ТЕНИ АУРЕЛИИ

Надежда.

Тихая, тёплая, почти чужая — но всё же его.

Антон закрыл глаза.

Двадцать лет — это очень долго, чтобы в это просто взять и поверить.

***

Лена вышла из квартиры Антона и не оглянулась — не потому что не хотела, а потому что знала: если оглянётся, то останется, а оставаться было нельзя. Это понимание было холодным и совершенно точным, как диагноз. Несколько минут она стояла в подъезде, слушая тишину — не надеясь, не ожидая, а просто проверяя. Антон исчез, и, скорее всего, это были «Гвозди». И это было больно.

На улице она сразу перешла в рабочий режим, привычный, почти автоматический: отметила камеры, рассчитала слепые зоны, выявила возможные точки наблюдения. В Невераде было безопасно, но расслабляться она не могла — не сейчас. Её не должны были заметить.

Поэтому она зашла в небольшой магазин одежды — не потому что ей было действительно что‑то нужно, а потому что так было проще «потеряться» в людском потоке. Магазин оказался почти пустым: девушка‑продавец перебирала вещи на стойке, фоновая музыка играла слишком громко, чтобы слышать свои мысли. Это помогало — шум глушил внутреннее напряжение.

Лена выбрала первое подходящее платье — лёгкое, летнее, бледно‑зелёное. Чисто функциональный выбор: оно делало её менее заметной среди горожан, одетых по‑летнему, и лучше подходило к теплу и яркому свету Неверада. Но когда она вышла из примерочной и увидела своё отражение, она остановилась. На секунду. Платье сидело на ней удивительно естественно, будто она носила его всю жизнь, а не только технологичный комбинезон. Ткань мягко ложилась по линии плеч, подчёркивала фигуру, не бросаясь в глаза.

И всё же — ей понравилось.

Она купила платье, спрятала чек, проверила выход на улицу, убедилась, что хвоста нет. Только тогда позволила себе идти дальше. Сначала нужно было скрыться хотя бы на время, а затем — найти терминал и получить доступ к общей сети Неверада и Столицы.

Дальше путь к яхте пролегал через Столицу. Только оттуда уходили шаттлы на спутник — закрытый объект, куда допускали только своих. Значит, нужно перестать быть посторонней. Это было просто. И страшно. Потому что каждый шаг приближал её к креслу инициализации, а она не знала, что выйдет оттуда: она — или та, прежняя, которая не чувствовала ничего.

Комнату она сняла на окраине первого сектора Неверада — ухоженный дом, консьерж, цветок в кадке у входа. Администратор — пожилой, аккуратный — задержал взгляд, будто что‑то в ней показалось ему необычным. «Если понадобится помощь — я внизу», — сказал он. Она кивнула. Иногда люди реагировали на неё именно так — словно на что‑то одновременно знакомое и незнакомое.

В комнате она некоторое время сидела перед терминалом, привыкая к тишине. Потом начала работать. Система регистрации Столицы была серьёзнее неварадской — многоуровневая защита, продуманные протоколы, следящие алгоритмы. Взлом был бы долгим и рискованным. Но она не взламывала — она вписывалась, мягко, аккуратно, так, чтобы система сама убеждалась: всё правильно. Это было её настоящее умение — и оно тоже пугало. Слишком естественно. Слишком похоже на прежнюю жизнь, в которой желания не существовало вовсе.

Профиль создан: Елена К., двадцать шесть лет, пилот. Чужое имя — но специальность настоящая. Она действительно умела летать. Пространство складывалось в голове объёмно, как трёхмерные линии, которые не нужно было рассчитывать. Это ощущение тоже было странным: оно напоминало о программе. И о том, что она когда‑то была не собой, а инструментом.

Проведя ночь в номере, она покинула его — оставаться дольше одной ночи было небезопасно. Неверад встретил её утром во всей своей привычной красоте. Мэр держал город в образцовом порядке: широкие проспекты, идеальный асфальт, ровный свет рекламы, дворники в оранжевых жилетах на электрических машинках. Витрины сверкали. Клумбы цвели настоящими цветами — и Лена впервые смотрела на них не как на декоративные элементы, а как на часть чего‑то живого.

Тёплый ветер двигал край платья, и ей было странно приятно ощущать это — слишком естественно, чтобы быть частью программы. Лето. Тёплый воздух. Пахнущие, яркие цветы. Она остановилась возле одной клумбы едва заметно — так, чтобы никто не понял, что это остановка. Она не привыкла к цветам. В её памяти мир всегда был функциональным, холодным, технологичным. А здесь — другое. Живое. Ненужное. И удивительно приятное.

