Что земля взяла. Читающий камень

— Всё, всё. Держим. Держим, слышишь. Смотри на меня. Ты смотри на меня, я говорю. Всё.

Парень смотрел на него. У него уже начинали белеть губы.

Вокруг стояли и молчали.

*

Он умер через два с половиной часа, внизу, когда его спустили.

Не от ноги. Егор понял это ещё в первый час, когда ощупал живот и живот был твёрдый как доска. Селезёнка или печень. Внутрь.

Он ничего не мог с этим сделать. Ни здесь, ни в Барнауле в две тысячи третьем — там, может, и смогли бы, но здесь у него не было даже воды промыть руки.

Он сидел рядом до конца и держал ремень закрученным, потому что отпустить было ещё хуже, чем держать.

Когда всё кончилось, кто-то отвёл его руки и разжал их — они не разжимались сами.

Он встал и отошёл на несколько шагов, и его вырвало.

Потом он сел на камень и стал смотреть перед собой.

Уже стемнело. Внизу горели костры — много, десятки, потому что весь этот народ спустился и встал на ночь у реки, и река здесь шумела иначе, чем наверху: ниже, гуще, сытнее.

И воздух был тёплый.

Вот в чём было дело — воздух был тёплый. Впервые за пять суток он сидел вечером и не мёрз. Пахло сырой землёй, тополем и водой. Где-то стрекотало насекомое. Наверху не стрекотал никто.

Егор Дмитриевич Шадрин, сорока шести лет, геолог, сидел на камне в тёплой темноте, весь в чужой крови, и плакал — беззвучно и без всякого выражения на лице, как плачут от усталости, и он сам не мог бы сказать, из-за чего.

Потом кто-то подошёл и остановился рядом.

Он поднял голову.

Это была та женщина. Плотная, в высокой шапке, с вертикальными складками у рта. Она стояла и смотрела на него сверху вниз, и в руке у неё был деревянный ковш.

Она постояла ещё немного и протянула ковш.

Егор взял.

В ковше было что-то белое, кислое и холодное, и он выпил всё, до дна, в три глотка, и это оказалось лучшим, что он пил в своей жизни.

Женщина забрала ковш.

Потом она сказала — медленно, отчётливо, глядя ему в лицо и показав пальцем себе в грудь:

— Ама́га.

Егор поднял руку, тронул себя и сказал:

— Егор.

Она подумала. Повторила про себя, шевельнув губами. Кивнула.

— Йагор, — сказала она.

И ушла.

*

Глава 5. Слова, которые повторяют

Языка ему никто не давал.

Это была первая и главная трудность, и Егор понял её не сразу. Он почему-то ждал, что кто-нибудь начнёт учить: показывать на предметы и называть, как делают в кино. Никто не начал. Их триста человек, у них зимовка на носу, и им не было ни малейшего дела до того, понимает он или нет. От него требовалось приносить воду, таскать кизяк и не мешаться. Для этого хватало тычка.

Так что язык пришлось воровать.

Он начал это на четвёртый день внизу и делал потом полтора года, и всю дорогу — теми же приёмами, какими двадцать три года описывал породу: смотри, записывай, не додумывай, повторяй наблюдение.

Пикетажка стала двумя вещами сразу: словарём и календарём.

Календарь он завёл раньше словаря, ещё наверху, до спуска, — потому что это сидело в нём глубже. Двадцать три года он ставил дату на каждой странице. Полевик, не поставивший дату, — не полевик, а турист.

Он написал на чистой странице «27.09» и обвёл. Потом «28.09». Потом «29.09». И дальше ставил каждый вечер, пока была видимость, а если не было — утром, по памяти.

Он отлично понимал, что это ничего не значит. Сентябрь, октябрь, ноябрь — слова из другого мира, и здесь они не соответствуют ничему. Здесь нет ни сентября, ни года, от которого его отсчитывать. Здесь есть зима, которую переживают, и лето, в которое поднимаются наверх.

Он всё равно ставил дату каждый день и знал за собой, что бросить не сможет.

К декабрю набралось семьдесят с лишним отметок, и примерно тогда же он начал бояться другого.

Он был без сознания в дыре. Сколько? Он считал, что двое суток, потому что так ему казалось. Он мог ошибиться на сутки в любую сторону, и проверить это было нельзя ни завтра, ни через год, ни когда-нибудь вообще.

Значит, его календарь был кривой с первой страницы. И насколько кривой — он не узнает.

Он всё равно ставил.

Словарь пошёл следом. Он писал русскими буквами, как слышал, и рядом — обстоятельства.

ку — идёт часто в вопросе. «Ку барти». Возм. «куда» или «кто».

ап — вода?? Говорят у реки и когда наливают. Проверить.

ап — вода. Подтв. 3 раза.

Первое настоящее слово он взял на второй неделе, и это была вода. Мальчишка Октам — тот самый, что кинул ему мясо на кости, — тащил бурдюк, споткнулся, и оттуда плеснуло, и он сказал что-то с досадой, и в этом было «ап». Егор потом трижды проверил: у реки, у котла, когда мыли руки. Сходилось.

К концу третьей недели у него было девять слов. К концу шестой — тридцать одно.

