Кровь и пламя

Туда, где горел замок и падал снег, смешанный с пеплом.

Туда, где умирали его мать и отец.

Где он сам должен был умереть, но не умер.

И прошептал одно-единственное слово:

– Холодно…

Губы его дрожали. Не от холода – от того холода, что был внутри. От того холода, о котором говорила бабка: «Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд».

Глаза закатились. Он потерял сознание.

Сильвана замерла, не в силах пошевелиться.

В голове проносились обрывки мыслей, бабкины наставления, законы Леса, которые она впитала с молоком матери.

Закон первый: не трогать чужаков.

Чужаки приносят беду. Чужаки приносят смерть. Лес полон чужаков, которые пришли и остались здесь навсегда, потому что не знали законов.

Закон второй: добивать раненых.

Чтобы не мучились. Чтобы не привлекали хищников. Чтобы не оставляли за спиной тех, кто может прийти в себя и ударить ножом.

Закон третий: уходить, не оглядываясь.

Лес не прощает жалости. Жалость – это слабость. Слабость – это смерть.

Бабка учила её этим законам с пяти лет. Били палкой по рукам, если она замешкалась. Ставили в угол на горох, если пожалела пойманного зайца и не добила его сразу. Законы Леса были просты и жестоки, как сама жизнь.

Они спасали её не раз.

Но бабка никогда не говорила ей, что делать, если у чужака глаза такие же серые, как небо перед грозой. Такие же пустые, как у человека, который уже умер, но по какой-то причине всё ещё дышит.

И если в этих глазах нет ни злости, ни страха, ни просьбы о помощи.

Только пустота.

И холод.

Сильвана выругалась.

Длинно, грязно, смачно, как ругаются только в Лесу Ушедших, где нет места приличиям и тонким чувствам. Она ругала себя, свою глупость, свою бабку, которая не научила её самому главному – как быть, когда законы перестают работать.

Убрала лук за спину.

Присела на корточки рядом с телом.

Потрогала лоб – горячий, сухой, в липком поту. Лихорадка. Сильная. Если его не выходить, умрёт к утру. А если выходить… если выходить, то кто знает, кого она выходит. Может быть, убийцу. Может быть, монстра. Может быть, того, кто принесёт смерть им всем.

Но Волфорды сгорели двадцать лет назад.

Или нет?

– Ты мне должен будешь, – сказала она бессознательному телу.

Голос её был хриплым от злости. От злости на себя, на свою глупость, на этот проклятый лес, который заставлял людей делать то, что они делать не должны.

– Очень много должен будешь. Больше, чем у тебя есть. Больше, чем ты сможешь отдать. Я тебя вытащу, а ты мне всю жизнь потом отрабатывать будешь. Понял?

Тело, конечно, не ответило.

Она взвалила его на плечо.

Лёгкий. Страшно лёгкий. Кости, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие жилки. Сколько он бродил по лесу, прежде чем свалиться? Неделю? Две? Месяц?

На плече он висел тряпичной куклой, безвольной и тяжёлой той особенной тяжестью, которой обладают только тела без сознания.

Сильвана поправила ношу и пошла.

Идти пришлось долго. Очень долго.

Солнце уже клонилось к закату, когда она выбралась из русла. В лесу быстро темнеет – сначала тени становятся длиннее, потом воздух густеет, потом из-под корней выползает ночь и накрывает всё своим чёрным покрывалом.

Сильвана спешила.

Ноги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, но она не сбавляла шага. Зверь, почуявший кровь, мог выйти на след. А в Лесу Ушедших водились твари похуже любого зверя.

Она слышала их по ночам. Вой, от которого стыла кровь. Шорох огромных тел, пробирающихся сквозь чащу. Хруст костей – чьих-то, не её.

Сегодня ей повезёт. Должно повезти.

Она шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков. Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете, и законы знал лучше любой бабки.

Он мог выгнать её. Мог отказаться лечить. Мог просто не открыть дверь, и тогда этот сероглазый умрёт прямо на пороге, а она будет стоять и смотреть, как уходит из него жизнь.

Но другого выхода не было.

Сама она могла залечить порезы, могла напоить отваром от лихорадки, могла даже сломаные кости зафиксировать. Но то, что было нужно этому – глубокое, внутреннее, то, что держало его на грани жизни и смерти, – это мог сделать только Корвин.