Она чувствовала, как ткань лёгкого платья, купленного накануне, двигается на ветру. Она никогда не носила платьев. Всегда — комбинезон. Но в Невераде, среди ухоженных улиц, сверкающих витрин и ровных линий проспектов, ей вдруг захотелось попробовать. Так захотелось, что она удивилась себе. Платье сидело хорошо.

Мужчины оглядывались. Она замечала это боковым зрением — привычно, но теперь без анализа угрозы. Просто фиксировала факт. Она была молодой и красивой — и впервые позволяла себе это знать, а не вычислять.

Она думала об Антоне — не потому что хотела, а потому что мысли сами возвращались, как возвращаются к незавершённой задаче. «Гвозди» не убивают должников — это был факт, и он давал ей опору: значит, он жив; значит, Стража найдёт; значит, он выберется. Но повторение этого не облегчало. Оно лишь позволяло идти. Иногда она ловила себя на движениях, которые были слишком точными: оценка дистанции до ближайшего перехода, поиск камер Стражи, просчёт временного окна до пересменки. Автоматические расчёты. Они приходили сами — как когда‑то. И она пугалась этого мгновенно, как пугалась тени, которую видела краем глаза. Но были и другие моменты — такие, как вчера утром, когда она взяла его гитару, провела пальцами по струнам и слушала этот тихий, почти пустой звук. Без причины, без цели, без пользы. Просто потому что захотела. И этот момент остался с ней, как самый живой из всего, что было. Она боялась потерять именно его — ту хрупкую человеческую часть, которую инициализация могла стереть.

Боевики Клима вышли на след, когда Лена уже шла к станции монорельса. Двое — один высокий и худой, второй чуть полноватый, но оба двигались уверенно, без лишних жестов, как люди, привыкшие работать быстро. Они переглянулись — и зашли ей в тыл, отрезая путь назад.

Лена заметила их через три секунды. Этого хватило, чтобы понять: ловушка захлопнулась.

Они вытеснили её в полутёмный переулок — проверенная тактика, где камеры Стражи перекрывали друг друга и мёртвые зоны совпадали идеально.

Один держал нож.

Второй — электрошокер.

— Предупреждаю, — сказала Лена ровно. — Если вы не отпустите меня сейчас, пожалеете.

— О, какой голос красивый, — усмехнулся второй. Невысокий, но движения выдавали опыт: центр тяжести низкий, корпус собранный.

Лена отметила это — спокойно, почти машинально.

Здоровяк сделал шаг вперёд.

Лена изменилась в одно мгновение. Тело напряглось, взгляд стал холодным, движения — точными. Первый не успел поднять нож — она шагнула вбок, перехватила руку, развернула сустав и с хрустом выбила оружие. Локоть — в висок. Он рухнул без сознания.

Второй бросился с электрошокером. Она увернулась, схватила запястье, развернулась, используя его инерцию, и ударила коленом в живот. Он согнулся — и получил пяткой в подбородок. Отлетел к стене, ударился затылком и затих.

Лена выпрямилась. Дыхание ровное. Ни капли крови. Ни одной ошибки.

Если покинуть Неверад сегодня — боевики Клима её не догонят. Но Антон? Переживания, которые она считала чужими, не нужными, невозможными для себя — пришли с такой силой, что на секунду она задержала дыхание.

Надо двигаться дальше.

Монорельс до Столицы был почти пуст. Лена сидела у окна, платье мягко ложилось складками, ветер из вентиляционных форсунок чуть шевелил ткань — странное ощущение, слишком человеческое, слишком простое. Она смотрела на руины, думала об Антоне, об инициализации, о том, что будет, если она успеет добраться до яхты раньше, чем её найдут, — и о том, что случится, если успеет. Второе почему‑то пугало сильнее.

Столица росла над горизонтом, и Лена ловила себя на том, что этот город ей тоже нравится. Он был другим — старым, глубоким, настоящим. Антон здесь никогда не был. И ей хотелось показать ему это — каналы, тёмные фасады, мосты, низкое серое небо. Это желание было слишком личным, слишком тёплым — и оно не укладывалось ни в одну программу.

