, а у бизань-мачты в железной клетке, слишком тесной даже для того, чтобы зверь мог в ней повернуться, томилась огромная пума. Дальше, у правого борта, стояли большие клетки с кроликами, а на носу в ящике-клетушке была втиснута одинокая лама. Пасти собак были стянуты кожаными ремнями. Единственным человеком на палубе был худой молчаливый матрос у штурвала.
Заплатанные грязные паруса туго надулись под ветром, и казалось, что маленькое судно несёт все паруса, какие только у него есть. Небо стояло ясное, солнце клонилось к западу; длинные волны, увенчанные ветром пеной, бежали вместе с нами. Мы прошли мимо рулевого к поручням на корме и увидели, как под ахтерштевнем вскипает вода, а пузыри пляшут и исчезают в кильватерной струе. Я обернулся и окинул взглядом неприглядную длину судна.
— Это что, плавучий зверинец? — спросил я.
— Похоже на то, — ответил Монтгомери.
— Для чего эти звери? На продажу, как диковинки? Неужели капитан рассчитывает сбыть их где-нибудь в Южных морях?
— Похоже на то, не правда ли? — сказал Монтгомери и снова отвернулся к кильватерной струе.
Вдруг из люка донёсся визг и залп яростной брани, и уродливый чернолицый человек торопливо выскочил наверх. Следом за ним появился грузный рыжий детина в белой фуражке. При виде первого гончие, уже уставшие лаять на меня, пришли в ярость: они завыли и рванулись на цепях. Чернолицый замешкался перед ними, и рыжий успел настигнуть его и нанести страшный удар между лопаток. Бедняга рухнул, как сражённый бык, и покатился в грязи среди неистовствующих собак. К счастью для него, они были в намордниках. Рыжий торжествующе взвыл и остановился, пошатываясь, и мне показалось, что он вот-вот либо упадёт спиной в люк, либо рухнет вперёд, на свою жертву.
Едва второй человек показался на палубе, Монтгомери бросился вперёд.
— Стойте! — крикнул он тоном, полным упрёка.
Двое матросов появились на баке. Чернолицый, воя странным голосом, катался под ногами у собак. Никто не пытался ему помочь. Псы делали всё, что могли, чтобы его растерзать, тычась в него намордниками. Над неуклюжей распростёртой фигурой быстро плясали их гибкие серые пятнистые тела. Матросы на баке орали, словно это была великолепная забава. Монтгомери злобно выругался и зашагал по палубе, а я пошёл за ним. Чернолицый поднялся и, шатаясь, побрёл вперёд, добрался до фальшборта у грот-вант, навалился на него и остался там, тяжело дыша и бросая через плечо яростные взгляды на собак. Рыжий довольно рассмеялся.
— Послушайте, капитан, — сказал Монтгомери, и шепелявость его слегка усилилась; он схватил рыжего за локти. — Так не пойдёт!
Я стоял позади Монтгомери. Капитан повернулся к нему вполоборота и взглянул на него тусклыми, торжественными глазами пьяного.
— Чш-што не пойдёт? — спросил он и, с минуту сонно вглядываясь в лицо Монтгомери, добавил: — Проклятый костоправ!
Резким движением он высвободил руки и, после двух неудачных попыток, сунул веснушчатые кулаки в боковые карманы.
— Этот человек — пассажир, — сказал Монтгомери. — Советую вам держать руки при себе.
— Убирайся к чёрту! — громко отозвался капитан. Он вдруг развернулся и, шатаясь, побрёл к борту. — Что хочу, то и делаю на своём корабле, — заявил он.
Думаю, Монтгомери мог бы на этом отступиться, видя, что скотина пьяна; но он лишь слегка побледнел и пошёл за капитаном к борту.
— Слушайте, капитан, — сказал он. — Моего человека обижать нельзя. С самого первого дня на борту над ним измываются.
С минуту спиртные пары лишали капитана дара речи.
— Проклятый костоправ! — вот и всё, что он счёл нужным ответить.
Я видел, что у Монтгомери один из тех медлительных, упрямых характеров, что день за днём раскаляются добела и никогда уже не остывают до прощения; видел я и то, что ссора эта назревала давно.
— Он пьян, — сказал я, пожалуй, излишне услужливо. — Вы ничего не добьётесь.
Монтгомери криво дёрнул отвисшей губой.
— Он всегда пьян. Неужели вы думаете, что это оправдывает его нападки на пассажиров?
— Мой корабль, — начал капитан, неуверенно взмахнув рукой в сторону клеток, — был чистым кораблём. Посмотрите, что с ним теперь!