Если захочет.

К землянке она вышла, когда уже совсем стемнело.

Хорошее место выбрала бабка. На склоне холма, под корнями старого дуба, так что сверху не видно, с боков не подобраться, а снизу – крутой обрыв к ручью. Только тот, кто знает тропу, может войти.

Сильвана спустилась по знакомым камням, отодвинула ветки, прикрывающие вход, и втащила свою ношу внутрь.

В землянке было темно, тесно и пахло сушёными травами. Тем особенным запахом, который въелся в стены за десятилетия и уже никогда не выветрится.

Она сгрузила тело на лежанку – узкую, жёсткую, набитую сухой травой, на которой спала сама. Завалила вход камнем – на всякий случай, от зверья и от людей. Разожгла маленький огонь в очаге – ровно столько, чтобы видеть, но чтобы свет не пробивался наружу сквозь щели.

При свете огня лицо незнакомца оказалось ещё страшнее.

Молодой. Совсем молодой. Двадцать пять, может быть, двадцать семь. Не старик, каким показался сначала. Просто измождён до предела. До той последней черты, за которой человек превращается в тень.

Сильвана принесла воды из бочки в углу, намочила тряпицу, принялась обтирать ему лицо.

Грязь сползала слоями, открывая кожу.

Бледную. Тонкую. Аристократическую.

Такую кожу не наработаешь в лесу, не прокоптишь у костра. Такая кожа бывает только у тех, кто всю жизнь провёл в каменных стенах, вдали от солнца и ветра.

Сильвана стёрла кровь с губ, с подбородка, со лба.

И замерла.

На виске, чуть выше левой брови, чернела маленькая татуировка. Старая, сделанная много лет назад, когда он был ещё ребёнком.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней сломанную лилию.

Тот самый герб.

Сильвана отшатнулась, ударилась спиной о стену и замерла, глядя на спящего.

– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.

Но это было.

Она смотрела на него и вспоминала бабкины рассказы. О Ночи Костров. О том, как горел замок. О том, как пепел падал на землю за сотню вёрст.

Волфорды сгорели все.

Все до одного.

Или нет?

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

– Ладно, – сказала она вслух. – Ладно. Будем разбираться по порядку.

Она снова подошла к лежанке, села рядом, взялась за остатки его рубахи. Ткань была такой ветхой, что расползлась под пальцами, обнажая грудь.

И Сильвана увидела.

Грудь незнакомца была испещрена шрамами.

Нет, не так. Не просто шрамами.

Тонкие, бледные линии расходились лучами от сердца во все стороны. Они были старыми, зажившими много лет назад, но всё ещё отчётливо видными на бледной коже. Будто когда-то из его груди вырвался свет и прожёг кожу насквозь. Будто внутри у него горело пламя, которое рвалось наружу и оставило эти следы.

Сильвана таких не видела никогда.

Ни у зверей, ни у людей, ни у тех, кто приходил в Лес умирать.

Она протянула руку, коснулась одного из шрамов кончиками пальцев.

Кожа под пальцами была холодной. Не той естественной прохладой здорового человека, а мёртвым холодом, от которого по спине побежали мурашки.

Она отдёрнула руку.

– Кто ты такой? – прошептала она.

Ответа не было.

Только тихое, прерывистое дыхание и треск огня в очаге.

Сильвана заставила себя работать.

Достала свои припасы – травы, собранные ещё летом, чистые тряпицы, глиняную миску с целебной мазью, которую варила сама по бабкиному рецепту. Принялась обрабатывать раны.

Глубоких не было. Только ссадины, порезы, несколько синяков, расплывшихся по рёбрам чёрными пятнами. Пара рёбер, кажется, сломана – дышит тяжело, со всхлипом. Но смертельного ничего.

Просто истощение.

Он просто устал жить.

Она мазала раны, перевязывала, поила его тёплым отваром из сушёной малины и ещё каких-то трав, которые Корвин велел пить при лихорадке. Он глотал с трудом, давился, но глотал. Значит, жить хочет. Значит, есть за что бороться.

Закончив, Сильвана села у огня, обхватила колени руками и уставилась на спящего.

Огонь плясал в очаге, бросая тени на стены. Тени двигались, извивались, принимали причудливые формы. Ей казалось, что они шепчут что-то – предупреждают, советуют, проклинают.