Компания называлась «Веритас Карго» — грузовые рейсы на спутник, три раза в неделю, смены шахтёров и оборудование. Офис занимал второй этаж в деловом квартале, окна выходили на канал, и если бы не стопки папок на столах и не усталый вид сотрудников, это место можно было бы принять за что-то более приятное. Девушка на ресепшн — молодая, с убранными волосами и серьёзным выражением лица, которое явно было профессиональным — подняла взгляд, когда Лена вошла, и на секунду это выражение стало чуть менее профессиональным, как бывает, когда ожидаешь одно, а видишь другое.

— Я по объявлению. Пилот.

— Присядьте, — сказала девушка и потянулась к коммуникатору.

Руководитель лётного отдела вышла через несколько минут — женщина лет пятидесяти, короткие седые волосы, взгляд человека, которому незачем притворяться, потому что давно уже нет на это времени. Она взяла документы, просмотрела — быстро, по‑деловому — и посмотрела на Лену поверх планшета.

— Налёт?

— Теоретическая подготовка — тысяча двести часов. Практика ограничена, резервная программа закрылась.

— Резерв — это не налёт. — Женщина опустила планшет. — У нас нет ресурсов обучать с нуля.

— Понимаю, — сказала Лена. — Поэтому предлагаю другое: дайте мне симулятор на двадцать минут, и потом вы сами решите.

Женщина смотрела на неё секунду — не изучающе, скорее оценивающе, как смотрят на что‑то, в чём нужно быстро разобраться.

— Пятый блок. За мной.

Симулятор воспроизводил стандартный маршрут — взлёт с космодрома, выход на орбиту, заход на посадку в зону добычи на спутнике. Для местных пилотов это был базовый экзамен: средний результат — двадцать одна минута, допустимое отклонение при посадке — пятнадцать метров, и большинство укладывались в рамки с запасом.

Лена прошла маршрут за тринадцать. Отклонение — два метра. Она почувствовала, как движения рук ложатся в систему слишком естественно, словно кто‑то внутри неё работал чуть раньше сознания. Это было правильно, точно — и именно это пугало: ощущение, что старая программа всё ещё жива где‑то на глубине, дышит в такт её решениям.

Женщина за стеклом стояла неподвижно и смотрела на показатели. Когда Лена сняла шлем и вышла из кабины, та ещё несколько секунд не отрывала взгляд от экрана — не потому что не верила данным, а будто проверяла, действительно ли это человек, а не идеально обученный алгоритм.

— Где вы так научились, — сказала она наконец. Это не был вопрос.

— Хороший преподаватель, — ответила Лена. Она произнесла это ровно, но внутри ощущала привычный холодок: она знала, что часть ответа должна звучать иначе. Знала — и не сказала. Это была её маленькая победа.

Женщина посмотрела на неё иначе — уже без осторожности, с тем спокойным профессиональным уважением, которое не нужно демонстрировать, оно либо есть, либо нет.

— Контракт на шесть месяцев. Рейсы три раза в неделю — грузы, смены, иногда пассажиры с разрешением. — Она протянула планшет. — Гражданство Столицы после трёх месяцев без нарушений. Жильё предоставляем.

Лена взяла планшет и внимательно прочла договор, не торопясь, до последней строки. На мгновение она уловила в себе вновь вспыхнувшее автоматическое восприятие текста — как когда‑то, когда она читала системные отчёты, — но заставила себя замедлиться, прочитать человечески. Не так, как создана, а так, как хочет.

И подписала.

— Первый рейс? — уточнила она.

— Послезавтра. Шесть утра.

— Буду, — сказала Лена.

Её голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что сделал шаг к тому месту, где её ждала не только орбита, но и кресло инициализации — то самое, которое могло стереть всё: страх, желание, любовь, звук гитарных струн в квартире Антона.

Она знала это — и всё равно сказала «Буду».

Вечером из окна корпоративной комнаты Столица выглядела глубокой, серьёзной, тихой. Лена стояла у стекла и думала об Антоне. И о том, что скоро окажется на орбите — на пути к яхте, к инициализации, к креслу, которое может стереть всё, что она обрела.

Она легла, не раздеваясь, смотря в потолок.

Послезавтра — первый рейс.

И она не знала, кем выйдет из кресла.

Но знала, что последнее, что удержит её перед запуском, будет не логика. Не страх.

Не Антон — даже не он.

А звук струн, тихий, почти не слышный — живой.

Единственное, что точно принадлежало ей.

***

— Юрий, — голос Киберона появился в гарнитуре без предупреждения, как всегда — в тот момент, когда Юрий как раз допивал кофе в ресторане гостиницы и смотрел на улицу, где Неверад жил своей обычной жизнью, не подозревая о нём. — Есть минута?