Чистым он, разумеется, не был ни в какой мере.
— Команда, — продолжал капитан, — чистая, порядочная команда.
— Вы согласились взять зверей.
— Лучше б я никогда не видел вашего проклятого острова. На кой чёрт… сдались звери на таком острове? А этот ваш человек… я думал, он человек. Он сумасшедший, и нечего ему делать на корме. Вы что, полагаете, весь этот проклятый корабль принадлежит вам?
— Ваши матросы начали травить беднягу, как только он ступил на борт.
— Да он и есть самый настоящий дьявол! Уродливый дьявол! Мои люди его терпеть не могут. Я его терпеть не могу. Никто из нас его терпеть не может. И вы тоже!
Монтгомери отвернулся.
— Так или иначе, оставьте этого человека в покое, — сказал он, кивнув.
Но капитан решил поссориться. Он повысил голос.
— Если он ещё раз сунется на этот конец судна, я выпущу ему кишки, слышите? Выпущу его проклятые кишки! Кто вы такой, чтобы мне указывать? Говорю вам, я капитан этого судна — капитан и владелец. Я здесь закон, слышите, — закон и пророки. Я договаривался доставить человека с его слугой из Арики и обратно и привезти назад зверей. Я не договаривался возить сумасшедшего дьявола и дурацкого костоправа, который…
Впрочем, неважно, как он назвал Монтгомери. Я увидел, что тот шагнул вперёд, и вмешался.
— Он пьян, — сказал я.
Капитан принялся ругаться ещё гнуснее.
— Заткнитесь! — резко бросил я, обернувшись к нему, ибо разглядел опасность в побелевшем лице Монтгомери. И этим навлёк ливень брани на себя самого.
Впрочем, я был рад предотвратить то, что было уже на волосок от потасовки, пусть даже ценой пьяной злобы капитана. Не думаю, что мне когда-либо доводилось слышать, чтобы с чьих-либо уст непрерывным потоком лилось столько мерзкой брани, хотя общаться мне случалось с публикой весьма эксцентричной. Кое-что было мне нелегко стерпеть, хоть я человек мягкого нрава; но, крикнув капитану «заткнитесь», я, безусловно, забыл, что я всего лишь обломок кораблекрушения, отрезанный от своих средств, с неоплаченным проездом, случайный нахлебник, живущий милостью — или спекулятивной затеей — этого судна. Он напомнил мне об этом весьма энергично; но драки я всё-таки не допустил.
IV
У БОРТА ШХУНЫ
В ту ночь, после захода солнца, показалась земля, и шхуна легла в дрейф. Монтгомери дал понять, что это и есть место его назначения. Было слишком далеко, чтобы разглядеть подробности; тогда она показалась мне просто низкой полосой тусклой синевы в зыбкой сине-серой морской дали. Почти вертикальная струйка дыма поднималась оттуда в небо. Капитана на палубе в ту минуту не было. Излив на меня свой гнев, он убрался вниз и, насколько я понимаю, уснул на полу собственной каюты. Командование фактически принял помощник — тот самый тощий, молчаливый человек, которого мы видели у штурвала. Он, по-видимому, был не в духе и злился на Монтгомери. Ни на одного из нас он не обращал ни малейшего внимания. Мы обедали с ним в угрюмом молчании после нескольких безуспешных попыток с моей стороны завязать разговор. Мне бросилось в глаза и то, что матросы смотрят на моего спутника и на его зверей с особенной неприязнью. Монтгомери был на редкость скуп на слова, когда речь заходила о том, зачем ему эти твари и куда он направляется; и хотя во мне росло любопытство и к тому и к другому, я не настаивал.
Мы проговорили на шканцах, пока небо не загустело от звёзд. Если не считать случайных звуков из освещённого жёлтым светом кубрика да время от времени шевеления животных, ночь стояла очень тихая. Пума лежала, свернувшись, и смотрела на нас блестящими глазами — тёмный ком в углу клетки. Монтгомери достал сигары. Он говорил о Лондоне с интонацией полуболезненного воспоминания, расспрашивал о всевозможных переменах. Так говорит человек, который любил там свою жизнь и был вдруг и бесповоротно от неё отрезан. Я болтал как умел, о том и о сём. Всё это время его странность складывалась у меня в голове в цельный образ; и, говоря, я всматривался в его необычное, бледное лицо в тусклом свете нактоузной лампы позади меня. Затем переводил взгляд на темнеющее море, где в сумраке скрывался его островок.
