Кровь и пламя

– Где я? – спросил он.

Голос был хриплым, севшим, еле слышным.

– В Лесу Ушедших, – ответил Корвин. – У меня в гостях. Можно сказать, в больнице.

Человек помолчал, переваривая информацию.

– Как я здесь оказался?

– Тебя принесли, – Сильвана кивнула на себя. – Я нашла тебя у пересохшего русла. Ты был без сознания.

Он посмотрел на неё.

Взгляд у него был странный. Не благодарный, не испуганный, не злой. Пустой. Абсолютно пустой, будто внутри у него не осталось ничего, что могло бы чувствовать.

– Зачем? – спросил он.

– Что – зачем?

– Зачем ты меня нашла? Зачем принесла? Зачем не оставила там?

Сильвана растерялась. Она ожидала чего угодно – благодарности, вопросов, страха, злости. Но не этого.

– Ты бы умер, – сказала она просто.

– Я знаю.

Он закрыл глаза.

– Может, так было бы лучше.

В землянке повисла тишина.

Корвин и Сильвана переглянулись.

Старик хмыкнул, покачал головой и принялся что-то помешивать в горшке.

– Жить захочешь – сам поймёшь, что лучше, а что хуже, – сказал он, не оборачиваясь. – А пока лежи и не дёргайся. Раны заживают, кости срастаются. Через неделю встанешь, тогда и решай, стоит тебе жить или нет.

Человек на столе молчал.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что бабка была права.

Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд.

Таким холодным, что даже жизнь уже не греет.

Глава 3. Тени на границе.

В Империи Мортелия не бывает солнечных дней.

Так говорили в народе, и это было почти правдой. Небо над столицей всегда затянуто серой пеленой – то ли тучи, то ли дым, то ли что-то другое, что висело здесь столетиями и уже никем не замечалось. Солнце пробивалось сквозь эту пелену мутным жёлтым пятном, которого хватало ровно на то, чтобы отличать день от ночи. В столице это называли «светом». В Лесу Ушедших это называли «смертными сумерками».

Город просыпался медленно.

Первыми выползали торговцы – разворачивали лавки, ругались с подмастерьями, пересчитывали вчерашнюю выручку. Потом на улицы выходила стража – ленивая после ночной смены, злая на весь свет. Потом открывались ворота, и в город втекали крестьяне из окрестных деревень: везли овощи, иногда – если повезло – мясо.

Жизнь текла своим чередом.

Никто из этих людей не знал, что в этот самый час в императорском дворце решается судьба того, что происходит за сотни вёрст отсюда. Никто не знал, что тени уже движутся.

Императорский дворец возвышался над городом чёрной глыбой.

Его строили тысячу лет назад – строили так, чтобы он стоял вечно. Толщина стен достигала десяти шагов в самых тонких местах. Башни уходили в небо так высоко, что их верхушки тонули в серой пелене и были не видны с земли. Говорили, что на самой высокой башне император разговаривает с богами.

Говорили много чего.

Правду знали только те, кому положено знать.

В этот час – раннее утро, когда город ещё спал, а стража менялась на постах, – по длинному коридору дворца шёл человек.

Коридор был пуст.

Только факелы на стенах шипели и плевались искрами, да тени метались по каменным плитам пола. Человек шёл ровно, не сворачивая. Сапоги его стучали глухо – мягкая подошва, дорогая кожа, ни одного лишнего звука. Он не смотрел по сторонам. Ему не нужно было смотреть – он знал этот коридор так же хорошо, как знал собственное лицо, которое давно перестал рассматривать в зеркалах.

Он был высок.

Очень высок. В плечах широк, но не грузно, а сухо, поджаро, как волк, который долго голодал, но не потерял силы. Одет во всё чёрное – не в ту парадную черноту придворных, что блестит на свету и переливается серебром, а в глухую, матовую, поглощающую свет. Казалось, даже факелы тускнеют, когда он проходит мимо.

Лица его не было видно.

Капюшон плаща скрывал черты, оставляя только тень там, где должны быть глаза. Но те, кто встречал его раньше, знали: под капюшоном – лицо, которое не хочется видеть дважды. Слишком красивое. Слишком правильное. Слишком мёртвое.

Он шёл к трону.

Не к тому трону, что стоял в Большом зале, где император принимал послов, выслушивал просьбы и подписывал указы. К другому – малому, скрытому от чужих глаз, в самой глубине дворца, куда вход был только для избранных.

