Могила у северных ворот

*

В тот же день Вигдис попросила показать, как ходит Хекла.

Седло Анне дал Кетиль — жёсткое, на деревянной основе, обтянутой кожей, со стременами на ремнях. Копыта у Хеклы ещё были нежные после подков, и Анна повела её не по утоптанному, где снег стал твёрдым, как камень, а краем поля, по рыхлому. Кобыла пошла шагом. Анна чуть собрала её поводом и ногой — и Хекла, будто только этого и ждала, перешла в тёльт.

На поле замолчали.

Анна проехала вдоль края и обратно. Она знала, как это выглядит со стороны: ноги лошади работают быстро, часто, по одной, а всадник сидит неподвижно, будто его несёт вода. Под Хеллой туристы в этом месте доставали телефоны. Здесь Кетиль сказал вполголоса что-то короткое, и двое его людей переглянулись.

— Дай, — сказала Вигдис.

Анна спешилась. И пока Вигдис садилась, крикнула Милаве, стоявшей у частокола, чтобы та принесла из дома кружку пива. Милава принесла — деревянную, полную до краёв. Анна протянула её Вигдис.

— Держи. И поезжай, как ехала я.

Вигдис посмотрела на кружку, на Анну и приняла кружку. Анна взяла Хеклу под уздцы, пробежала рядом несколько шагов, подняла её в тёльт и отпустила уздечку. Хекла понесла Вигдис вдоль края поля, мимо шеста, мимо Кетиля, мимо хохочущего Халльварда — и обратно. Вигдис держала кружку на вытянутой руке. Когда Хекла остановилась, пиво стояло вровень с краями.

Вигдис выпила кружку до дна, одним духом, и рассмеялась.

Анна впервые слышала, как она смеётся. Смеялась Вигдис неожиданно звонко, запрокинув голову, как девчонка, и её люди, глядя на неё, заулыбались.

У ворот стоял Грим. Анна увидела его лицо — только на миг, пока он не спохватился, — и этого мига ей хватило.

*

Вечером Вигдис пришла в конюшню, когда Анна меняла повязку серой кобыле. Постояла, прислонившись к столбу, и спросила, где Анна научилась так ездить. Анна сказала: дома. Вигдис кивнула, будто другого ответа и не ждала.

— А ты? — спросила Анна. — Где ты научилась стрелять с коня?

— На юге. У степняков. Отец водил людей для Ингвара, и степняки ходили с нами. Я была маленькая. Они сажали меня на коня раньше, чем я научилась бегать, и смеялись, когда я падала. Потом перестали смеяться.

— А отец?

— Погиб пять зим назад. — Вигдис сказала это ровно, будто называла число коней в конюшне. — Его люди стали моими.

— И теперь вы идёте домой.

— Да.

— Куда — домой?

Вигдис взглянула на неё с лёгким удивлением, будто Анна спросила, в какую сторону течёт Волхов.

— В Бирку. Там у отца был двор.

Анна держала в руках конец повязки и не могла вспомнить, что собиралась с ним сделать.

Кухня под Хеллой. Сентябрь. Сигга с телефоном в руке читает вслух: в Швеции, на острове посреди озера, в месте под названием Бирка, в могиле лежал воин со всем оружием, какое только можно придумать, и с двумя конями. Полтора века его считали мужчиной. Оказалось — женщина. Ей было за тридцать.

Анна посмотрела на Вигдис. На меч у неё на поясе. На лук в кожаном чехле, висевший на колышке у двери. На вороного жеребца, который тянулся к хозяйке через жердь.

«Женщин с оружием хоронили, наверное, не одну, — сказала себе Анна. — Не одна же она была такая на свете. И Бирка — не деревня, а торговый город, там жили сотни людей». Это было разумно. Это было правильно.

Вигдис почесала Бранду шею под гривой, и жеребец зажмурился.

Двадцать пять, подумала Анна. Не больше.

Глава 6. Деревляне

Про седло Грим узнал наутро, от своих людей. Постоял у пустого колышка в конюшне, посмотрел на Анну долгим тяжёлым взглядом и ушёл, не сказав ни слова. Добрава весь день гремела горшками. Милава шепнула Анне, что отец ругался до самой ночи — у себя в избе, так, чтобы в конюшне не слышали.

Потом он будто забыл. Здоровался с Анной, за столом передавал ей хлеб, спрашивал про серую кобылу Кетиля. Анна не верила ему ни на миг и держалась от него подальше.

