Шах и мат: право остаться собой

— НЕТ! — чей-то крик ударил ему по вискам и исчез в голове.

— Нож… ножевое ран… ранение. — Фраза далась тяжело: губы не слушались, а боль в груди сбивала дыхание. — Где я?

Тот, кто говорил «тихо», пригнулся к нему, чтобы он мог расслышать слова, и, причмокивая папиросой, переспросил:

— Ты спрашивал, где ты?

Он глубоко затянулся и выдохнул.

— Добро пожаловать в ад, сынок. Дьявол скоро придет по твою душу.

Глава 3

Сергей смотрелся в небольшое настенное зеркало рядом с умывальником.

Он пригладил бесформенную бороду, пятерней вместо расчески, попробовал расчесать растрепанные жесткие волосы. Получилось не особо хорошо.

— Стоило ли рассчитывать на иной результат, совершая одно и то же... — бросил Сергей тоскливо своему отражению в зеркале.

Отражение молчало.

— Не хочешь разговаривать, и пожалуйста.

Отражение смотрело на Сергея уставшими глазами. Они впали, а под ними отчетливо проглядывались круги. Желтоватые на сером лице. Щеки его ввалились, отчего скулы явно выпячивали. Губы, некогда пухлые и выразительные, сейчас тонкой синюшной полоской прорезали лицо.

— Да и выглядишь ты плохо. А времени уже сколько прошло...

Сколько прошло времени, Сергей понимал примерно. Окон в палате не было, и солнце не заглядывало. Висевшие над входной дверью часы отсчитывали время по своим законам: когда быстрее, когда медленнее.

— Месяца три–четыре, как встал с кровати. — Подсчитывал он. — Около месяца в кровати.

На настенные часы Сергей не полагался. Единственным надежным источником отсчета был приход доктора — Тихий, как он его называл. Всегда в одно время — когда стрелки на циферблате замирали на двенадцати часах.

Сергей бросил беглый взгляд на часы: двенадцать-двенадцать.

Опаздывает?..

И Сергей заволновался.

Доктор Тихий вошел в палату, когда минутная стрелка почти подобралась к нижней половине циферблата.

— Задержался, — Сергею показалось, что тот был слегка взволнован, — извини.

— Что-то произошло?

— Нет!

Быстрый рубленый ответ резкой интонации усилил подозрения Сергея.

— Ладно тебе, — новая попытка разговорить Тихого тоже провалилась.

Доктор молча раскладывал на столе свои инструменты и отсчитывал лекарства.

— Пей.

Сергей послушно проглотил выданные разноцветные таблетки и запил водой.

— Открой рот.

Доктор просветил фонариком полость рта, затем что-то пометил в журнале наблюдений.

Наблюдая за доктором, Сергей снова убеждался, что монотонная привычка действий успокаивала того. Ежедневный обход — врачебная рутина — когда Тихий чувствовал себя в безопасности, словно черепашка в панцире. Отточенные годами манипуляции определенностью держали его фокус на настоящем, осязаемом, поддающимся контролю.

Во всяком случае, именно так казалось Сергею.

— Хорошая динамика, — Тихий не собирался уходить, словно тянул время, и это доставляло ему эмоциональное неудобство.

Сергей замечал детали: ерзанье на стуле, косые взгляды на часы и мелкие зацикленные движения с ручкой и журналом. А главное — потирание носа указательным пальцем, выдававшее нервозность доктора.

— Ты быстро поправляешься.

А потом доктор вообще забарабанил пальцами по столу.

— Что, черт возьми, происходит! — голос Сергея не окреп полностью, но звучал полновесно и уверенно.

Не ожидавший такого, доктор вздрогнул.

— Дьявола это ты хорошо вспомнил.

Сергей видел, какую борьбу вел Тихий со своим внутренним волнением.

Добро пожаловать в ад, сынок. Дьявол скоро придет по твою душу.

Сергей помнил все, что происходило с ним. И эти слова Тихого в момент его пробуждения после наркоза.

— Готов к встрече с ним?

Сергей медлил открывать металлическую дверь. Неприятное чувство давило на грудь, стягивая дыхание до прерывистого.

Угроза... неотвратимо наступающая и смертельная. — Отдавались в его голове отголоски давнего сна.