Стража у дверей расступилась без слов.

Четверо воинов в чёрных доспехах – элита, личная гвардия императора – замерли по стойке «смирно», когда он приблизился. Они знали этого человека. Знали и боялись. Боялись так, как не боялись даже самого императора. Потому что император был далеко, а этот был рядом. И если этому покажется, что кто-то смотрит на него неправильно…

Двери открылись бесшумно.

Человек вошёл.

В малом тронном зале было темно.

Свет сюда проникал только через узкие окна под самым потолком – тонкие полосы серого утра ложились на каменный пол, не доставая до стен. В центре, на возвышении из чёрного мрамора, стоял трон. Чёрный, резной, с высокой спинкой, на которой застыли в вечном крике каменные лица. Говорили, что это лица врагов императора, превращённые в камень его магией. Говорили, что они до сих пор кричат по ночам.

На троне сидел человек.

Он был стар.

Очень стар. Настолько стар, что возраст его давно перестал измеряться годами. Кожа обвисла, как старая ткань, которую никто не гладил столетиями. Руки, лежащие на подлокотниках, напоминали когтистые лапы птицы – длинные, узловатые пальцы с пожелтевшими ногтями. Глаза запали глубоко в глазницы, но смотрели остро, цепко, не по-старчески молодо. В них горел огонь, который не должен был гореть в таком старом теле.

Император Мортелии.

Он правил так долго, что никто уже не помнил, когда он взошёл на трон. Старики говорили своим внукам, что их прадеды застали его уже старым. Летописи обрывались на датах, которые никто не мог подтвердить. Говорили, что он помнит ещё те времена, когда Волфорды были простыми воинами, а не великим домом. Говорили, что он бессмертен.

Говорили много чего.

Правду знали только те, кому положено знать.

Человек в чёрном остановился в трёх шагах от трона и опустился на одно колено.

– Встань, Мортис, – голос императора был тихим, шелестящим, как сухие листья под ногами. – Говори.

Мортис поднялся.

Капюшон скользнул назад, открывая лицо. Император смотрел на него долго, изучающе – как смотрят на инструмент, который давно не использовали, но который всё ещё остер.

Это было красивое лицо.

Страшно красивое, как у статуи, которую вырезал безумный мастер, вложивший в неё всю свою душу. Тонкие черты, гладкая кожа, высокие скулы, правильный нос. Тёмные волосы, стянутые в хвост на затылке, открывали высокий лоб без единой морщины.

Но глаза.

Глаза были пусты.

Абсолютно пусты, как у человека, который давно перестал что-либо чувствовать. Ни радости, ни боли, ни злости, ни страха. Только ровная, холодная пустота, в которой иногда, как отблески далёкого пожара, вспыхивали искры чего-то, что когда-то было душой.

– Повелитель, – сказал он. Голос у него оказался тихим и ровным, без интонаций, без эмоций. Машина, которая научилась говорить. – Я нашёл след.

Император не шевельнулся. Только пальцы на подлокотнике дрогнули – едва заметно, но Мортис заметил. Он всегда всё замечал.

– Говори, – повторил император.

– Волфорд жив.

Тишина в зале стала плотнее.

Она опустилась на плечи тяжёлым грузом, заполнила углы, прижалась к стенам. Даже факелы перестали шипеть, будто прислушиваясь. Воздух загустел, и дышать стало труднее.

Император молчал долго.

Так долго, что Мортис начал считать про себя удары собственного сердца – привычка, оставшаяся с тех давних времён, когда он ещё был человеком и умел волноваться.

– Это невозможно, – сказал император после паузы, которая длилась целую вечность. – Мы сожгли их всех. Я сам видел пепел.

– Вы видели пепел замка, повелитель. Но не всех тел.

Мортис говорил спокойно, ровно, будто докладывал о погоде или о ценах на зерно.

– Тело наследника не нашли. Мы думали, он сгорел в детской. В той башне, где держали детей. Но сегодня утром мой человек на границе с Лесом Ушедших видел след.

– Чей след?

– Герб. Волк со сломанной лилией. Вырезан на дереве, там, где начинается Лес. Свежий. Ему не больше двух недель. Я сам проверил – срезы ещё не потемнели, кора не успела подсохнуть. Это сделали недавно.

Император молчал.