Дни стали длиннее. Солнце теперь поднималось над дальним берегом раньше, чем Добрава успевала протопить печь, и в конюшне можно было работать без лучины почти до вечерней еды. Мороз по ночам ещё трещал, но днём с крыш на солнечной стороне начинало капать, и сосульки над дверью конюшни росли с каждым днём.

Когда начался новый месяц, люди Вигдис стали готовиться к празднику. Месяц они называли гои. Это слово Анна знала: в Исландии так называют тот же месяц, конец зимы, и в первый его день мужья дарят жёнам цветы. Здесь до цветов было далеко.

— Будем приносить жертву дисам, — объяснил Халльвард, когда она спросила, зачем у Грима купили барана.

— Кто такие дисы?

Халльвард задумался, подбирая слова попроще.

— Женщины рода. Которые умерли, но не ушли. Они смотрят за своими — за теми, кто живой. Дома, в Уппсале, в эти дни собирается тинг. — Он увидел, что Анна не поняла, и объяснил: — Тинг — это когда сходятся все свободные люди, судят, решают, торгуют. И приносят жертвы дисам, большие. А мы далеко. Значит, сами.

*

Жертву приносили вечером, в большом доме, где зимовали люди Вигдис. Дом был построен иначе, чем изба Добравы: длинный, с очагом посередине, с широкими скамьями вдоль стен, на которых спали и сидели. Дым здесь уходил в отверстие в кровле прямо над очагом, и под ним, в дыму, висели на крюках котлы.

Барана держали двое. Анна стояла у стены. Как режут скотину, она видела много раз — на ферме под Волховом, где проходила практику, и в Исландии, осенью, когда забивали овец. Её удивило другое: тишина. Никто не разговаривал. Вигдис положила ладонь барану на голову, сказала несколько слов — Анна не разобрала ни одного — и одним движением перерезала ему горло. Кетиль подставил медную чашу.

Кровь в чаше дымилась. Кетиль обмакнул в неё пучок прутьев и пошёл по дому: брызнул на столбы у двери, на камни очага, на скамьи, потом на людей, на каждого по очереди. Капли попали Анне на щёку. Она не стала их вытирать.

Мясо варили в котле над очагом и ели до ночи. Пиво Добрава варила неделю — густое, тёмное, с горечью. Когда мясо было съедено, по кругу пошёл рог.

Первый рог Вигдис подняла за отца.

— За Эйвинда, — сказала она и больше ничего не прибавила, выпила и передала рог Кетилю.

— За Эйвинда, — сказал Кетиль и выпил.

Рог пошёл вдоль скамей, и каждый говорил эти два слова, и никто не прибавлял третьего. Потом пили за других — за тех, кого Анна не знала, за двух братьев, оставшихся на юге, за чью-то мать, за чьего-то сына. Рог дошёл до Анны. Она держала его в руках, тяжёлый, тёплый от чужих ладоней, и не знала, что сказать. Потом сказала по-русски, так, что здесь никто не понял:

— За маму.

И выпила до дна.

*

Сани пришли через два дня.

Их увидели издалека: длинную вереницу на белом льду Волхова, с юга, со стороны порогов, — кони, возы, люди в тёмном, над передними санями что-то вроде стяга. Весь берег высыпал смотреть. Грим надел шубу и сам спустился вниз.

Вести дошли раньше, чем сани поднялись на берег. Их принесла Милава — прибежала, красная от мороза и бега, и выпалила матери, не отдышавшись. Добрава выронила ложку. Анна услышала два слова, которые поняла бы на любом языке, потому что знала их из школьного учебника.

— Князя Игоря убили деревляне, — сказала Милава.

Анна не сразу поняла, что «деревляне» — это древляне. Те самые. Из учебника, из параграфа, который она помнила хуже, чем картинку к нему — старую летописную картинку, где над горящими крышами летели птицы.

Год она помнила тоже. Его, как и сотню других, учили наизусть перед контрольной: девятьсот сорок пятый — гибель Игоря. Если школьная дата верна, а сейчас зима после его смерти, то это зима девятьсот сорок пятого на девятьсот сорок шестой.

Анна села на лавку.

Теперь она знала, где она и когда. Легче от этого не стало. Стало страшнее: вместе с годом пришло всё остальное, что она помнила. Что было после смерти Игоря. И что ещё будет.

*

Вигдис она нашла в большом доме.