Саднившее внутри ощущение опасности отдавало не физически, а ментально. Сейчас не решалась его дальнейшая судьба. Сергей четко осознавал, что выбор сделан. И был за него сделан давно. За дверью, как он полагал, находился ответ, что это был за выбор.

Не войдешь — не узнаешь.

И он повернул дверную ручку.

Сергей оказался в небольшом и безликом помещении. Аскетичное убранство ничем не привлекало внимание: прямо перед ним стояли небольшой металлический стол и такой же стул. Единственным источником света была настольная лампа.

Абстракция.

Не сможешь описать комнату, даже если очень захочешь. Находишься в миллионах мест одновременно и в тот же самый момент нигде. Всё продумано так, чтобы скрыть само существование такого места.

Когда дверь захлопнулась и щелкнул автоматический замок, из темноты комнаты вышел мужчина.

— Добрый день. Прошу, присаживайтесь.

Он говорил вкрадчиво, выговаривая каждый звук. Говорил по-русски настолько идеально и правильно, что резало слух, — чем и выдал себя.

Немец. — По версии Сергея. — Главный. Дьявол. — По версии доктора Тихого.

Сергей сел за стол. Немец продолжал стоять, прислонившись к стене. Он закурил, и на мгновение зажигалка осветила благородные черты его возрастного лица.

— Мое имя — Дитрих Миллер. — Он держал сигарету между пальцами с едва уловимой вальяжностью.

Тонкость, с которой говорил немец, не осталась незамеченной: «мое имя» вместо привычного «меня зовут».

— Сергей…

— Я не закончил! — Дитрих Миллер затянулся, дым выпустил в сторону Сергея.

И хотя Сергей не видел его глаз, ощущал на себе тяжелый изучающий взгляд немца.

— Да. — Лаконично ответил Сергей, полагая это уместным.

Комнату постепенно заполнял терпкий запах табака. Аромат от сигарет немца разительно отличался от кислого запаха самокруток Тихого. Он веял благородством и выдержкой. И совсем не вызывал у Сергея дискомфорта.

— Ваше имя не важно. Вас уже не существует. Примите этот факт как можно скорее.

В груди Сергея сжалось сильнее обычного. Нарастала пульсирующая боль. Тело обдало холодом и онемением. Он не мог даже вдохнуть. И хватался за пустоту сжимающимися ладонями.

— Человек, которым вы себя считаете и кем вас знали, мертв. — Дитрих Миллер даже не шелохнулся. Словно Сергея не изводила паника, грозившая смертью. — Его имя вписано в историю страны как верного Отечеству солдата. Тело захоронено с полагающимися почестями, а семье предоставлены льготы и привилегии. — Сергей силился сделать вдох, не слушая речь немца, а лишь улавливая ее монотонность.

— Координаты вашей могилы я вам обязательно как-нибудь сообщу — сможете навестить.

Это конец! — всплыл в глубинах памяти Сергея сон.

Давление исчезло моментально. Сердечный ритм нормализовался, стремительно вернулся контроль тела. Сергей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Если я — это не я, тогда кто же я теперь?

Дитрих Миллер положил на стол желтую папку и подвинул ее к Сергею.

«Роден Пол Фергюссон» гласила надпись на лицевой стороне обложки.

— Откройте. — Дитрих Миллер кивнул на папку, и Сергей перевернул лицевую обложку. — Обратите внимание на этого человека.

Внутри находилась фотография белокурого мужчины: на вид ему было около тридцати — тридцати пяти лет, нордическая внешность, приятные черты лица, короткая стрижка открывала прямой и небольшой лоб. Не красавец, но обладал шармом. Такой типаж всегда обращал на себя внимание.

— Человек на фото — это Роден Пол Фергюссон?

Сергей внимательно разглядывал фото лица, обнаруживая неочевидное, но уловимое сходство с собой.

— Да.

— Я правильно понимаю, что должен стать Роденом?

— Нет. — Дитрих Миллер достал очередную сигарету. Некоторое время вертел ее в руке, постучал фильтром по столу и отправил в рот. — Вы и есть Роден.

Сергей бросил косой взгляд на желтую папку, полную документов, на фотографию. Перед ним лежала целая жизнь, «обернутая» в обычный картон. Жизнь, которую теперь ему придется принять, откинув все остальное прочь.