Пальцы его гладили подлокотник – медленно, ритмично, будто он перебирал чётки. На подлокотнике были вырезаны лица – лица тех, кого он убил, чтобы сесть на этот трон. Волфордов там не было.

– Лес Ушедших, – наконец произнёс император. – Туда никто не заходит и не выходит. Это место проклято ещё до того, как мы пришли на эти земли. Даже если он жив, он мёртв. Лес убьёт его быстрее, чем мы успеем добраться.

– Он жив, повелитель. Я чувствую.

– Ты чувствуешь?

В голосе императора впервые появилась эмоция. Слабый отголосок насмешки.

Мортис поднял глаза.

В пустоте его зрачков мелькнуло что-то – искра, тень, намёк на чувство. Боль? Ненависть? Страх? Трудно было разобрать. Слишком давно он их прятал.

– Моя кровь помнит его кровь, – сказал он тихо. – Я нёс огонь в ту ночь. Я видел, как горел его отец. Я слышал, как кричала его мать. Я чувствовал, как уходит их жизнь. Если он жив, я узнаю его по запаху за сто шагов. По дыханию. По биению сердца.

Он замолчал на мгновение.

– Я ждал этого двадцать лет, повелитель.

Император смотрел на него.

Долго, изучающе, как смотрят на странного зверя, который вдруг заговорил человеческим голосом. В глазах его мелькнуло что-то – может быть, уважение. Может быть, страх. Может быть, просто усталость.

– Ты хочешь закончить начатое, – сказал он. Это не было вопросом.

– Да, повелитель.

– Почему?

Мортис помолчал.

Впервые за весь разговор он задумался над ответом. Почему? Действительно, почему? Из верности? Нет, верности он не чувствовал уже давно. Из долга? Долг был пустым звуком. Из страха? Он ничего не боялся.

– Потому что он должен был умереть той ночью, – ответил он наконец. Голос его чуть дрогнул – впервые за многие годы. – Потому что я не выполнил свой долг. Потому что пока он жив – я не свободен.

– Свободен от чего?

– От прошлого, повелитель. От той ночи. От серых глаз, которые снятся мне до сих пор.

Император кивнул.

Медленно, едва заметно. Как кивают, когда принимают решение.

– Хорошо. Возьми людей, сколько нужно. Иди в Лес. Найди его. Принеси мне его голову.

– А если он уже мёртв?

– Тогда принеси мне доказательство. Кости. Пепел. Герб. Что угодно, что докажет – Волфордов больше нет. Я должен знать. Должен быть уверен.

Мортис склонил голову.

– Будет исполнено, повелитель.

Он развернулся и пошёл к выходу. Бесшумно, как тень. Как призрак. Как тот, кого уже давно нет среди живых.

У самых дверей остановился.

– Повелитель.

– Да?

– Если он жив… если он действительно выжил в ту ночь… значит, он сильнее, чем мы думали. Сильнее своего отца. Такая кровь просто так не уходит. Она ищет, во что влиться. Она ждёт своего часа.

Император молчал.

Мортис вышел.

Двери закрылись, и в зале снова стало темно и тихо. Только факелы шипели, только тени метались по стенам.

Старый император сидел на троне и смотрел в пустоту.

Пальцы его гладили подлокотник, на котором были вырезаны лица – лица тех, кого он убил, чтобы сесть на этот трон. Тысячи лиц. Тысячи жизней.

Волфордов там не было.

Пока не было.

Отряд собрали к вечеру.

Два десятка человек. Лучшие из лучших. Те, кто не боится ни темноты, ни Леса, ни смерти. Мортис смотрел на них и видел пустые глаза и готовые на всё руки. Они не знали, куда идут. Знали только, что с ними идёт он. А с ним шли только на верную смерть – или на верную победу. Третьего не дано.

Они собрались во внутреннем дворе казарм – там, где обычно тренировались новобранцы. Сейчас двор был пуст, только факелы горели по периметру, да ветер гонял пыль по каменным плитам.

Два десятка всадников на чёрных лошадях. Без знамён, без гербов, без опознавательных знаков. Только чёрные плащи и глухие капюшоны. Даже лица скрыты – каждый воин знал: в таком деле лучше остаться безликим.

Мортис стоял в стороне, прислонившись плечом к стене, и наблюдал.

Он не вмешивался в сборы. Ему не нужно было. Эти люди знали своё дело лучше него. Они были профессионалами. Наёмниками? Нет, наёмники служат за деньги. Эти служили за что-то другое. За верность. За страх. За надежду получить прощение за свои грехи.

