Замятин. Мы. Перевод Азановского

“А если я попрошу вас остаться здесь со мной?”

“Что? Вы представляете, что вы говорите? Через десять минут я должен быть в аудитории”

“И все числа должны пройти предписанные курсы по искусству и наукам” сказала И-330 в унисон со мной. Потом она открыла свои глаза: в двух этих черных окнах сверкал неистовый огонь.

“У меня есть доктор в медицинском бюро. Он зарегистрирован за мной. Если я попрошу его, он даст вам справку что вы больны. Пойдет?”

Я понял! Я, наконец, понял, куда ведет эта игра!

“Ах так! Но вы же знаете, что все честные числа, как само собой разумеется, должны отправиться в Бюро Хранителей и…”

“А если не “разумеется”? (острая, яркая улыбка). Я очень хочу знать, пойдете ли вы или не пойдете к Хранителям?”

“Вы хотите здесь остаться?”

Я схватился за ручку двери. Это была медная ручка, холодная, медная ручка. Позади я услышал ее голос:

“Минуточку, могу ли я?”

Она отправилась к телефону. Позвонила. Я был очень расстроен, от меня ускользнуло, какой номер она набрала.

“Я буду ждать в Доме предков. Да, да… одна”

Я повернул холодную ручку.

“Могу ли я взять аэроплан?”

“Ах, да, конечно”

На солнышке, возле ворот, старушка дремала, словно растение. Я вновь удивился, увидев ее морщинистый рот.

“А ваша девушка? Она осталась одна?”

“Одна”

Рот старухи вновь сомкнулся, она покачала своей головой. По-видимому, даже ее старый мозг понял всю глупость и опасность поведения этой женщины.

В семнадцать часов ровно я сидел на лекции. И тут я живо представил, что сказал старухе не всю правду. И-330 осталась не одна. Возможно факт того, что я непреднамеренно соврал старухе, мучает меня сейчас и мешает моей сосредоточенности. Да, она осталась не одна - это очень важно.

После 21:30 у меня был свободный час. Поэтому я бы мог отправиться в Бюро хранителей и сделать свой донос. Но после вышеупомянутого приключения я был очень уставшим. Кроме того, по закону на это у меня было два дня. У меня будет еще время завтра. У меня есть еще двадцать четыре часа.

Запись седьмая. Ресница - Тейлор - Белена и ландыши

Ночь. Зеленый, оранжевый, голубой. Красный рояль. Желтое платье. Затем лунный Будда. Внезапно Будда поднял свои латунные веки и из них посочился сок. И из желтого платья потек сок. Даже в зеркале - капли сока. И с большой кровати и с детской кровати, и скоро с меня самого потек сок. Это ужасно, смертельно-сладкий ужас!

Я проснулся.

Мирный голубой свет, стеклянные стены. Мерцание стеклянного стола и кресел. Мое сердце перестало резко пульсировать. Сок! Будда! Какой абсурд. Я болен. Это опасно. Я никогда раньше не видел снов. Мне говорили, что сновидения были нормальным явлением для древних людей. Да, конечно, вся их жизнь была безумной каруселью.

Зеленый, оранжевый, Будда, сок - но мы то современные люди. Мы хорошо знаем, что сновидения - это серьезная психическая болезнь. Я… Возможно ли, чтобы мой мозг, этот четко-работающий механизм, без единой пылинки на нем… Да, так оно и есть. Я чувствую в своем мозгу инородное тело, словно ресницу, застрявшую в глазу. Можно не чувствовать все свое тело, но глаз с соринкой внутри забыть невозможно.

Счастливый, кристальный звон колокола в моей голове. Семь часов - время просыпаться. Справа и слева от меня, за стеклянными прозрачными стенами, такие же как я. У них такие же комнаты как у меня. Они одевают такую же одежду, какую ношу я. Мы - тысячи дубликатов. Это меня взбодрило. Я стал ощущать себя частью огромного тела, энергичного, как прекрасная и выверенная точность!

Воистину, этот Тейлор3 был самым великим из древних. Правда он так и не догадался применить свой метод ко всей жизни. Не смог интегрировать его в целые сутки. С часу ночи до двадцати четырех часов.