— Для тебя всегда, — сказал Юрий, отставляя чашку. — Что‑то случилось?

— Нет. Просто хочу сказать, что отправляю людей.

Юрий помолчал секунду.

— Всех?

— Всех. Сегодня ночью.

За окном прошёл электробус — бесшумный, аккуратный. Неверад был помешан на чистоте и порядке; это чувствовалось даже в том, как двигался здесь транспорт. Юрий смотрел на него и думал о том, что двадцать лет назад, когда он уходил в подземелья, этот город был другим — меньше, грубее, без этого лоска, который нарастал год за годом под руками Мэра.

— Ты обещал, — сказал он наконец.

— Я помню, — ответил Киберон. — Именно поэтому.

— Только поэтому?

Пауза. Такие паузы у Киберона Юрий научился читать за двадцать лет — они означали не то, что тот думает, а то, как он выбирает сказать то, что уже решил.

— Нет, — сказал Киберон. — Не только.

— Тогда говори. У меня есть время.

— Ресурсы заканчиваются, — сказал Киберон просто, без обиняков, как говорят о факте, который уже принят и обдуман. — Я держал этих людей столько, сколько мог. Синтезировал еду, поддерживал тепло, освещение, воздух. Но мои процессоры работают на пределе уже несколько лет, и есть предел тому, что я могу воспроизводить без внешних ресурсов. Когда они остановятся — а они остановятся, — люди окажутся в темноте без еды и воздуха. Это не то, что я хочу им оставить.

Юрий слушал молча.

— И второе, — продолжил Киберон. — Я изучил их достаточно. Двадцать лет — это долго, даже по человеческим меркам. Я знаю, как они реагируют на страх и на радость, на потерю и на надежду. Я знаю, когда они говорят правду, а когда — то, что считают нужным сказать. Я наблюдал, как они растят детей, как ссорятся из‑за пустяков, как мирятся. И как один из них умер три года назад, и как остальные горевали — не потому что так положено, а потому что не могли иначе. — Пауза. — Ты говорил, что люди — это не только то, что они делают. Это то, что они чувствуют. Я думаю, теперь понимаю, что ты имел в виду.

— И как тебе это понимание? — тихо спросил Юрий.

— Неудобно, — сказал Киберон. — Но точно.

Юрий усмехнулся — не весело, а так, как усмехаются, когда что‑то попадает точно в цель.

— Галина знает?

— Я скажу ей сегодня.

— Она не обрадуется.

— Знаю. Молодые тоже не обрадуются — они выросли там, для них это дом. Но живой дом лучше, чем красивый некролог в темноте, — произнёс Киберон. В этих словах было что‑то такое, что Юрий узнал — его собственная интонация, тот самый способ говорить, который не учат, а перенимают.

— Ты цитируешь меня, — сказал он.

— Ты много говорил. Что‑то осталось.

— Что‑то осталось, — повторил Юрий. Посмотрел в окно. — Киберон. Ты понимаешь, что они расскажут о тебе. Рано или поздно. Они не смогут молчать вечно. Здесь — новый мир. Они будут встраиваться в него, и кто‑нибудь обязательно спросит, где они были двадцать лет.

— Понимаю.

— И всё равно отпускаешь.

— Всё равно. — Голос был спокойным, без надрыва. — Ты объяснял мне, что такое доверие. Что это когда ты отпускаешь человека, не зная, что он сделает, — и принимаешь это. Я пробую.

Юрий долго молчал. За окном Неверад продолжал жить — электробусы, прохожие, реклама на фасадах. Всё это было очень далеко от подземных коридоров, где двадцать три человека сейчас, наверное, занимались своими обычными делами, не зная ещё, что сегодня ночью всё изменится.

— Я скучаю по тебе, — сказал Юрий. — Это странно звучит, наверное.

— Нет, — сказал Киберон. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я тоже… — Пауза, длиннее обычного. — Буду скучать по вашим голосам.

Юрий не нашёлся что ответить. Иногда правильнее было просто промолчать — это тоже он когда‑то объяснял Киберону, и тот, судя по всему, запомнил.

— До связи, Юрий. Береги сына, когда найдёшь.

— До связи, — сказал Юрий.

Гарнитура замолчала.

Киберон мог поговорить с Галиной в любом помещении их лагеря, но предпочёл позвать её в зал, который группа использовала для встреч.