Это конец…

— Я хочу вернуть все обратно. — Голос Сергея звучал уверенно, но тихо. Его фраза выражала внутреннее отрицание настоящего и одновременно — неотвратимое принятие.

Дитрих Миллер уловил расставленные Сергеем акценты.

— Забудьте свое прежнее имя и жизнь, всех с кем вы были связаны и близки. Включая вашу супругу.

Ее звали Зуля.

Безапелляционный голос немца звучал как приговор:

— Чем быстрее вы примите этот факт, тем будет лучше. Для всех.

— Что за дьявольский выбор мне предлагается: остаться собой или исчезнуть?

Дитрих Миллер затянулся.

— Вы здесь не для того, чтобы делать выбор. Он был принят за вас в тот момент, когда вы получили смертельное ранение…

— Но я жив! — Сергей перебил немца.

Дитрих Миллер выдохнул струю дыма полновеснее. В этом незначительном отвлечении немца от привычного поведения Сергей увидел недовольство. И сухой ответ: «Но вы живы» — утвердил это наблюдение.

Напряжение нарастало, и Сергей отчетливо понимал: в эти мгновения велся диалог мотивов. Шла тонкая игра, в которой слова становились оружием. Однако партия была проиграна с самого начала, и он это знал. Сейчас силы были неравны.

— Но ваша жизнь вам уже не принадлежит. Сейчас она всецело в моих руках. — Холод голоса немца обжигал.

Сергей чувствовал, как при этом сжимались кулаки Дитриха Миллера.

Он действительно дьявол!

— Только не спросили меня, хочу ли я такого.

Неубедительный голос Сергея тонул во вкрадчивой и прямой речи немца.

— Ваши ранения были несовместимы с жизнью. По моему указанию, вас доставили для оперативного вмешательства. Благодаря этому вы живы. — Дитрих Миллер подался вперед, его лицо, впервые освещенное тусклым светом лампы, предстало перед Сергеем. — Но мы можем все исправить. Хотите?

Прямота мысли немца испугала. Сергей поджал губы, сглотнул — смерти он не хотел.

— Я так и думал. — Сергею показалось, что эти слова он произнес с сожалением. Или разочарованием.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. И свой вы сделали.

— Умереть или перестать существовать — хорош же выбор.

— Вы слабы! — Сергей услышал в его голосе разочарование. — Жизнь — вот цена за право оставаться собой.

Дитрих Миллер затушил сигарету. Окурок исчез в специальном металлическом пенале.

— Когда вы согласитесь на такую цену, вы станете собой.

Унижение обожгло Сергея. Боль с новой силой вспыхнула в груди, сбрасывая ритмичное дыхание в обрыв.

Он молчал, не в силах ответить, пока немец беспощадно перемалывал его.

— Примите мой дар или вскройте вены и подохните как бездомный пес.

Молчание дышало: Дитриха Миллера — размеренно, Сергея — сбивчиво, через усилие.

— Я предлагаю вам силу, которая поможет вам обрести свою идентичность и право оставаться собой.

— Стать Роденом Полом Фергюссоном? Это моя идентичность по-вашему?

— Роден — это ваша сила. Идентичность — в голове. Решите, кто вы.

Дитрих Миллер ушел.

Глава 4

— Еще один год… — доктор выбросил скомканный карманный календарь в мусорное ведро. — И тоже в мусорное ведро. И того… — он задумался, подсчитывая в уме, — чуть больше полутора лет.

Прошло полтора года, как здесь появился Сергей.

Роден. — И доктор поморщился. — Что за имя?

Телефонный звонок выдернул доктора из собственных мыслей.

— С наступающим Новым годом. — Раздался в трубке вкрадчивый голос.

Доктор тяжело вздохнул, по-старчески, со скрипом.

— Чувствую, вы получили мой подарок.

Небольшая коробка с красным бантиком стояла поодаль. Доктор знал, что внутри: один и тот же подарок из года в год.

Дитрих знал, что дарить.

— Еще не распаковали?

— Карманный календарь на следующий год.

— Он особенный. — Дитрих выдержал паузу.

Закуривает. — Доктор достал свой холщовый кисет, принявшись за самокрутку.

— Зная вашу расположенность к христианству… — отрешенность в голосе Дитриха Миллера — словно он говорил о простых вещах — резанула доктора изнутри. — Я постарался вас удивить.

— Вы же не поэтому позвонили мне в канун Нового года.