3. Речь, вероятно, идет о Фредерике Тейлоре, известном американском инженере, организаторе системы научной организации труда и менеджмента. Возможно, что в антиутопическом будущем данного романа идеи Тейлора стали основополагающими при строительстве нового тоталитарного общества.

Я не могу понять древних. Как могли они писать целые библиотеки о Канте и проигнорировать Тейлора, этого пророка, который видел на несколько веков вперед?

Завтрак закончился. Гимн Соединенного Государства был лаконично исполнен. Стройными рядами мы направились к лифтам. Загудели электромоторы и мы быстро устремились вниз. Вниз - вниз. Сердце мое слегка замирало. Опять эта глупая мечта или какая-то непонятная функция моей мечты. Ах, да! Вчера в аэроплане, а потом вниз и вниз. В любом случае, с ней все кончено. Мне повезло, что я был с нею так тверд и резок.

Вагон электропоезда привез меня в доки, где на солнце блестело, еще не одухотворенное огнем, тело Интеграла.

Закрыв глаза, я представил себе формулу.

Я опять начал рассчитывать, какая скорость нужна, чтобы оторвать Интеграл от земли. Каждую секунду масса Интеграла будет меняться из-за расхода топлива. Получалось очень сложное уравнение с трансцендентными числами.

Пока я пребывал в своих расчетах, кто-то едва коснулся меня и произнес: “Pardon”.

Я открыл глаза. Сначала, видимо из-за ассоциации с парящим Интегралом, я увидел что-то стремительное, летящее в даль.

Голова. По бокам у нее торчали розовые крылья-уши, затем изгиб нависшего затылка, словно двояко изогнутая буква “S”.

Через стеклянные двери моего алгебраического мира я вновь почувствовал ресницу в своем глазу. Я почувствовал что-то неприятное. Я чувствовал, что сегодня я должен…

“Конечно, пожалуйста” я улыбнулся соседу и слегка поклонился ему.

Номер S-4711. Я увидел его блестящий значок (вот почему я все это время ассоциировал его с буквой “S”: оптическая иллюзия, незарегистрированная сознанием).

Его глаза блестели, две резкие маленькие дрели. Они быстро вращались, все глубже и глубже погружаясь в меня. Мне начало казаться, что они вот-вот доберутся до дна и увидят то, чем я бы ни с кем не хотел делиться.

Эта надоедливая ресница мне в конец надоела. Мне все стало ясно с ней. “S” был одним из них, из Хранителей. И было бы лучше рассказать ему сразу все, без промедления!

“Вчера я был в доме предков…” мой голос был странным, хриплым, ровным. Я попытался откашляться.

“Это хорошо, теперь у вас есть материал для новых поучительных выводов”

“Да, но, понимаете, я был не один. Я был в компании с И-330, и потом…”

“И-330? Вам повезло. Она очень интересная, одаренная, женщина. У нее масса поклонников”

Но он тоже. Во время прогулки… Возможно он был ее назначенным числом. Это немыслимо - сказать ему! Это было совершенно ясно.

“Да, да, конечно, очень” я улыбнулся шире, все более глупее, и почувствовал, как моя улыбка делает меня все более глупым, пустоголовым.

Его эти глазки-дрели достигли моего дна. Продолжая свое движение, они плавно ввинтились обратно.

S сделал неопределенный жест и скользнул к выходу.

Я прикрыл свое лицо газетой (я чувствовал, как все вокруг смотрят на меня). Скоро я забыл о реснице в глазу, о маленьких дрелях, обо всем. Я был расстроен тем, что прочитал в газете:

“Согласно достоверным сведениям, обнаружены следы организации, которая остается вне досягаемости. Эта организация ставит своей целью разрушить благотворный гнет государства”.

Освобождение! Удивительно, как живучи человеческие инстинкты! Я использую слово “преступление”, потому что свобода и преступление неразрывно связаны, как связаны движение аэроплана и его скорость. Если аэроплан не движется, его скорость равна нулю. Если человеческая свобода равна нулю, человек не совершает преступлений. Это ясно. Способ избавить человека от преступлений заключается в избавлении его от свободы. Но не успели мы избавить себя от свободы (это космическое неопределенное “не успели”), как появились какие-то дегенераты… Нет, я не понимаю, почему я не могу немедленно пойти в Бюро хранителей. Сегодня, после шести часов, я должен пойти туда без промедления.