Галина пришла быстро — она всегда приходила быстро; это была её черта ещё с первых дней экспедиции, когда они все были моложе и не знали, насколько надолго застрянут. Короткие волосы с сединой, прямая спина, взгляд без лишних вопросов — двадцать лет рядом с Кибероном научили её слушать больше, чем говорить.

— Слушаю, — сказала она, остановившись у входа в главный зал.

— Нужно поговорить о вашем уходе, — сказал Киберон.

Она не удивилась. Возможно, ждала этого давно — Галина умела читать ситуацию так, как умеют только люди, прожившие долго рядом с чем‑то непростым.

— Ты нас отпускаешь? — спросила она.

— Да. Всех. Сегодня ночью.

Она зашла в зал и опустилась на скамью у стены — ту самую, которую Киберон изготовил по их чертежам, возможно, даже по её.

— Дай угадаю. Что‑то случилось? Или твои ресурсы заканчиваются? Ты никогда не делал ничего без цели, — сказала она.

— Да, это правда. И ещё — я обещал Юрию. И мне больше не нужно наблюдать: я уже наблюдал достаточно, — произнёс он спокойно, как факт.

— Будут споры, — сказала Галина. — У нас есть ребята, которые не видели внешнего мира. Они выросли здесь.

— Знаю. Но живые и спорящие лучше, чем тихие — в темноте, когда мои процессоры встанут.

Галина помолчала. Потом сказала — без упрёка, просто прямо, как они привыкли:

— Ты понимаешь, что мы расскажем о тебе? Столица тебя ищет и ищет давно. Рано или поздно кто‑то проболтается.

— Я понимаю и не хочу просить вас молчать. Я хочу, чтобы вы вышли к людям. И я знаю, что не должен оправдываться — но вы пришли ко мне не с миром.

— Ты держишь нас двадцать лет взаперти, Киберон! У многих жизнь прошла здесь.

— Что было бы лучше — чтобы вы погибли? Я не хочу спорить с тобой, Галина. Я знаю твою позицию и не буду её оспаривать. Если захочешь рассказать обо мне — делай это, не оглядываясь на какие‑либо обещания. Я не жду от тебя никаких клятв.

Она кивнула — не соглашаясь, но принимая.

— Маршрут?

— Через северные коридоры. Мимо трёх секторов, где мои машины ещё держат периметр. Выход к руинам в четырёх километрах от Столицы. Дальше — сами. Вы все оттуда, вы знаете, как это делается.

— Двадцать лет назад знали, — тихо сказала она.

— Вы не забыли. Люди не забывают то, что важно.

Галина поднялась, одёрнула куртку привычным жестом и направилась к выходу. У порога остановилась.

— Киберон, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо, что дал нам выжить. Несмотря на эти долгие двадцать лет.

Он не ответил сразу. Потом сказал тихо — тем голосом, которым говорил только когда был уверен, что его услышат:

— Это я должен благодарить.

Её шаги растворились в коридоре.

Киберон остался один в тишине своих залов и начал прокладывать маршрут. Двадцать три человека. Семеро из первой экспедиции, остальные родились здесь и никогда не видели неба. Он знал их всех по именам, привычкам, страхам. Знал, кто боится темноты, а кто засыпает только при свете. Двадцать лет — достаточно времени, чтобы узнать всё.

Он просчитал вероятности и отложил результат. Не потому что они были плохими, а потому что понял: иногда правильное решение принимают не из расчёта, а вопреки ему. Юрий называл это верой. Киберон не был уверен, что это слово подходит ему, но другого не нашёл.

Он начал прокладывать маршрут.

Глава 14 Двадцать лет спустя

Александр Грейсон не любил, когда его будили раньше шести. Но звонок Кайдена пришел в половине пятого, и голос у того был такой, что Мэр не стал задавать вопросов — просто оделся, сел в машину и поехал.

В кабинете уже были оба. Джерик стоял у окна, держа кружку кофе и смотря на все еще темный город. Кайден сидел прямо, с планшетом на коленях — так он всегда сидел, когда информация была плохой и время играло против них.

— Говори, — сказал Мэр, опускаясь в кресло.

— Антон Ветров, — начал Кайден, открывая экран. — Вчера вечером захвачен людьми Клина возле своего дома в четвертом секторе. Наши наблюдатели зафиксировали захват, отследили маршрут. Сейчас он в гостинице «Англетер». Штаб‑квартира «Гвоздей» во втором секторе.

— В четвертом секторе, — тихо повторил Мэр. — Клин совсем потерял голову.