За стенами землянки выл ветер.

Где-то далеко завыл волк – настоящий, лесной, не имеющий никакого отношения к древним родам и их проклятиям. Ему ответил другой, потом третий. Стая вышла на охоту.

Лес Ушедших жил своей жизнью.

А в маленькой землянке под корнями старого дуба лежал человек, которого не могло быть в живых.

Последний из рода Волфордов.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что скажет Корвину. О том, что будет делать, когда он очнётся. О том, какую цену придётся заплатить за то, что она нарушила закон.

Но одно она знала точно.

Она не могла оставить его там, в грязи, у пересохшей реки.

Не могла – и всё.

– Бабка бы меня убила, – сказала она вслух. – Своими руками задушила бы. И была бы права.

Ветер выл за стеной.

Человек на лежанке вздохнул во сне – глубоко, судорожно, и затих.

Сильвана подбросила дров в огонь и приготовилась ждать утра.

Ночь обещала быть долгой.

Глава 2. Старик, который помнит слишком много.

Сильвана не спала всю ночь.

Она сидела у очага, подбрасывая в огонь сухие ветки, и смотрела на спящего. Тени плясали на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то почти знакомым. Он метался во сне – тихо, без криков, только пальцы сжимались в кулаки и губы шевелились, будто он с кем-то разговаривал.

Иногда до неё долетали обрывки слов.

– …не уходи… – шептал он. – …холодно… мама…

Сильвана отворачивалась к огню и делала вид, что не слышит.

Она знала этот бред. Так говорят те, кто потерял всё. Те, у кого внутри осталась только пустота и холод. Бабка говорила: «Если человек во сне зовёт мать – значит, он ещё жив. Если зовёт отца – значит, борется. Если молчит – значит, сдался».

Этот звал обоих.

К утру лихорадка отпустила.

Сильвана заметила это по дыханию – оно стало ровнее, глубже, без того страшного свиста, который вырывался из его груди ночью. Она протянула руку, потрогала лоб.

Горячий, но уже не обжигающий. Жар спадал.

– Живучий, – сказала она вслух. – Ничего не скажешь.

Она встала, размяла затекшую спину и выглянула наружу.

Утро в Лесу Ушедших было серым и влажным. Туман висел между стволами, делая деревья похожими на призраков. Где-то вдалеке крикнула птица – ей ответила другая, потом третья. Лес просыпался.

Сильвана вдохнула сырой воздух и приняла решение.

Ей не справиться самой. У неё были травы, была вода, были руки, умеющие зашивать раны и вправлять кости. Но то, что нужно было этому сероглазому, находилось глубже – там, куда она не могла добраться. В его крови. В его прошлом. В том, что оставило эти страшные шрамы у него на груди.

Корвин.

Другого пути не было.

Она вернулась в землянку, быстро собрала вещи – немного еды, флягу с водой, нож на пояс. Потом подошла к лежанке и посмотрела на спящего.

– Вставай, – сказала она. – Нам идти.

Он не открыл глаз. Только губы шевельнулись, будто пытаясь что-то сказать.

Сильвана вздохнула, подхватила его под мышки и взвалила на плечо. Легче, чем вчера? Нет. Казалось, что за ночь он стал ещё тяжелее – той особой тяжестью, которой обладают люди, не желающие помогать тем, кто их тащит.

– Тяжёлый, – проворчала она, поправляя ношу. – И неблагодарный. Прямо как все мужики.

Никто ей не ответил.

Она выбралась из землянки, завалила вход камнем – мало ли, вдруг вернётся, – и двинулась в путь.

Корвин жил далеко.

Два дня хорошего хода, если идти налегке. С грузом на плече – все три, а то и четыре. И это если не нарвёшься на неприятности. А в Лесу Ушедших неприятности умели находить людей сами, без приглашения.

Сильвана шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков.

Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете – говорят, пришёл сюда ещё до Ночи Костров, когда Империя была молодой и глупой, а Лес назывался не Ушедшими, а просто Лесом.

Он видел много людей. Много смертей. Много того, от чего седеют за одну ночь.

И он не доверял никому.