Телефонный разговор затягивался и был крайне неприятен доктору. Большей частью ему приходилось слушать, а редкие попытки возразить мгновенно пресекались собеседником.

Доктор нервничал. Нервозность усугублялась усиливающейся от бессилия апатией и желанием немедленно все бросить и уйти.

— Но... — доктор снова попытался ответить контрдоводами, но безапелляционный тон Дитриха Миллера оборвал.

— Разумность ваших аргументов против мне понятна и не ставится под сомнение. — Словно намеренно, голос звучал отчетливо, выговаривая каждый звук. — Сейчас мы переходим к следующему этапу — микропластическая хирургия.

— Роден?

Доктор поник.

— Именно так. Пришло время абсолютной идентификации.

Доктор прекрасно понимал, это не диалог — ему дают четкие указания, выполнения которых от него ожидают.

С одной стороны, его сковывали служебные обязательства, пренебречь которыми он не мог. С другой — верность клятве «Не навреди» сопротивлялась даваемым указаниям.

— Вы же не понимаете...

— Доктор! — Он отчетливо улавливал в голосе Дитриха Миллера недовольство. — А теперь выслушайте меня. Внимательно! Я жду от вас профессионализма, исключительного исполнения моих указаний.

Я должен быть уверен, что каждый в моей команде профессионал. — Слова немца непроизвольно всплыли в памяти доктора.

Миллер продолжал говорить:

— В наступивших реалиях свобода выбора действий для вас полностью исключена. Как к этому отнестись: принять или нет — на ваше личное усмотрение, выполнить же — ваша прямая обязанность.

— Я понимал необходимость первого применения препарата…

— Доктор.

Доктор не мог позволить перебить себя, иначе просто не выскажется.

— Но какова причина сейчас? Микропластическая операция не тот случай…

— Доктор…

— Сергей — не подопытный зверек, не лабораторная крыса. Речь идет о живом человеке.

— Доктор!..

— Скажите мне, так ли для вас мала стоимость человеческой жизни, что вы готовы пойти на такой шаг в угоду своим интересам?

— Доктор! — Жестокость в голосе Дитриха Миллера осекла доктора.

Не получилось — досадой отбарабанило в его висках.

Воцарившееся молчание эмоциональным бумерангом вернулось к доктору: он испугался собственных слов. Страх спутал мысли и стал рисовать в его голове мрак, сгущая краски до самых темных тонов.

— Ценность жизни этого человека несоизмерима ни с чем в этом мире. — Жестокости в голосе Дитриха Миллера доктор не улавливал, немец говорил твердо и размеренно. — Настолько велика, что в сравнении меркнут все остальные ценности. Его смерть или иные негативные последствия, если таковые случатся, будут моей ношей до конца жизни. Такой исход станет моим просчетом. В цепочке грядущих событий этот человек должен стать ключевым элементом. Его появление на арене противостояния — необходимая мера, которая внесет дисбаланс в расстановку сил. ОН! — голос повышением подчеркнул мысль. — Хаос! Внесистемный элемент — неопределенность! Необходимое Зло.

У доктора не осталось доводов, чтобы что-то противопоставить. Он натянуто выдавил:

— Я вас понял.

И после добавил:

— Я предупреждаю, что теоретическая модель препарата не подразумевает его применения в подобном клиническом состоянии.

Фраза прозвучала неестественно, по-медицински технично, заучено.

— Доктор, пожалуйста, приготовьте препарат к использованию после операции. И я рассчитываю, что разговор, подобный этому, между нами больше не состоится. Только исключительное уважение к вам и вашей работе, стало причиной слов, что я сейчас себе позволил сказать. Убедительно прошу, не стоит впредь искушать мое терпение. Оно велико, но не бесконечно.

Доктор совсем поник. Собственная никчемность и малодушие саднили. Не было ярости и гнева против, не находилось места даже возражению. Только обычная трусость.

— Дитрих, в память о былой дружбе вопрос позволишь?

Доктор знал, что от тонкого восприятия немца не ускользнуло: «былой».

— Один, Андрей.

— Как можно быть таким черствым и бездушным?

Доктор не знал, он не видел, а чувствовал, как губы Дитриха Миллера растянулись в улыбке — ироничной, надменной.

— Я — Дьявол.