Гонцов было трое, в добротных шубах, при оружии. Они сидели у очага, а люди Вигдис стояли вокруг. Старший, седоватый, с тяжёлым лицом, говорил по-северному, громко, чтобы слышали все.

Ингвар мёртв, говорил он. По осени Ингвар пошёл к деревлянам за данью, взял своё, а потом вернулся с малой дружиной взять ещё. И деревляне вышли из своего Искоростеня и убили его и всех, кто был с ним.

«Ингвар», — подумала Анна. Ингвар — Игорь. Вот кому служил отец Вигдис. Вот кому служила она сама.

Потом, говорил гонец, деревляне прислали к Хельге сватов: иди, мол, за нашего князя, за Мала. Хельга велела принести сватов к себе на двор прямо в их ладье, опустить ладью в яму и засыпать землёй. Живыми. Вторых сватов она позвала в баню, а баню велела поджечь. Потом сама пошла к деревлянам, к могиле мужа, справить по нему тризну, напоила их на тризне — и её люди порубили пьяных, сколько их там было.

— Пять тысяч, — сказал гонец и оглядел слушавших, будто проверял, кто посмеет усомниться. — Пять тысяч за одного Ингвара.

Хельга — Ольга, поняла Анна.

Люди Вигдис ответили гулом. Халльвард засмеялся коротко, сквозь зубы. Анна стояла у двери и чувствовала, как у неё холодеют руки. Ладья. Баня. Тризна. Всё сходилось, всё было как в учебнике, только в учебнике это была история про мудрую и суровую княгиню, а здесь седой человек с тяжёлым лицом рассказывал о живых людях, засыпанных землёй в собственной ладье, и в голосе у него была гордость.

Гонец дошёл до главного. Летом Хельга с сыном пойдёт на деревлян сама, до конца. Она зовёт всех, кто ел хлеб Ингвара, пил его мёд и брал его серебро. Кто придёт в Кёнугард до травы, получит серебро сейчас и вдвое потом.

Кёнугард — это, видно, Киев. Анна отметила это спокойно, будто ставила галочку в списке.

Вигдис слушала молча, стоя у очага, и лицо у неё было такое, какого Анна у неё ещё не видела: неподвижное, будто вырезанное из дерева. Когда гонец замолчал, она заговорила не с ним, а со своими.

— Отец служил Ингвару двадцать зим. Я пила его мёд. — Она помолчала. — Мы идём.

Никто не возразил. Только один из людей, немолодой, с перевязанной рукой, спросил:

— А Бирка?

— Бирка подождёт, — сказала Вигдис.

— Эйвинд пошёл бы, — сказал Кетиль, и на этом всё было решено.

*

Вечером Вигдис пришла в конюшню, где Анна смотрела ноги Хекле.

— Выходим через десять дней, — сказала она. — По льду, пока реки стоят. До Кёнугарда далеко, а вода вскроется быстро.

— А я?

— Ты идёшь с нами.

Это не было вопросом.

— В дороге мне нужны кони, — сказала Вигдис, — а коням нужна ты. И оставаться здесь тебе нельзя. Ты сама знаешь почему.

Анна знала.

Ночью она лежала без сна и думала не о Гриме. Она думала о том, что будет летом. Об Искоростене. О птицах. О мальчике, который бросит копьё, и копьё упадёт коню под ноги, потому что мальчик мал. Всё это она знала из учебника, из параграфа и картинки, на которой горели крыши.

Вигдис пойдёт туда со своими луками. И Анна пойдёт с ней.

Не знала она только одного: как всё это было на самом деле.

Глава 7. Право берега

Десять дней ушли на сборы.

Вигдис купила трое саней у ладожских мастеров и велела подбить полозья заново. Кетиль пересчитал упряжь, ремень за ремнём, и половину отдал чинить. Серебро, которое оставили гонцы, лежало у Вигдис в кожаном мешке, и мешок этот худел с каждым днём: сани, сбруя, мука, вяленая рыба, овёс. И сено. Сено на дорогу снова пришлось брать у Грима, и снова дороже, чем в прошлый раз. Кетиль ругался так, что Халльвард выходил из конюшни, чтобы не смеяться при нём.