В 16:10 я был на улице. Я сразу заметил О-90 на углу. Она порозовела при нашей встрече. Она была такой простой и кругленькой. Своевременная встреча. Она бы поддержала и сопроводила меня. Хотя нет. Не нужна мне была никакая поддержка. Мое решение было твердым.

Трубы Музыкальной башни гармонично прогремели марш - тот же самый ежедневный марш.

Как прекрасна и обаятельна повседневность, постоянная повторяемость и зеркальная гладкость.

“Вышли на прогулку?” ее голубые глаза широко раскрылись передо мной. Голубые стекла.

Я проникаю сквозь них беспрепятственно. Там нет ничего. Я имею в виду ничего постороннего, ничего лишнего.

“Нет, не на прогулку. Я должен идти”

Я сказал ей куда и, к моему удивлению, ее круглый рот скривился, как будто она попробовала что-то кислое. Это разозлило меня.

“Вы, числа, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно не способны мыслить абстрактно. Простите за это слово, но я называю это скудностью ума”

“Ты... и в шпионы..? Как это уродливо. Я шла в ботанический сад и принесла тебе веточку ландыша”

“Почему “и Я”? Почему это “и”?” просто как женщина!

В гневе, я должен был знать это, я вырвал цветы из ее рук.

Вот они, ваши ландыши! Ну же, понюхайте их! Хорошо вам?

Да?! Почему бы не использовать немного логики? Ландыши пахнут вкусно, не правда ли? Но вы не можете сказать о запахе, что он хорош или плох. Не можете же. Не можете.

В запахе ландышей есть приятный и неприятный запах белены. Тот еще запах. Древние государства имели своих шпионов, мы имеем своих. Да. Шпионов! Я не боюсь подобных слов. Разве не ясно вам, что в давние времена шпионами была белена, теперь ландыши. Да, ландыши, да!

Розовый полумесяц трепетал.

Теперь я понимаю, что тогда это было мое впечатление, но мне казалось, что она вот-вот рассмеется.

Я закричал громко и вслух:

“Да, ландыши! И в этом нет ничего смешного! Ни-че-го!”

Гладкие полукружия голов вокруг повернулись в нашу сторону. О-90 осторожно взяла меня за руку.

“Ты сегодня такой странный. Ты болен?”

Мой сон… Желтый свет… Будда… Мне стало ясно, пора обратиться в Медицинское бюро.

“Ты права. Я болен” произнес я с усмешкой.

Для меня это было необъясним противоречием, ведь смеяться было нечему.

“Ты непременно должен посетить доктора”

Вы понимаете это? Вы обязаны быть здоровым. Странно, что приходится вам это доказывать.

“Моя дорогая О, конечно, ты права, абсолютно права”

Я не пошел в Бюро хранителей. Я не мог. Я пошел в Бюро Медицинское. Они продержали меня у себя до семнадцати часов.

Вечером же (кстати, Бюро хранителей было вечером закрыто) ко мне пришла О-,. Пришла меня проведать. Штора в нашей комнате была опущена.

Мы занялись арифметическими проблемами из древней книжки. Это занятие всегда успокаивало и очищало мои мысли. О-, сидела возле меня со своим блокнотиком. Ее голова склонилась влево. Она так усердно занималась, что высунула свой язык. Она выглядела так по-детски, так чарующе. Я чувствовал, как все во мне стало приятным, точным и простым.

Она ушла, я остался один.

Я тяжело вздохнул два раза. Это очень хорошее упражнение прежде чем отойти ко сну. Вдруг резкий запах, напоминающий о чем-то неприятном. Скоро я нашел его источник: ветка ландыша была спрятана в моей постели.

Тут все всколыхнулось вверх дном. Очень бестактно было с ее стороны положить туда ландыши.

Что ж, это правда, я не пошел. Но разве я был виноват, что мне было не по себе?

Запись восемь. Иррациональные корни - Р-13 - Треугольник

Это было очень давно. В годы моего школьничества. Я помнил это очень ясно. Светлый, круглый, школьный класс. Около сотни круглых детских голов и Плапла - наш математик. Мы прозвали его Плапла: это был очень изношенный математик. Когда мы включали его в розетку, из его микрофона сначала доносилось: пла- пла пла- пла тшш тшш... Только после этого наш урок начинался.