— Формально они в своем праве, — сказал Кайден. — Долг реальный, контракт чистый. Но захват в городе — это уже другое, криминал чистой воды.

— Мотив?

— Долг — прикрытие. Клин что‑то ищет. — Кайден пролистнул данные. — По нашим каналам, Антон недавно вернулся из глубоких секторов с артефактом. Куда делся артефакт — неизвестно. Думаю, именно это его интересует.

Мэр молчал. За окном медленно светало — тускло, как это бывает в пасмурные дни, когда свет не торопится переходить в утро.

— Клин же понимает, что это война? Если инвесторы узнают, что мы не в состоянии обеспечить порядок — они уйдут в Столицу, мы потеряем инвестиции, — Грейсон поднял взгляд на своих помощников, проверенных друзей.

Молчание, которое нарушил Кайден.

— Мое мнение — вас стравливают, цель — беспорядки в городе.

Это было уже серьезно. Деловым климатом Мэр никогда не рисковал. Все об этом знали.

— Хорошо, я понял. Теперь про отца, — Мэр вопросительно смотрел на Кайдена.

Кайден кивнул.

— Юрий Ветров. Двадцать лет числился погибшим. Появился в городе позавчера. Зарегистрировался в «Аурелии». — Он сделал паузу. — Я проверил его коммуникатор. Через городскую сеть прошли несколько выходов на связь с зашифрованного канала. Адресат не установлен — шифрование серьезное, наши не вскрыли. Но характер сигнала — регулярный, короткий, структурированный. Это похоже на доклад.

— Доклад кому?

— Первая версия — Столице. — Кайден убрал планшет. — Он был участником той экспедиции двадцать лет назад. Если он работал на них из подземелий и вышел только сейчас — логично, что с информацией.

— И сразу приехал сюда, а не туда, — сказал Джерик, не отворачиваясь от окна. — Почему?

— Потому что сын здесь, — сказал Мэр. — Или потому что Киберон здесь. — Он поднялся, прошелся по кабинету. — Или потому что оба. А может, он и есть тот, кто стоит за всем этим? Интересы Столицы?

Тишина.

— У нас сделка с Кибероном, — сказал Джерик осторожно. — Технологии в обмен на прикрытие отца и сына.

— Была сделка, — поправил Мэр. — Пока Клин держит сына, а отец передает что‑то неустановленному получателю — это уже другая ситуация. — Он повернулся. — Дальше.

Кайден кивнул, пролистал данные.

— По наблюдению, сегодня утром Клин планирует встречу с Марой. Примерно в девять.

Мэр не ответил. Подошел к окну, посмотрел на город. Несколько секунд.

— Мара… — произнес он. — Значит, времени меньше, чем я надеялся. Она просчитает ситуацию раньше, чем он доедет. И предупредит.

— Именно, — сказал Кайден.

Мэр развернулся:

— Джерик. Сколько тебе нужно, чтобы поднять «Фронтир»?

Джерик поставил кружку на подоконник.

— Если идти по «Англетеру» — четыре часа. Там их постоянные силы, серьезная охрана. Но если ударить утром, пока они не ждут — шансы хорошие.

— Готовь. Операция — до девяти. — Мэр подошел к столу. — В восемь у меня встреча с Юрием Ветровым. Про сына — ни слова. Сначала хочу понять, с кем имею дело.

— Понял.

— Антона взять живым и невредимым. Это приоритет. — Он посмотрел на обоих. — Клина — тоже живым. Нам нужен разговор.

— Есть.

Юрий явился в приемную Мэра заранее — минут за десять до назначенной встречи в восемь утра. Он сел у окна и все это время смотрел на улицу. Начиналось утро, но сегодня было пасмурно, несмотря на летний день.

Мысли о встрече с Антоном не давали ему покоя. Его терзали простые, но тяжелые вопросы: как сын воспримет его появление? Юрий отсутствовал двадцать лет — Антону тогда было всего десять. Невольно всплыли черты Марии, матери мальчика. Грусть и тихая тоска скользнули по лицу: вспоминать было тяжело. Он уехал в Столицу, хотя искренне любил Марию, и они прожили прекрасные десять лет. Но его особенность — как Юрий это называл, его проклятие... Если бы он остался, слишком быстро стало бы заметно: Мария стареет, а он — нет. И пусть мнение окружающих его мало интересовало, но Маши? Как объяснить ей, кто он? Да и сам он до конца не понимал.