Доктор открыл подарок — внутри лежал карманный календарь на 2015 год.

Он был выполнен из качественного плотного картона с глянцевой ламинацией. Лицевая сторона представляла собой репродукцию картины сэра Томаса Лоуренса «Дьявол, призывающий свои легионы».

— Вот тебе и год деревянной козы…

Доктор закрыл коробку и убрал внутрь стола.

Глава 5

Сергей смотрелся в зеркало. Он видел только пустые карие глаза. Лицо скрывали медицинские бинты — оно горело и чесалось после операции.

Все прошло успешно. Без осложнений. — Сергею казалось, что Тихий даже улыбался. — Можно поздравить.

— С чем! — выпалил Сергей и одним ударом кулака разбил зеркало.

Осколки впились в плоть. Из порезов сочилась кровь. Капли падали в раковину, разбиваясь о фарфор, и тонкими струйками стекали вниз.

Боль пришла чуть позже. Сначала прокатилась по раненой руке и затихла. Через мгновение сжатый кулак уже горел. В следующую секунду боль раскатилась по сознанию Сергея.

Здоровой рукой вытащил из раненой ладони первый крупный осколок и бросил его в раковину.

— Все прошло успешно. Так же ты говорил.

Следом последовал и второй.

— Без осложнений. Так?

Ноющая боль проходила через раненую руку по всему телу. Кровь уже не капала — она тонкой струйкой стекала по ладони в раковину. Сергей смотрел на руку, порезы, сбегающую по ладони кровь. На алые разводы на белой раковине. Он не пытался помочь себе. Только наблюдал. Странный интерес поглотил его разум, и боль растворилась для него — словно смотрел не он, а другой… Роден.

Испугался бы боли Сергей?

На секунду в его глазах вспыхнула жизнь. Он явственно почувствовал боль и прижал руку к груди.

И все прошло. Только красные разводы на медицинской робе остались свидетелями слабости.

Дверь открылась, и в комнату вошел доктор.

— Привет, Сергей. Вот. Голубые.

Тихий положил на прикроватную тумбочку футляр с линзами.

— Роден. Небесно-голубые, — поправил доктора. Он не обернулся, продолжая рассматривать в осколках зеркала свое отражение. Кровь текла по руке на белую поверхность раковины.

— Да-да… Небесно-голубые.

Доктор выдохнул.

— Твое имя?.. Повтори, пожалуйста.

Роден не видел выражения лица Тихого, но в его дрогнувшем голосе уловил осознание услышанного.

— Роден.

Доктор грузно, словно подкошенный, рухнул на кровать.

— Сергей! — сбивчивый голос — отражение мечущихся мыслей. — Но… как?.. Почему?.. Ведь ты же Сергей!

Довод прозвучал неубедительно.

Роден включил воду. Холодная вода обожгла руку, смывая не запёкшуюся кровь. Едва уловимо поджатые губы стали единственным проявлением реакции.

Он обернулся к доктору. Тихий осунулся, неестественно скрючено сидел на кровати. Обычно вялый, но всегда прямой взгляд сейчас был рассеянным и тоскливым.

— Я не понимаю, Сергей…

Роден вытащил из раненой ладони последний осколок зеркала и перемотал руку вафельным полотенцем.

— Тут нечего понимать, Тихий. Всё просто: эти бинты — последняя грань между мной Роденом и мной Сергеем. Когда ты их снимешь, даже отражение в зеркале не будет напоминать о прошлом.

— А как же память о прошлой жизни? Воспоминания?

— У Родена нет живых воспоминаний.

А были ли они важны Сергею? — Сейчас это уже не имело значения.

Роден видел внутренние метания Тихого: легкий тремор и ерзанье на кровати. Его губы то открывались, то закрывались, словно он одергивал желание высказаться.

Отрицание.

Роден не осуждал его за реакции. Тихий оставался Тихим — ему просто не понять.

— Я уже давно не был Сергеем. — Голос Родена не дрогнул. Взгляд Тихого сделался непонимающим. — До операции после ранения… — он впервые не почувствовал укола в груди. Саднила рука, но эта боль тоже не ощущалась. — Я был внедрен в банду чеченского полевого командира Гакаева. Меня звали Амир. Его племенник. — Ироничная усмешка на секунду запечатлелась на его губах. Тихий молчал и слушал. — Я делал такое, чем не горжусь. И убивал своих — сотрудников.