Путь Вигдис объяснила своим в первый же вечер, водя ножом по столешнице. Вверх по Волхову, через пороги, до Хольмгарда и Ильменя — Хольмгардом в сагах называли Новгород, это Анна знала. Потом по Ловати, пока та не сузится до ручья. Потом волоками — так называли места, где сани и лодки тащат посуху от одной реки к другой, — до Днепра. И Днепром вниз, до Кёнугарда. Если реки будут стоять и не заметёт, дойдут недель за шесть. Анна слушала и узнавала названия, которые учила в школе вместе со всем остальным: Волхов, Ильмень, Ловать, Днепр. Путь из варяг в греки. Только в учебнике он шёл летом, по воде, а им предстояло идти по льду.

Анна смотрела коней. Каждого, по одному, от ушей до копыт. Южные за зиму отощали, и она выпросила у Вигдис лишний овёс для троих, самых слабых. Серой кобыле Кетиля она ещё раз вычистила копыто: оно зажило, но Анна хотела быть уверенной. Хекла за месяц с лишним без подков привыкла ходить босой, рог у неё окреп и перестал крошиться по краю. Только лёд Анну беспокоил. На снегу босое копыто держит, на голом льду скользит. Она решила вести Хеклу по краю колеи, где лежит снег, и никогда не пускать её по чистому льду быстрее шага.

Добрава собрала ей в дорогу мешок: хлеб, сухую рыбу, кусок сала, шерстяные рукавицы. Отдала молча и так же молча отвернулась к печи.

*

Расчёт с Гримом Вигдис назначила на вечер накануне выхода. Сидели в избе Добравы, за столом. Грим — во главе, Вигдис напротив, Кетиль рядом с ней. Добрава стояла у печи. Анна сидела на лавке у стены, и её никто не звал к столу, но никто и не гнал.

Вигдис раскрыла весы. Серебро отвешивали долго: за постой людей, за постой коней, за сено, за дрова, за баню. Грим называл, Кетиль спорил, Вигдис решала. Когда последний кусок лёг на чашу и Грим убрал серебро в свой мешок, он погладил бороду и сказал спокойно, будто продолжал тот же счёт:

— А кобыла и женщина останутся.

В избе стало тихо. Даже Добрава у печи перестала двигаться.

— Объясни, — сказала Вигдис.

Грим объяснил. Говорил он неторопливо и понятно, и Анна понимала почти каждое слово. Кобылу вынесла вода к его берегу, а что вода приносит к берегу, то принадлежит хозяину берега. Так было всегда, так у всех: и у свеев, и у данов, и здесь. Значит, кобыла — его.

С женщиной сложнее, продолжал Грим, но ненамного. Она ела его хлеб больше месяца. Спала под его кровлей. Мылась в его бане. Носит одежду из сундука его жены. И вдобавок утопила в реке добро, которое вода принесла к его берегу, — седло, железо, одежду. Это добро было его. Значит, она ему должна. Долг большой, и заплатить ей нечем. Пусть останется в его доме и отработает.

— Сколько отрабатывать? — спросила Вигдис.

Грим пожал плечами.

— Сколько старцы скажут.

Анна смотрела на него и думала, что знает этот закон. Не здешний — исландский. У хозяев под Хеллой был свой кусок морского берега, далеко от дома, у самого моря, чёрного и песчаного, и всё, что море выбрасывало на этот песок — плавник, доски, а в старину и китов, — принадлежало хозяевам. Об этом ей рассказывала Сигга, когда они ездили за плавником на столбы для ограды. Закон был старый, ещё со времён саг. И он был про брёвна.

— Там, откуда я пришла, — сказала Анна, и все обернулись к ней, — по закону о береге хозяину достаются брёвна и киты. Не люди.

Грим посмотрел на неё без всякого выражения.

— Здесь тебе не Исландия.

— Её вытащили мои люди, — сказала Вигдис. — На мою верёвку. Не с твоего берега, а из промоины посреди реки. Река не твоя.

— Промоина у моего берега, — сказал Грим. — И прорубь мои люди рубят. Твои кони пьют из моей проруби, и за это ты мне тоже заплатила.

— Кобыла месяц ест моё сено.

— Сено моё. Ты его купила — у меня.

— Я заплачу за женщину, — сказала Вигдис. — За хлеб, за баню, за одежду. Назови цену.

Анна видела, как Кетиль повернул голову к Вигдис — быстро, будто хотел что-то сказать и сдержался. Серебра в мешке оставалось немного.

Грим улыбнулся. Впервые за весь вечер.

— Не надо мне твоего серебра, — сказал он. — Своё бери, тебе в дороге нужнее. Мне нужно моё.