Однажды Плапла рассказал нам о рациональных числах. Я помню, как я начал плакать и стучать кулаками по своей парте. Я закричал:

“Я не хочу, чтобы квадратный корень был минус один. Уберите “-1””

Я хорошо помню, как этот квадратный корень врос в меня, как нечто чужое, странное. Я не мог это просто отбросить. Я не мог победить это. Это за пределами разумного.

Теперь этот квадратный корень “-1” снова здесь. Читая это, я написал, я вижу свое безумие. Что я вру сам себе, стараясь избежать встречи с “-1”. Моя болезнь и т.д., это все

Почему я не могу пойти прямо сейчас. Почему?

Сегодня, например, в 16:10 я стоял перед сверкающей Стеклянной стеной. Сверху была блестящая золотая вывеска: “Бюро хранителей”. Внутри длинная очередь из юниоров, ждущих когда их вызовут. Лица их сияют как керосиновые лампы в древнем храме. Они пришли сделать великое дело: пришли положить на алтарь Соединенного Государства своих родных, своих друзей, самих себя. Все мое существо ждало присоединения к ним, но сейчас

Я не мог. Мои ноги как будто были вплавлены в стеклянную плиту тротуара.

“Эй, математик! Мечтаешь?”

Я вздрогнул. Черные глаза блистали смотрев на меня. Толстые африканские губы. Передо мной стоял мой старый друг, Р-13. А с ним вместе была моя розовенькая О-90.

Я повернулся сердито (я все еще верил, что если бы они не возникли, я бы зашел в Бюро и выдрал бы из своей кожи отрицательный квадратный корень).

“Вовсе не мечтаю. Скорее “стою в обожании” очень резко возразил я.

“А, ну конечно, конечно! Ты, мой друг, не за что не должен был стать математиком. Ты должен был стать поэтом. Переходи на наше поприще. К поэтам. Я договорюсь, очень быстро. Как тебе идея?”

Р-13, как обычно, говорил очень быстро. Его слова быстро журчали. Его губы содрогались. Каждая “П” это фонтан, каждый поэт - это фонтан.

Я нахмурился:

“Я служил знанию и буду продолжать служить знанию”

Мне не нравились его шутки. Я их не понимал, а Р-13 обладал очень плохой привычкой шутить.

“Эй! К черту знания! Эти ваши хваленые знания! Ваши знания - это всего лишь формула трусости. И это правда! Да, да. Вы хотите окружить бесконечность стеной и боитесь заглянуть за эту стену. Да, ваше благородие, даже если вы взгляните сквозь эту стену, вы будете ослеплены. И навеки закроете свои глаза.

Тут я хотел возразить:

“Стена - это основание каждого человека”

Р-13 взбудоражил свой фонтан, О-, улыбнулась, розово и округло.

Я взмахнул руками.

“Что ж, вы можете улыбаться. Меня это не беспокоит”

Я был занят кое-чем другим. Я нашел, наконец, способ съесть, сокрушить это проклятый корень минус один.

“Допустим” предложил я “мы пойдем ко мне и попробуем порешать арифметические задачи. (в моем мозгу всплыло воспоминание о вчерашнем дне, возможно сегодня я).

О-, взглянула на Р, затем, безмятежно и округло, на меня. Мягкий, розовый цвет появился на ее щеках.

“Но сегодня я. Я была с ним вчера” она снова взглянула на Р-,. “Но сегодня вечером он занят, так что”

Влажные, блестящие губы Р-, добродушно зашептали:

“Полчаса нам вполне хватит, разве не так О-,? Я не большой поклонник твоих задачек. Давай просто пойдем ко мне и поболтаем”

Я боялся остаться с самим собой наедине. Или, если быть точнее, с моим новым “я”, которое почему-то стало носить мой номер, Д-503. Так что я отправился с Р-,. Правда он не был точным и ритмичным. Его логика была шутлива и вывернута наизнанку. Но мы есть. Три года. Три года назад мы оба выбрали нашу милую О-,. С тех пор наша дружба со школьной скамьи стала еще крепче.

В комнате Р-, все выглядело так же, как и в моей. Стол, стеклянные кресла, шкаф, кровать. Но когда мы вошли Р-, убрал прочь все кресла и комната стала неудобной. Все утратило установленный порядок. Нарушились лучшие правила Евклидовой геометрии. Р-, остался таким же. По Тейлору и математике он всегда отставал от класса.