Смирнитский! Две бронебойные пули… я не хотел, так получилось…

— А может, они были мне чужие… — Молчание доктора отдавало тревогой и страхом.

Сергей бы тоже испугался.

— У меня была супруга — Зуля.

Сергей… Амир любил ее.

— Поэтому, Тихий, мне не привыкать не быть собой.

Признание. Точка. Начало.

Глава 6

— Ты же не за этим сюда пришел.

Доктор чуть мотнул головой, словно сбросил навалившуюся пелену мыслей, глаза приобрели ясность. Фраза Родена выдернула Тихого из его внутреннего мира.

— Да… Нет… Я не был готов.

— Что произошло, Тихий?

— Я попытался... — неожиданно для Родена Тихий повысил голос. — Но ты же понимаешь: итогом поставленных задач является результат их выполнения. Беспрекословного.

— Что произошло?

В руках доктора тускло блеснул металлический пенал. Роден спокойно подошел и сел за стол.

— Всё нормально. — Роден знал, что скрывал холодный металлический блеск пенала. — Иного варианта все равно нет.

Доктор мялся. Он затеребил свободной рукой брючину, словно нашкодивший ребенок. Роден все чаще замечал такое поведение Тихого, и оно его утомляло.

— Мы можем не использовать препарат. Я скажу, что все сделал. А ампулу уничтожу.

Роден тяжело вздохнул. Он сам заметил, что вышло театрально: с откинутой назад головой и устремленным в потолок взглядом.

— Ты не умеешь врать. Это раз. Во-вторых, он все равно узнает. Потому что ты не умеешь врать.

— Надо попытаться найти другой выход…

Нет!

Роден вынужденно перебил:

— Я не хочу другого выхода.

— Препарат может убить.

— Мне уже нечего терять. Я или умру, или выживу. Вероятности равнозначны.

Молчаливое согласие доктора отпустило Родена.

— Дай руку.

Роден дал доктору раненую руку. Кровь больше не сочилась, раны начали затягиваться струпьями.

Роден ухмыльнулся, когда Тихий от неожиданности отпрянул назад.

— Не надо так реагировать. Ты же доктор.

— Как?

Роден пожал плечами:

— Не сошлись во мнениях с отражением.

Косой взгляд Тихого на разбитое зеркало и приподнятая в удивлении бровь были для Родена красноречивее любых слов.

Доктор только спросил: «Без осколков?» — и в ответ получил кивок Родена. Без дальнейших объяснений он обработал руку перекисью водорода — и не был деликатен, как заметил Роден — и перебинтовал.

— Сделай одолжение: не сражайся больше с самим собой. — Слова доктора резанули слух Родена — неестественно они звучали в его речи.

Он впился в него пронзительным взглядом. Но Тихий убирал лекарства, и не заметил этого взгляда.

— Что, прости?

Роден смотрел на Тихого, но в нём всё казалось обычным, как и всегда. Взгляд, голос, поза, тот же запах махорки.

— Я говорю, не круши больше зеркала руками. А то перекиси водорода не хватит.

Не сражайся больше с самим собой. — Роден мысленно прокручивал фразу Тихого. — Ни намека? Ни двусмысленности? Просто фраза?

— Ладно. Поработай кулаком. — Речь доктора казалась Родену обычной. Может, слегка извиняющейся, но ничем больше не выделялась.

— Хорошо.

Роден несколько раз сжал и разжал кулак, пока на руке не проступили вены. Тихий ввел лекарство, и секундами позже сознание Родена утонуло в накрывшей волной боли — знакомой, обжигающей и нестерпимой. Разум снова проваливался в обволакивающую матово-белую пелену сна — яркого, детального. Сон одновременно предупреждал и не позволял забыть о чем-то важном или кого-то очень важного.

Роден —безмолвный наблюдатель — видел, что…

...на лавке в тени кроны исполинских дубов сидел старик-полковник в военной форме старого образца. Грудь его оттягивали боевые награды, висевшие стройным рядом, — они, как звёзды на погонах, изредка поблескивали в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь густую листву.

На коленях старика лежала фуражка с геральдическим знаком двуглавого орла — распростерший крылья, он примостился на тулье. Над ним, на кокарде, сияла звезда-оберег, защищавшая полковника за его верную и долгую службу.