Один из воинов – здоровенный детина со шрамом через всё лицо – подошёл ближе. Он был старшим в этом отряде, и Мортис знал его уже много лет. Знал, но не запоминал имени. Имена были лишними.

– Господин Мортис, – сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, как у человека, который много орал в бою и сорвал связки. – Люди готовы. Припасы взяли на две недели. Оружие проверили. Лошади свежие.

Мортис кивнул.

– Выступаем на рассвете. Идём к границе. Дальше – по следу.

– Господин, – воин замялся, переминаясь с ноги на ногу. – Лес Ушедших… туда никто не ходит.

– Я знаю.

– Там твари. И хуже тварей.

– Я знаю.

– Там не живут люди. Только те, кто уже не люди. Те, кто ушёл туда умирать и не умер. Те, кто стал частью Леса.

Мортис повернулся к нему.

Пустые глаза смотрели в упор, и воину стало не по себе. Он видел эти глаза много раз, но привыкнуть не мог. Никто не мог.

– Ты боишься? – спросил Мортис.

Воин сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей.

– Все боятся Леса, господин. Только дураки не боятся.

Мортис усмехнулся. Коротко, безрадостно, одними уголками губ.

– Тогда мы дураки. Скажи людям: кто не хочет идти – может остаться. Я не заставляю. Это не приказ императора. Это моя личная охота.

Воин покачал головой.

– Никто не останется, господин. Мы с вами давно. Мы знаем, что вы не бросаете своих. И мы вас не бросим.

Мортис ничего не ответил.

Только отвернулся и посмотрел в ту сторону, где за горизонтом начинался Лес.

Воин помялся ещё немного, потом решился:

– Господин, можно спросить?

– Спрашивай.

– Кого мы ищем?

Тишина повисла в воздухе. Такая же плотная, как в тронном зале.

Мортис смотрел на воина долго. Так долго, что тот начал нервничать – крупные капли пота выступили на лбу, руки сжались в кулаки, спина покрылась холодным потом.

– Мы ищем призрака, – наконец ответил Мортис. Голос его звучал ровно, но в нём появилось что-то новое – может быть, усталость. Может быть, горечь. – Призрака, которого я не добил двадцать лет назад. Его зовут Самаэль Волфорд. И он последний из своего рода.

Воин побелел.

Даже в свете факелов было видно, как краска схлынула с его лица. Глаза расширились, губы задрожали.

– Волфорды сгорели, – прошептал он. – Все сгорели. Я помню ту ночь. Мне было десять лет, я жил в деревне у границы. Небо горело три дня. Пепел падал на поля. Мы думали, это снег.

– Я тоже так думал. – Мортис отвернулся. – Готовь людей. На рассвете выступаем.

Он ушёл в темноту, растворился в ней, как будто его и не было.

Воин остался стоять с открытым ртом, глядя на то место, где только что стоял его командир.

В голове у него не укладывалось.

Волфорды.

Те, кого проклинали и боялись. Те, чья кровь горела ярче огня. Те, кто мог одним словом зажечь пламя или остановить сердце.

Они вернулись?

Или никогда не уходили?

Ночь опускалась на Мортелию.

Где-то далеко, за сотни вёрст, в Лесу Ушедших, человек с серыми глазами открыл свои и посмотрел в потолок землянки.

Ему показалось, что кто-то позвал его по имени.

Но вокруг была только тишина.

Отряд вышел на рассвете.

Город ещё спал. Улицы были пусты, только собаки брехали где-то вдали, да стража на воротах лениво переругивалась, не находя никого в такой ранний час.

Два десятка всадников на чёрных лошадях проехали через восточные ворота молча, не глядя по сторонам. Стража расступилась без вопросов – увидели чёрные плащи и поняли: не их дело.

За воротами начиналась дорога.

Она вела на восток, через поля и перелески, через деревни и заброшенные хутора, через земли, которые постепенно становились всё более дикими и пустынными.

Мортис ехал впереди.

Он не оглядывался на город, не смотрел на прощание на стены дворца. Его взгляд был устремлён вперёд – туда, где за горизонтом, за много дней пути, начинался Лес Ушедших.

В голове его крутились мысли.

Не те мысли, что бывают у обычных людей – о еде, о ночлеге, о погоде. Другие. Тяжёлые, липкие, как смола.

