Могила у северных ворот

Торд бился секирой — широкой, на длинном топорище.

— Вызвали его, — сказал Асгейр. — Ему и бить.

Торд ударил.

Щит в руках Кетиля треснул сверху донизу, и Кетиль отступил на полшага, удержавшись на плаще. Секира была тяжёлая, а Торд бил так, будто рубил дрова: с плеча, с выдохом, всем телом.

Вигдис ударила в ответ — коротко, почти без замаха, по кромке его щита. От щита отлетела щепа.

Торд ударил снова. Первый щит Кетиля разлетелся, и Халльвард сунул ему второй. Торд оскалился и снова ударил, и второй щит тоже раскололся — теперь до самой шишки.

Анна стояла с кафтаном Вигдис в руках и не дышала. Она смотрела на Торда, на то, как он бьёт, и видела то, что видела бы в плохом всаднике: он всякий раз замахивался одинаково. Высоко, из-за правого плеча, и всякий раз, поднимая секиру, на миг открывал правую руку до самого локтя. Вигдис это видела тоже. Анна поняла это по тому, куда она смотрела: не на лицо Торда и не на секиру, а на его руку.

«Если это она, — подумала Анна, — на её костях нет ни одной раны. Ни одной. Ей за тридцать, а сейчас двадцать пять. Значит…»

Значит — ничего. Она не знала, та ли это женщина. Никто не знал.

Третий щит Торд расколол с третьего удара.

Щитов у Вигдис больше не было. Теперь она стояла перед ним на плаще сама, с одним мечом, и толпа затихла так, что стало слышно, как у кого-то за спиной фыркнула лошадь.

Была её очередь.

Вигдис сделала то, чего Анна не ждала. Она не ударила. Она качнулась вперёд, будто собираясь бить по щиту, и Торд, по привычке, по той самой привычке, которую Анна видела трижды, вскинул секиру для ответа. Правая рука открылась до локтя. Меч Вигдис прошёл под краем его щита, быстро и неглубоко, и на белый снег у края плаща упали тёмные капли. Потом ещё. Потом на сам плащ.

— Кровь! — крикнул Асгейр неожиданно тонким голосом.

Торд не услышал. Или не захотел услышать. Секира уже шла вниз, не в очередь, и Вигдис ушла от неё вбок, на самой кромке плаща, а топорище всё-таки задело её по левому предплечью. Звук был глухой, как от палки по мешку.

Толпа взревела. Кетиль шагнул на плащ, и рыжий товарищ Торда повис у того на руке, а двое северных купцов уже тащили Торда за край.

— Бой окончен, — сказал Асгейр, когда стало потише. — Кровь Торда на плаще. Грим платит три марки и теряет тяжбу. Кто скажет, что это не так?

Никто не сказал.

*

Грим отвешивал серебро сам, на своих весах, у всех на глазах. Три марки — Анна не знала, сколько это, но по тому, как долго он доставал из мешка куски и сколько раз перевешивал, поняла, что много. Лицо у него было неподвижное. Закончив, он завязал мешок, повернулся и ушёл, ни на кого не глядя.

Старец с бельмом что-то проворчал себе в бороду и тоже пошёл прочь. За ним разошлись остальные.

Добрава стояла у края толпы. Анна встретилась с ней глазами. Добрава ничего не сказала и ничем не показала, что знает её, — только чуть заметно опустила веки, как опускают, когда говорят «да».