Что земля взяла. Читающий камень

Он проверил ещё дважды, чтобы не показалось.

Не показалось.

Тогда он вышел, нашёл второй котёл — небольшой, литров на двенадцать, стоявший без дела, — приволок его, выгреб из костра половину углей, устроил вторую точку у дальнего края и поставил греть.

Он никому ничего не сказал, потому что не мог.

Женщина у дальнего края — та самая Сатра — посмотрела на него, потом на котёл, потом опять на него. Потом сунула руку в воду. Потом что-то громко сказала на всё помещение.

Егор ничего не разобрал, кроме интонации, а интонация была: ну наконец-то.

*

Потом катали.

Всю подстилку с семью слоями и водой скатали в тугой рулон вокруг длинной жерди, обвязали сыромятными ремнями вдоль и поперёк, к торцам привязали верёвки, и верёвки взяли за седло.

И этот рулон четыре часа таскали по земле.

Двое верхом, шагом, кругами по натоптанной площадке, туда и обратно, туда и обратно. Рулон катился, подпрыгивал на кочках, шипел. Раз в час его останавливали, развязывали, разворачивали, смотрели, поправляли, обливали горячим, сворачивали заново, но уже с другого конца — чтобы садилось ровно.

Егор ходил рядом с рулоном и поправлял его руками там, где его вело в сторону.

Это была тупая, тяжёлая, бесконечная работа, и он делал её четыре часа, и где-то на третьем часу обнаружил, что ему хорошо.

Он потом пытался понять почему и решил, что дело в двух вещах.

Во-первых, тут не нужен был язык. Работа сама говорила, что делать. Он впервые за два месяца перестал быть глухим.

Во-вторых, он делал это вместе.

Бабы, идущие вдоль рулона, тянули одну и ту же длинную фразу — не песню, а что-то вроде счёта, монотонное, в такт шагу лошади, с ударением на каждом четвёртом шаге. Егор не понимал ни слова. Но к третьему часу он поймал такт и стал подгадывать под него свои толчки, и это оказалось единственным способом не сдохнуть, и это же оказалось тем, что делало из десятка человек одну машину.

Он не пел. Он просто попадал.

К вечеру у него не сгибались пальцы.

Руки были в горячей воде и ланолине с рассвета, кожа на ладонях разбухла и полезла, и под ногтями всё саднило. Ему было сорок шесть, и это чувствовалось в пояснице, в коленях и в плечах отдельно и подробно.

Готовый войлок развернули уже в темноте, при огне.

Он вышел плотный, серо-бурый, толщиной в палец, длиной шагов в восемь, и его подняли на руки всей толпой и понесли, и все орали, и кто-то ткнул Егора в спину, чтобы шёл, и он пошёл и держал свой край.

Потом сели есть.

Котёл, черпак, деревянные блюда, кислое молоко, мясо на всех.

Егор сел с краю, потому что всегда садился с краю.

Сатра, разливавшая, дошла до него и, не глядя, ткнула ему в руки блюдо.

Вот и всё. Она не посмотрела, не кивнула, ничего не сказала. Она просто раздавала по кругу и на нём не остановилась.

Он взял и стал есть.

Кормили его каждый день. Здесь не морили голодом работающее тело — это было бы так же глупо, как не поить лошадь, которую завтра вьючить. Он подходил к котлу последним, ему доставалось со дна и меньше, чем остальным, и это было понятно и справедливо, и он на это не обижался.

Но за два с половиной месяца ему двенадцать раз давали еду в руки отдельно, помимо котла. Он помнил все двенадцать: с брезгливостью, с усмешкой, украдкой, через плечо, как собаке.

Ни разу — вот так.

Он ел и старался, чтобы никто не видел его лица, и, кажется, никому и не было надо.

*

Глава 8. Кость

Спаргап вывихнул плечо в конце января, и Егор оказался при этом, потому что таскал сено к загону.

Сена, к слову, было мало и оно было не сено, а какая-то жёсткая ветошь, накошенная серпами по логам, и её берегли для больных и для стельных, а остальной скот копытил из-под снега. Егор понял систему на второй неделе и удивился только тому, как здесь мало запасают. Потом перестал удивляться: чтобы косить на четыре тысячи голов, надо жить оседло, а если жить оседло, скот съест траву вокруг и сдохнет.

Спаргап в тот день объезжал двухлетка.

Он делал это в загоне, на плотном снегу, и делал хорошо — Егор понимал в лошадях мало, но видел, что человек знает своё дело и что конь его не боится, а злится, и что это разные вещи.

Верёвка была намотана у Спаргапа на левое предплечье в два оборота.

Егор увидел это и внутренне поморщился — так делать нельзя, это знает любой, кто хоть раз работал с вьючной скотиной, — и в ту же секунду двухлеток шарахнулся вбок от чего-то, чего никто не заметил, и рванул.

Спаргапа выдернуло, протащило шагов пять и швырнуло в жердину.

Он поднялся сам.

Он поднялся, отряхнулся, что-то сказал и попробовал согнуть руку, и вот тут стало видно, что дело плохо. Левая рука висела чуть отставленно от тела, слегка развёрнутая наружу, и он держал её правой, и сгибаться она не хотела.

Егор бросил охапку и пошёл к загону.

Он всё понял с десяти шагов. Плечо было пустое: там, где должна круглиться дельтовидная, был провал, а головка ушла вперёд и вниз, и её было видно бугром под ключицей.

Передний вывих. Классический, учебниковый, самый частый из всех.

Он видел такой дважды. Первый раз — в восемьдесят девятом, на Северном Урале, у маршрутного рабочего, и тогда вправлял врач с вертолёта через шесть часов. Второй раз — в девяносто седьмом, и тогда вправлял он сам, потому что вертолёта не было и не предвиделось, и он сделал это по книжке, которую в тот момент помнил хуже, чем сейчас.

Вокруг уже собрались.

Спаргапа усадили на седло, положенное в снег, и стянули с него кафтан, и когда стянули, все замолчали, потому что вид у плеча был отчётливо неправильный.

Пришёл Гнур.

Егор к тому времени понимал про Гнура немного, но главное: этот человек лечил. Не он один — бабы знали травы и умели вправлять кости не хуже, — но когда дело касалось того, что случилось не по правилам, звали его.