И Анна поняла, что всё это — берег, баня, хлеб, долг — было не про неё. Это было про кобылу, которая ходит так, что у всадника в руке не расплёскивается пиво. Грим видел это своими глазами у частокола. Такой кобылы не было ни у кого — ни в Ладоге, ни, может быть, во всех Гардах, — и Грим не собирался её отпускать.

— Завтра на сходе пусть рассудят старцы, — сказал Грим и поднялся из-за стола. — Как рассудят, так и будет. Я никого не держу силой, Вигдис, дочь Эйвинда. Я прошу своего по закону.

Вигдис тоже встала. Лицо у неё было спокойное.

— Пусть рассудят, — сказала она.

*

В конюшне, когда они остались втроём, Кетиль сказал то, что хотел сказать за столом:

— Старцы здесь — его соседи. Он им продаёт сено и даёт серебро в рост. Они скажут то, что он хочет.

— Знаю, — сказала Вигдис.

— Можно уйти ночью. Сани готовы.

— Уйти ночью значит украсть. — Вигдис даже не повернулась к нему. — Он скажет, что мы увели его кобылу и его должницу. Нас догонят на реке, и судить нас будут уже не старцы.

— Тогда что?

Вигдис посмотрела на Хеклу, которая дремала в своём углу, опустив голову.

— Я знаю, что делать, — сказала она. — Спи, Кетиль. И ты спи, Анна.

Больше она ничего не сказала.

*

Анна не спала.

Она лежала на лавке в избе Добравы, в темноте, и слушала, как дышат во сне Милава и Добрава и как за перегородкой храпит Грим. Угли в печи почти погасли. У самого порога, на соломе, спала чудинка, свернувшись, как кошка, и её не было ни видно, ни слышно.

Лавка скрипнула. Кто-то сел рядом.

— Не шуми, — прошептала Добрава, и Анна почувствовала на плече её тяжёлую тёплую руку. — Слушай меня.

Говорила она быстро, по-своему, и Анна понимала её с трудом, но поняла. Завтра старцы скажут, что Анна должна Гриму и останется в его доме, пока не отработает долг. Должницу продать нельзя, так положено. Но должница, которая убежала, — уже не должница, а беглая челядинка, а беглую продают, как любую челядь. Весной, когда купцы пойдут отсюда на Волгу, к булгарам, Грим скажет, что Анна бежала. Кто ему не поверит? И продаст её там. С одним из таких купцов он уже говорил. А кобылу оставит себе, чтобы её жеребята ходили, как она.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Анна.

Добрава ответила не сразу.

— Меня он тоже купил, — сказала она наконец. — Давно, я была меньше Милавы. Привёз с торга на Мсте, в лодке, связанную. Потом взял в жёны. Я не жалуюсь: он мне муж, и дом мой, и дочь моя. Но я помню, как сидела в той лодке.

Она сжала Анне плечо.

— Я тебе этого не говорила.

Добрава встала и вернулась на свою лавку так же тихо, как пришла.

Анна лежала и смотрела в темноту.

Закупы, подумала Анна. Добрава этого слова не сказала, но Анна знала, как это называлось в учебнике, — из того же года, из списка, который учили наизусть: смерды, закупы, рядовичи, холопы. Список отвечали у доски не думая, как таблицу умножения. Теперь одно слово из этого списка готовили для неё.

У порога, на соломе, спала чудинка. Анна смотрела на тёмный комок у двери и думала, что вот так это и выглядит. Солома у порога. Никакого имени, только «девка». Ведра по утрам, пока не станешь старухой.

Утром был сход.

Глава 8. Хольмганг

Сход собрался на мысу, у стены, когда солнце поднялось над дальним берегом на две ладони.

Старцев было девять, все в тяжёлых шубах, с посохами, и за ними пришла половина Ладоги: мужики, бабы, ребятня, купцы, стоявшие по дворам с осени. Говорили здесь на двух языках сразу, перескакивая с одного на другой, как говорил гонец, и Анна понимала почти всё. Старцы тоже были разные. Семеро говорили так, как говорила Добрава; самый громкий из них, широкий, с бельмом на левом глазу, стоял в середине. Двое говорили по-северному, и одного из них, старого, почти слепого, звали Асгейр. Про него Халльвард шепнул, что он в Альдейгье так давно, что сам уже не помнит, откуда пришёл.

Анна стояла рядом с Хеклой, за людьми Вигдис. Кобылу велели привести на сход, чтобы все видели, о ком речь. Хекла косилась на толпу, прижимала уши и терпела.