Даже ей, Сильване, которую знал с пелёнок, он доверял ровно настолько, чтобы лечить её раны и изредка делиться припасами. Остальное время он сидел в своей норе, варил зелья и смотрел на мир сквозь мутные стёклышки, которые называл «очками» и которые никто больше в Лесу делать не умел.

Что он скажет, увидев на её плече человека с гербом Волфорда?

Сильвана представила его лицо – вечно недовольное, с крючковатым носом и тонкими губами, – и поморщилась.

– Ладно, – сказала она себе под нос. – Будем решать проблемы по мере их поступления.

Она шла весь день, останавливаясь только затем, чтобы поправить ношу и напиться. Человек на плече висел тряпичной куклой, не приходя в себя. Только один раз, ближе к вечеру, он открыл глаза – мутные, ничего не видящие – и прошептал:

– Вода…

Сильвана остановилась, осторожно спустила его на землю, прислонила спиной к дереву. Поднесла флягу к губам.

Он пил жадно, захлёбываясь, проливая воду на подбородок. Потом откинул голову и снова закрыл глаза.

– Эй, – Сильвана похлопала его по щеке. – Не смей умирать. Я не для того тебя тащила через пол-леса, чтобы ты тут под деревом дуба дал.

Он не ответил.

Она взвалила его обратно на плечо и пошла дальше.

Ночь застала их в низине, у маленького ручья, который Сильвана знала с детства. Вода здесь была чистой – в отличие от той, отравленной, в нижнем течении. Можно было напиться самим и напоить его.

Она развела костёр – маленький, скрытый от чужих глаз корнями старой ивы, – и уложила своего спутника на подстилку из сухих листьев.

Сама села спиной к дереву, положила лук на колени и приготовилась ждать утра.

В лесу выли волки. Где-то совсем близко.

Сильвана слушала их вой и думала о том, что завтра к вечеру, если повезёт, они будут у Корвина.

А если не повезёт…

Она отогнала эту мысль.

В Лесу Ушедших невезучие долго не живут.

Корвин встретил их руганью.

Сильвана знала, что так и будет, но всё равно надеялась на чудо. Чуда не случилось.

Он вышел из своей землянки – гораздо больше и основательнее, чем бабкина, с настоящей дверью и даже маленьким окошком, затянутым бычьим пузырём, – и замер, увидев на её плече бессознательное тело.

– Ты с ума сошла? – спросил он тихо.

Голос у Корвина был скрипучий, как несмазанная дверь. Сам он был маленький, сухой, сгорбленный, но глаза за стёклышками смотрели остро и молодо.

– Здравствуй, Корвин, – сказала Сильвана, переводя дух. Последний переход дался ей тяжело – ноги гудели, спина ныла, а шея затекла так, что повернуть голову было больно. – Я тебе гостя привела.

– Я вижу, – старик не двинулся с места. – И что это за гость?

– Раненый.

– Это я и сам вижу. Кто он?

Сильвана молчала.

Корвин смотрел на неё, и взгляд его становился всё тяжелее.

– Сильвана, – сказал он медленно. – Я задал вопрос. Кто этот человек?

Она осторожно спустила тело на землю, прислонила к стволу ближайшего дерева. Потом выпрямилась и посмотрела старику в глаза.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Но у него на груди герб Волфордов.

Корвин побелел.

Сильвана никогда не видела, чтобы лица людей меняли цвет так быстро. Ей казалось, это бывает только в сказках. Но старик побелел реально – его и без того бледная кожа стала серой, как зола.

– Что ты сказала? – прошептал он.

– Герб Волфордов, – повторила Сильвана. – Волк со сломанной лилией. У него на груди, на старой одежде. И ещё…

Она запнулась.

– Что ещё? – голос Корвина стал жёстким.

– У него шрамы. На груди, от сердца. Такие… я таких не видела никогда.

Корвин молчал долго. Очень долго.

Потом шагнул вперёд, отодвинул Сильвану плечом и опустился на колени рядом с лежащим.

Сухие, узловатые пальцы коснулись лица – осторожно, почти нежно. Откинули грязные волосы со лба. Приподняли веко, заглядывая в зрачок.

– Сколько он без сознания? – спросил старик, не оборачиваясь.

– Третий день. Я нашла его позавчера у пересохшего русла. До этого, может, ещё день или два был в лесу – следы старые.

– Пил? Ел?

– Поила отваром, водой, вливала в рот. Кормить не пыталась – он не глотает твёрдое.