Мы вспоминали Плаппу. Как мы мальчишками вклеивали в его стеклянные ножки записки с благодарностью (мы все любили Плаппу). Мы вспоминали нашего священника (разумеется, нас учили не по “закону” старой религии, а по закону Соединенного Государства). Наш священник имел по-настоящему громкий голос. Настоящий ураган мог выходить из динамика. А мы, дети, выкрикивали за ним предписанные тексты.

Мы вспоминали, как наш затейник, Р-13, набивал святошу бумажными комками: каждое его слово, таким образом, сопровождалось выстреливанием бумажного комка. Конечно Р-, был наказан, ведь то, что он сделал, было неправильным. Но сейчас мы смеялись над этим от чистого сердца. Под “мы” я подразумеваю наш треугольник: Р-13, О-, и я.

“А что если бы он был живым? Как древние, а? У нас был бы фонтан, бьющийся из пухлых, пузырящихся губ”

Солнце светило сквозь стеклянный потолок. Солнце проникало сквозь стеклянные стены, оно было повсюду.

О-, сидела на коленях у Р-, и крошечные капельки солнечного света мелькали в ее голубых глазах.

Почему-то у меня потеплело на сердце. Квадратный отрицательный корень стал спокойным и неподвижным.

“Что? Как там твой “Интеграл”? Скоро вы отправитесь к жителям других планет? Поторопись, мой мальчик, или мы, поэты, наплодим столько чертовщины, что даже твой “Интеграл” не сможет поднять такой груз. Каждый день, с восьми до одиннадцати”

Р-, покачал головой, почесал затылок. Затылок у него был квадратный, словно маленький чемоданчик (вспомнилась, почему-то старинная картинка в нашем школьном кабинете). Тут я почувствовал в себе некое воодушевление.

“Р-, ты тоже пишешь для “Интеграла”? Расскажи мне об этом. Очень интересно о чем ты пишешь? О чем ты написал сегодня?”

“Сегодня я не писал для твоего “Интеграла”. Сегодня я был занят кое-чем другим”

“Занят?!” выкрикнул я прямо ему в лицо “Чем же ты был занят?”

Р-, нахмурился.

“Чем, чем, ну если ты настаиваешь, то тебе я скажу. Я был занят смертным приговором. Я переложил смертный приговор в стихи”

Он продолжал:

“Один идиот. И, честно, один из наших лучших поэтов. Два года мы жили с ним бок о бок и ничего не предвещало беды. Внезапно он превратился в сумасшедшего. “Я”, сказал он, “Я являюсь решением! Я выше вашего закона!”... Все это чепуха, об этом не стоит и говорить”

Толстые губы Р-, отвисли. Глаза его перестали сверкать. Он резко вскочил, обернулся, и уставился сквозь стену.

Я взглянул на его плотно закрытый затылок-чемоданчик и подумал:

“Что носит он сейчас там, внутри. В своем чемоданчике?”

Тут наступил момент неловкой, ассиметричной, тишины. Я не мог ясно увидеть что произошло, но я был уверен, что что-то случилось

“К счастью, допотопное время всяких там Шекспиров и Достоевских (или как их там, уродов, звали?) давно прошло” сказал я намеренно громким голосом.

Р-, повернулся ко мне. Слова продолжали литься из его пухлого рта, но в глазах его отчетливо потух радостный огонь.

“Да, мой дорогой математик, это, конечно же, к счастью к счастью. Мы, в наше время, стали счастливым арифметическим средним. Как бы вы, математики, сказали? Интегрированное от нуля до бесконечности? От идиотов до Шекспира. Я правильно выразился?”

Не знаю почему (мне это показалось совершенно неуместным) я вдруг вспомнил другой его тон. Какая-то невидимая тревожная нить (какая, какая нить?) протянулось в одно мгновение между мной и Р-13. Квадратный корень равный единице с минусом начал докучать мне опять. Я посмотрел на свой нагрудный значок: шестнадцать двадцать пять! У Р-, и О-, осталось только тридцать минут на использование их розового чека!

“Ну что ж, мне пора идти”

Я поцеловал О-, пожал руку Р-, и отправился к лифту.