Он думал о той ночи.

Двадцать лет назад он был молод.

Молод и глуп, как все молодые. Он верил, что служит великому делу. Что убивая, он очищает мир от скверны. Что кровь на его руках смоется дождём и забудется.

Он ошибался.

Кровь не смывается. Она въедается в кожу, в память, в душу. Особенно детская кровь.

Он помнил ту ночь до мельчайших подробностей. Как горел замок – огромный, чёрный на фоне красного неба. Как кричали люди – слуги, воины, женщины. Как он поднимался по лестнице в детскую, сжимая в руке меч, с которого капала кровь.

Кровь отца, которого он убил минуту назад.

Лорд Кассиан Волфорд был великим воином. Он дрался до последнего, убил семерых, прежде чем Мортис достал его. Но силы были неравны. Слишком много нападающих, слишком мало защитников.

Он помнил лицо лорда Кассиана в момент смерти. Без страха. Без ненависти. Только усталость и… надежда? На что он надеялся?

Потом была лестница наверх.

Детская.

Дверь.

Мальчик.

Пятилетний, с серыми глазами, сидящий на медвежьей шкуре с кинжалом в руке. Маленький, худой, с чёрными волосами, такими же, как у отца. Он не плакал. Не просил пощады. Не звал маму. Просто смотрел – пусто, холодно, как смотрят только Волфорды.

Мортис помнил, как вошёл в комнату.

Как занёс меч.

И как в дверях появился отец.

Лорд Кассиан Волфорд был страшен в ту минуту. Израненный, умирающий, с разрубленной грудью, из которой хлестала чёрная кровь с золотыми искрами. Но он всё ещё был полон силы. Он ударил светом – тем самым светом, который выжег Мортису память на много лет вперёд.

Он не помнил, как упал. Как очнулся в руинах. Как выбирался из горящего замка, когда камни плавились от жара.

Он помнил только одно: мальчик исчез.

А потом был пепел, и трупы, и доклад императору: «Волфордов больше нет».

Он врал.

Он знал, что врёт. Но признаться в том, что ребёнок ушёл у него из-под носа, было страшнее, чем жить с этой ложью. Император не прощал ошибок. За ошибки он платил жизнью – своей или чужих.

Двадцать лет он жил с ней.

С этой ложью.

Двадцать лет просыпался в холодном поту, видя серые глаза мальчика. Двадцать лет ждал, что однажды этот мальчик вернётся. Двадцать лет готовился к этой встрече.

И вот этот день настал.

Мортис пришпорил коня.

Отряд ускорился, врываясь в серое утро Мортелии.

Впереди был Лес Ушедших.

Впереди была охота.

На третий день они достигли границы.

Лес Ушедших начинался внезапно – стеной, за которой мир менялся.

Ещё минуту назад они ехали по редколесью – обычные деревья, обычная трава, обычное небо. А потом лес стал другим.

Деревья выросли. Стволы стали толще, ветви – корявее, листва – темнее, почти чёрной. Воздух стал гуще, тяжелее, его было трудно вдыхать. Свет померк – даже в полдень здесь царили сумерки. Звуки стали глуше, будто лес пожирал их, не давая улететь дальше нескольких шагов.

Даже кони чувствовали это.

Они прядали ушами, всхрапывали, косили глазами на хозяев. Идти вперёд не хотели – упирались, пятились, дрожали мелкой дрожью.

Мортис спешился.

– Дальше пешком, – сказал он. – Лошадей оставляем здесь.

– Господин, – подал голос тот самый воин со шрамом. – Мы пойдём в Лес? Без коней? Пешком?

– У тебя есть ноги?

– Есть, но…

– Значит, пойдёшь на ногах.

Воин замолчал.

Остальные тоже молчали. Два десятка человек стояли на границе двух миров и смотрели в темноту.

Кто-то перекрестился – по старой привычке, от которой давно отучили. Кто-то проверил оружие – лишний раз, хотя проверяли уже сто раз. Кто-то просто смотрел, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой темноте.

– Господин, – снова заговорил воин со шрамом. – Там же ни черта не видно. Как мы будем искать след?

– Я вижу, – ответил Мортис.

И это была правда.

Он видел.

Видел тропы, по которым ходили звери. Видел примятую траву, где кто-то прошёл недавно. Видел сломанные ветки, оставленные неосторожным путником. Видел всё то, чего не видели обычные люди.