Корвин разорвал на груди Самаэля остатки рубахи – ткань и так уже висела клочьями – и замер, увидев шрамы.

Сильвана смотрела на его лицо и видела, как меняется выражение старика. Сначала удивление. Потом недоверие. Потом – страх. Настоящий, глубинный страх, которого она у Корвина не видела никогда.

– Этого не может быть, – сказал он тихо. – Этого просто не может быть.

– Чего не может? – не выдержала Сильвана.

Корвин поднял на неё глаза. Стёклышки его очков блеснули в свете угасающего дня.

– Эти шрамы, – сказал он. – Я знаю, что это такое. Я видел такие однажды, очень давно. И тот человек был мёртв. Он был мёртв, Сильвана. А этот…

Он снова посмотрел на спящего.

– А этот жив.

Корвин не задавал больше вопросов.

Он молча поднялся, молча открыл дверь своей землянки и молча махнул рукой – заноси.

Сильвана втащила тело внутрь и только тут поняла, насколько сильно устала. Ноги подкосились, и она опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

Внутри у Корвина было… странно.

Сильвана бывала здесь много раз, но каждый раз удивлялась заново. Стены были увешаны пучками сухих трав, корешков, каких-то непонятных предметов, назначения которых она не знала. В углах стояли сундуки, на полках – банки и склянки всех размеров. В воздухе висел тяжёлый, пряный запах, от которого слегка кружилась голова.

Посередине стоял стол – самый настоящий стол, сбитый из грубых досок, но ровный и крепкий. На нём горела масляная лампа – богатство, о котором Сильвана могла только мечтать.

Корвин указал на стол.

– Клади сюда.

Сильвана поднялась, перетащила тело на стол. Самаэль даже не шевельнулся – только голова мотнулась и замерла.

Корвин зажёг ещё одну лампу, поднёс её поближе к лицу лежащего.

– Молодой, – сказал он будто бы сам себе. – Лет двадцать пять, не больше. Если он Волфорд, то последний. Остальные сгорели двадцать лет назад.

– Я знаю эту историю, – тихо сказала Сильвана. – Бабка рассказывала.

– Твоя бабка много чего рассказывала, – Корвин хмыкнул. – И не всё врала. Волфорды действительно сгорели. Я сам видел зарево. Я жил тогда ближе к границе, и ночью небо на севере было красным. Три ночи подряд. А потом пошёл пепел.

Он помолчал.

– Хороший был пепел. Лёгкий, серый. Я собрал немного, думал, для зелий пригодится. Но он не подошёл. В нём не было ничего, кроме смерти.

– А если он выжил? – спросила Сильвана. – Если он тогда, ребёнком…

– Если он выжил, – перебил Корвин, – то это чудо. Или проклятие. Смотря как посмотреть.

Он снова склонился над телом, принялся ощупывать рёбра, живот, шею.

– Переломы есть. Два ребра, левая рука, кажется, треснула. Но это не страшно, срастётся. Страшно другое.

– Что?

Корвин выпрямился, снял очки и принялся протирать их тряпицей – жест, который Сильвана видела у него сотни раз. Он всегда так делал, когда думал о чём-то важном.

– Он умирает, – сказал старик просто. – Не от ран. От того, что внутри.

– От чего внутри?

– От пустоты, – Корвин надел очки обратно, посмотрел на Сильвану в упор. – Ты знаешь, что такое кровная магия, девочка?

Сильвана кивнула.

– Бабка рассказывала. Это магия, которая течёт в крови. Чем чище род, тем сильнее маг. Волфорды были самыми сильными.

– Были, – подтвердил Корвин. – А этот… посмотри на его грудь.

Сильвана подошла ближе.

Шрамы на груди Самаэля при свете ламп казались ещё страшнее. Тонкие белые линии, расходящиеся от сердца, – будто кто-то нарисовал лучи солнца, только солнце это было чёрным.

– Это следы силы, – сказал Корвин. – Его кровь горела. Когда Волфорды использовали магию, она вырывалась наружу через кожу. Чем сильнее магия, тем ярче свет. Но здесь…

Он коснулся пальцем центра груди, там, где линии сходились.

– Здесь свет погас. Кто-то или что-то выжег его силу дотла. Выжег так, что от неё остались только эти шрамы. Он пуст, Сильвана. Совсем пуст.