Когда я пересек улицу я обернулся. То тут, то там виднелись в огромной массе стекла. Всех их пронизывал солнечный свет. Также часто виднелись серо-голубые квадраты опущенных штор - квадраты ритмичного тейлоровского счастья. На семнадцатом этаже была опущена штора в комнате Р-13.

Дорогая О-, дорогой Р-,. В нем тоже (я не знаю для чего и почему я это пишу, но это просто выходит из под моего пера), в нем тоже есть что-то нечистое и непонятное. Да, он, я и О-, мы были треугольником. Признаюсь честно, не равнобедренным треугольником, но все же треугольником. Мы, говоря языком наших предков, (возможно для вас, мои планетарные читатели, это более понятный язык) мы были семьей! И так хорошо порой чувствовать, что у тебя есть возможность замкнуться в своем треугольнике, закрыться от всего, что...”

Запись девятая. Литургия - Ямб - Чугунная рука

Торжественный светлый день.

В подобные дни забываешь свои слабости, неточности, болезни, погрешности, и все вокруг становится чистым и невозмутимым, как наше сверхсовременное стекло.

Площадь Куба. Шестьдесят шесть внушительных концентрических кругов - трибун. Глаза всех зрителей реагируют на сияние солнца, или может то сияет наше Соединенное Государство!

Красные, как кровь, цветы - губы женщин. Словно мягкая гирлянда лица детей в первых рядах, ближе к месту будущего страшного действия. Грубая готическая строгая тишина. Судя по описаниям, дошедших до нас от древних, они ощущали что-то подобное во время так называемой “церковной службы”. Но они молились их бессмысленным богам. Мы же молимся нашему собственному рациональному Богу, которого мы точно знаем. Их бог дал им ничто, ничего, кроме бесконечной пытки и всевозможных болезней. Нам наш Бог дал абсолютную правду, как то, например, что он избавил нас от всяких сомнений. Их бог, бог предков, не ввел в мир ничего умного, кроме безумной идеи самопожертвования. Никто из древних не смог бы сказать, для чего это самопожертвование. Мы приносим нашему Богу, Соединенному Государству, рациональную, тщательно продуманную жертву. Да, эта торжественная литургия для Соединенного Государства. Воспоминание о великих днях, великих годах Соединенного Государства, торжественное празднование победы в Двухсотлетней войне, победы всех над одним, могучей массы над слабым индивидуумом.

Он стоял на ступенях Куба, наполненного солнечным светом. Белое, нет, уже не белое, а бесцветное стеклянное лицо, стеклянные губы. И только глаза, жаждущие, всепрощающие, черные дыры, ведущие в тот самый ужасный мир, из которого он предстал несколько минут назад. Золотой значок с номером уже был снят. Его руки были связаны красной лентой (древний обычай, раньше, в древние времена, когда это не совершалось во имя Соединенного Государства, осужденные считали, что у них есть право сопротивляться, поэтому руки им связывали).

На вершине Куба, сразу за Машиной, неподвижная фигура того, кого мы называем Благодетелем.

Никто не мог разглядеть его лица. Все, что можно было увидеть, так это то, что он был ограничен строгими и величественными квадратными линиями. И его руки Вы когда-нибудь замечали, какими огромными получаются руки на фотографиях, если их приблизить к камере фотоаппарата? Они приковывают ваше внимание, затмевая все остальное. Эти руки, тяжелые руки, на время затихшие, каменные руки. Казалось, колени, на которых они покоились, испытывали сильную боль, вынося их вес.

Внезапно одна из этих рук плавно поднялась.

Медленный, стальной жест. Повинуясь ему, на помост вышел номер.

Это был один из поэтов, которому выпала честь увенчать наше торжество своими стихами.

Божественные ямбы на духовых инструментах гремели над трибунами. Они расправлялись с человеком, который, потеряв рассудок, и с дрожащими руками, стоял на трибуне и ожидал логических последствий своих собственных преступных поступков.

Пламя.

Здания зашатались в этих стихотворных строках и, разбрызгивая свою собственную золотую субстанцию, они ломались и падали. Зеленые деревья были оголены, их сок медленно вытек. Они остались стоять, словно обожжённые скелеты, словно кресты. Затем появился Прометей (то есть мы).