Он не был обычным.

– Пошли, – сказал Мортис и шагнул в темноту.

Отряд двинулся за ним.

Лес принял их.

Тени сомкнулись за спинами, отрезая путь назад. Через десять шагов они перестали видеть свет за спиной. Через двадцать – потеряли направление, откуда пришли. Через пятьдесят – поняли, что они здесь чужие и Лес этого не прощает.

Ветви тянулись к лицам, норовя хлестнуть по глазам. Корни цеплялись за ноги, пытаясь споткнуть. Где-то далеко завыли волки – не так, как воют обычные волки, а страшно, тоскливо, будто оплакивая кого-то.

Мортис шёл первым.

В руке он сжимал амулет – маленький, чёрный, с выгравированным волком. Он поднял его в тот день, когда замок догорел. Поднял из пепла, обжёг пальцы, но сохранил.

Амулет Волфордов.

Двадцать лет он хранил его. Сам не зная зачем. Как напоминание? Как обвинение? Как надежду, что однажды сможет вернуть его хозяину – вместе с смертью?

Сегодня амулет должен был помочь найти хозяина.

Он пульсировал слабым теплом – чуть заметным, но Мортис чувствовал. Знал, что не ошибся. Что мальчик жив. Что где-то там, в глубине Леса, бьётся сердце, которое он должен остановить.

– Я иду, мальчик, – прошептал Мортис, глядя в темноту Леса. – Я иду за тобой.

В Лесу никто не ответил.

Только ветер шевельнул листву.

Только тень скользнула между стволами.

Только где-то далеко, за много вёрст, человек с серыми глазами вздрогнул во сне и проснулся.

Самаэль открыл глаза.

В землянке было темно. Только угли в очаге тлели красным, отбрасывая слабый свет на стены. Рядом, привалившись спиной к стене, спала Сильвана – голова свесилась на грудь, дыхание ровное, глубокое. Устала за эти дни.

Он смотрел в потолок и слушал.

Что-то было не так.

Не в землянке – здесь всё было как обычно. Пахло травами, дымом, землёй. За стеной шумел ветер. Где-то далеко ухал филин.

Но внутри него…

Внутри него что-то изменилось.

Он прислушался к себе – к тому, что осталось от него после двадцати лет пустоты. И почувствовал.

Тонкую нить. Холодную, чёрную, тянущуюся откуда-то издалека. Она вибрировала, пульсировала, звала.

Или предупреждала.

– Что? – голос Сильваны раздался неожиданно.

Она проснулась. Смотрела на него встревоженно.

– Ты чего не спишь? Плохо? Раны болят?

Самаэль покачал головой.

– Нет. Не раны.

– А что?

Он посмотрел на неё.

Глаза его были странными – встревоженными, живыми впервые за всё время, что она его знала. В них появилось что-то новое. То ли страх. То ли решимость.

– Кто-то идёт, – сказал он тихо. – Я чувствую.

Сильвана замерла.

– Кто идёт? Звери?

– Нет. Люди. Много. И среди них… один.

– Что за один?

Самаэль помолчал.

Он пытался понять, откуда это знание. Пытался ухватить ту нить, что тянулась из темноты. И чем дольше он вслушивался в неё, тем яснее понимал.

– Тот, кто убил моих родителей, – сказал он наконец. Голос его был ровным, но Сильвана услышала в нём то, чего не слышала раньше. Боль. – Он идёт за мной.

В землянке повисла тишина.

Сильвана смотрела на него и не знала, что сказать. Слишком много всего сразу. Слишком страшно. Слишком…

– Ты уверен? – спросила она наконец.

– Да.

– Откуда ты знаешь?

Он коснулся груди, туда, где под повязками прятались старые шрамы.

– Здесь. Я чувствую его кровь. Она помнит мою.

Сильвана вспомнила слова Корвина: «Кровная магия не уходит просто так. Она ищет, во что влиться».

Или кого убить.

Она встала, подошла к очагу, раздула угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветило её лицо – бледное, встревоженное, но решительное.

– Сколько у нас времени? – спросила она.

– Не знаю. Несколько дней. Может быть, меньше.

– Надо будить Корвина. И Деймоса. Если идёт охота, нам нужно готовиться.

Самаэль посмотрел на неё.

Впервые за всё время в его глазах появилось что-то похожее на благодарность.