– И что это значит?

– Это значит, что он не может пользоваться магией. Вообще. Его кровь мёртвая. Но странность в другом.

– В чём?

– В том, что он вообще жив, – Корвин развёл руками. – Человек без магии крови, рождённый в великом роде, должен умереть. Это как вынуть сердце из груди – можно какое-то время продержаться, но потом конец. А он жив. Двадцать лет жив.

Сильвана смотрела на спящего и не знала, что сказать.

Корвин вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Хватит гадать. Сначала поставим его на ноги, потом будем спрашивать. Ты мне поможешь.

И они принялись за работу.

Корвин работал быстро и умело.

Сильвана подавала ему то, что он просил: чистую воду, тряпицы, ножницы, нитки, какие-то склянки с мутными жидкостями. Она смотрела, как его узловатые пальцы уверенно ощупывают сломанные рёбра, как он вправляет их, как накладывает повязки, как зашивает глубокие порезы на руках.

– Кто его так? – спросила она, когда старик закончил с ранами и принялся заваривать какие-то травы в глиняном горшке.

– Лес, – коротко ответил Корвин. – Звери, корни, камни, голод, холод. Лес не любит чужаков. Ты же знаешь.

– Знаю. Но он прошёл через весь Лес. Как?

Корвин пожал плечами.

– Повезло. Или не повезло – смотря как посмотреть.

Он задумался на мгновение, потом добавил:

– Хотя странно. Очень странно. Лес Ушедших не прощает чужаков. Особенно таких – слабых, без магии, без оружия. Он должен был умереть в первый же день. А он прошёл не меньше недели. С севера, судя по следам.

– Ты видел следы?

– Я видел всё, что ты мне рассказала, – Корвин усмехнулся. – И добавил то, что знаю сам. Он шёл от границы Мортелии. Шёл прямо через Лес, не обходя опасные места. Через топи, через овраги, через волчьи угодья. И дошёл почти до самого русла.

– Почти?

– Почти. Если бы ты его не нашла, он бы умер там, у воды. Ещё полдня, и всё.

Сильвана молчала.

Корвин разлил отвар по кружкам – одну протянул ей, другую поставил остывать возле лежащего.

– Пей, – сказал он. – Ты тоже не железная. Я вижу, как ты глазами лупаешь.

Она послушно отхлебнула. Отвар был горьким, терпким, но по телу сразу разлилось тепло.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь ждать, – Корвин уселся на табурет, скрестил руки на груди. – Если он выживет, заговорит сам. Если нет…

Он не договорил. Но Сильвана поняла.

Если нет, они закопают его здесь, под старым дубом, и Лес Ушедших получит ещё одного мертвеца. Одним больше, одним меньше – какая разница.

– Корвин, – сказала она тихо. – Ты знаешь, кто он? На самом деле?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом.

– Догадываюсь, – сказал он наконец. – Но догадки – не знание. Подождём.

Он встал, подошёл к лежащему, поправил повязку, проверил пульс.

– Живой пока, – сказал он будто бы сам себе. – Крепкий. Очень крепкий. Может, и правда Волфорд.

Он вернулся на своё место, взял кружку и замолчал.

Сильвана сидела у стены, смотрела на огонь в маленькой печурке и думала о том, что принесёт завтрашний день.

Человек на столе дышал ровно и глубоко. Впервые за три дня его лицо не искажала гримаса боли.

Ему снилось что-то своё. Что-то, чего Сильвана не могла знать.

Но ей почему-то казалось, что сны у него недобрые.

Он очнулся на четвёртый день.

Сильвана как раз меняла воду в миске, когда заметила, что веки его дрогнули.

– Корвин, – позвала она тихо. – Он просыпается.

Старик подошёл быстро, наклонился над лежащим.

Глаза открылись не сразу. Сначала веки приподнялись чуть-чуть, потом опустились. Потом снова, и снова. Будто он не мог решить, стоит ли возвращаться в этот мир.

Наконец он открыл глаза полностью.

Серые. Тёмно-серые, как грозовое небо. Те самые глаза, которые Сильвана запомнила навсегда.

Он смотрел в потолок землянки, не мигая. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Увидел Корвина. Сильвану. Стены, увешанные травами. Склянки на полках.