Грим сказал то же, что вчера за столом, почти слово в слово: вода, берег, хлеб, утопленное добро. Вигдис ответила то же, что вчера: люди её, верёвка её, река ничья. Потом Грим позвал двоих из своих работников, и те подтвердили, что прорубь под берегом рубят они. Вигдис позвала Халльварда, и тот подтвердил, что вытащил женщину за ворот он, а не Гримовы люди. Старцы слушали, глядя в снег.

Кетиль был прав. Анна видела это по тому, как старцы переглядывались с Гримом и как отводили глаза, когда говорила Вигдис. Одному из них Грим продал сено в долг, другому — зерно, третьему дал серебра до лета. Никто не сказал этого вслух. Никому и не надо было.

Совещались недолго. Потом широкий, с бельмом, стукнул посохом о мёрзлую землю.

— Что вода принесла к берегу, то хозяину берега, — сказал он. — Кобыла Гримова. Женщина ела Гримов хлеб и утопила Гримово добро. Пусть живёт в его доме, пока не отработает. Так было при отцах, так и будет.

Толпа загудела — не против, а так, как гудят, когда всё решилось, как ждали. Грим погладил бороду.

Анна почувствовала, что у неё немеют пальцы в рукавицах, и не сразу поняла, что это от того, как сильно она сжимает повод.

Вигдис вышла вперёд.

— Вы рассудили по-здешнему, — сказала она старцам, спокойно и громко. — Так и быть. Но мы с Гримом оба северяне. А у нас спор между двумя, если один не согласен с судом, решает остров.

Двое старцев, говоривших по-северному, переглянулись. Асгейр поднял голову. Среди купцов кто-то присвистнул.

«Хольмганг», — поняла Анна. «Выход на остров». Это слово она знала из саг: в старину спорщики выходили биться на маленький островок посреди реки, чтобы никто не мог ни вмешаться, ни сбежать, отсюда и название. Потом островом стали называть просто место для поединка. В одной саге — кажется, о скальде, который всю жизнь любил чужую жену, — правила поединка были расписаны подробно. Анна тогда прочла их как сказку.

Грим мог отказаться. Анна видела, как он думает об этом, и видела, почему не откажется. Вокруг стояли северные купцы, с которыми он торговал всю жизнь. Кто отказывается выйти на остров, того называют нидингом — трусом, подлецом, человеком, с которым не садятся за один стол и не бьют по рукам. С таким именем с Гримом не стал бы торговать ни один северянин от Альдейгьи до Бирки.

— Я стар для острова, — сказал Грим. — За меня выйдет Торд.

Из толпы купцов шагнул вперёд рыжий детина лет тридцати, на голову выше всех вокруг, в кожаной рубахе, обшитой железными бляхами. Анна видела его на Гримовом дворе: он стерёг товар купцов, стоявших у Грима с осени, и за зиму ни разу не поднялся с лавки быстрее, чем было нужно. Сейчас он улыбался.

— А за тебя кто? — спросил Грим.

— Я, — сказала Вигдис.

По толпе прокатился смех. Торд засмеялся громче всех.

— Дай мне, — сказал Кетиль вполголоса.

— Нет. — Вигдис не повернула головы. — Ты будешь держать мне щит.

*

Правила объявил Асгейр, и Анна узнавала их одно за другим, как узнают полузабытую песню.

Плащ в пять локтей, с петлями по углам; в петли вбивают колья. Каждому бойцу — по три щита, щит держит перед ним другой человек. Первым бьёт тот, кого вызвали, потом другой, по очереди. Кто ступит за край плаща одной ногой — уступил. Обеими — бежал. Как только чья-то кровь упадёт на плащ, бой окончен, и раненый платит три марки серебра — выкуп за остров. А раз бьются за других, платят те, за кого бьются. И тот, чья кровь упала первой, проиграл и тяжбу.

Плащ расстелили на утоптанном снегу, у самой стены. Халльвард с двумя другими принёс из большого дома три щита — те, что висели там на стенах, круглые, из тонких досок, обтянутые кожей, с железной шишкой посередине. Кетиль взял первый. У Торда щиты держал его товарищ, такой же рыжий.

Вигдис сняла кафтан и отдала Анне. Под кафтаном была толстая стёганая рубаха. Меч она вынула из ножен и попробовала на весу, как пробуют, знакома ли рука.