Дети были ключом. Это он тоже понял не сразу.

Взрослый, когда ты тычешь пальцем и мычишь, раздражается и уходит. Ребёнку смешно. Ребёнок повторит десять раз, потому что взрослый дурак — это лучшее развлечение, какое может случиться на зимовке.

Октам приходил почти каждый день. Он садился на корточки в двух шагах, как в первый раз, и ждал представления.

Егор показывал на огонь.

— А́тар, — говорил Октам.

— Атар.

— А́тар. — С нажимом на первый слог, потому что Егор всё время съезжал на второй.

— Атар.

Октам кивал и показывал на что-нибудь ещё, и всё начиналось заново.

Отдельная мука была с камнем.

Егор показал на камень и получил слово. Записал. Потом показал на другой камень и получил другое слово. Он решил, что не расслышал, показал ещё раз — и получил третье.

Он потратил на это два вечера и в конце концов разложил перед Октамом семь штук: галечник, известняк, кусок сланца, обломок кварцевой жилы, окатыш из русла, плитку с террасы и кусок железистой корки.

Мальчишка назвал шесть разных слов. Два из семи он объединил.

Егор сидел над своей пикетажкой и тихо смеялся, потому что это было хорошо и очень зло. У них шесть слов там, где у него одно. Они различают камень по тому, на что он годится: этот на очаг, этот колется, из этого не сделаешь ничего. А он, единственный человек на этом континенте, который знает, что кварц — это кремнезём, а корка — гидроксид железа, и почему одно твёрже другого, — он не может сказать вслух «камень», потому что не понимает, какой именно они имеют в виду.

Не «камень». У них нет «камня». Есть шесть разных вещей. Я не слышу разницы, а они не слышат моей.

Синтаксис он тоже начал понимать раньше, чем словарь.

Фразы у них были короткие и предметные. Всё, что можно показать, называлось. Всё, что нельзя, — не называлось никак. Он полгода не мог найти у них слова «может быть» и в конце концов решил, что его нет, а есть три разных способа сказать «не знаю», и они означают разное: не знаю и мне всё равно; не знаю и это плохо; не знаю, потому что нельзя знать.

Ещё была странность с временем. Про завтра они говорили тем же способом, что про послезавтра и про весну, — «потом». Зато про снег у них было столько слов, что он бросил считать на одиннадцатом.

И была одна вещь, которую он слышал каждый день, много раз, и не мог поймать.

анар

Он слышал это про себя. Он был в этом уверен: когда говорили «анар», кто-нибудь оборачивался в его сторону, или его пинали, или ему что-то совали. Он записал двадцать восемь случаев с обстоятельствами и ни разу не поймал контекста, который бы объяснил.

Сначала он думал — это «эй». Потом — что это «чужой». Потом решил, что это, может быть, просто его имя, которое ему дали, потому что своё он выговорил один раз, ночью, у реки, и услышала его одна Амага.

В середине ноября он не выдержал и спросил напрямую.

Октам сидел на корточках, ковырял землю палкой и ждал.

Егор ткнул себя в грудь.

— Анар?

Мальчишка поднял голову. Кивнул. Он кивнул сразу, без раздумья, как кивают на очевидное.

Егор ткнул себя ещё раз.

— Йагор.

Октам смотрел на него.

— Йагор, — повторил Егор и постучал себя по груди, медленно, чтобы дошло. — Йагор.

Мальчишка помотал головой.

Не так, как мотают, когда не расслышали. Он помотал головой быстро и слегка испуганно, как мотают, когда взрослый говорит что-то, за что попадёт.

— Анар, — сказал он.

И для верности показал пальцем — на Егора, потом опять на него, потом ещё раз, и повторил твёрдо, как поправляют:

— Анар.

Потом встал и ушёл, и в этот день больше не приходил.

Егор сидел на корточках у стены жилища, там, где кончался ветер, и держал раскрытую пикетажку.

Он ничего не записал.

Он ещё не знал, что это слово значит, и узнает не скоро. Но он теперь знал главное: это не «эй» и не «чужой». Это то, что стоит вместо его имени. Ему не отказали в имени — ему просто выдали другое, и оно уже было, и его никто не выбирал.

Он закрыл пикетажку и убрал за пазуху.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо.

*

Глава 6. Чей рот

Зимовка стояла в узком месте долины, где река делала петлю и борта прикрывали от верхового ветра.

Жилища здесь были другие — не разборные. Их вкапывали. Ставили сруб в четыре-пять венцов из лиственничного кругляка, обваливали снаружи землёй и навозом до самой крыши, а крышу набирали жердями и крыли войлоком в два слоя. Внутрь вёл наклонный лаз, и в лазе всегда было темно и тепло.

Егор посчитал: двадцать шесть таких на всю зимовку. И ещё в стороне, ближе к скалам, стояли три землянки поменьше, куда селили тех, кому не было места.

Его сунули в такую.

Он поначалу решил, что это плохо, и только к декабрю понял, что ему повезло: в землянке было четверо, и это были четверо, которых никто не считал.

Старик по имени Дадак с гнилым коленом. Немой парень, работавший при табуне, — его называли словом, которое Егор перевёл как «тихий». Женщина без возраста, которая пряла, ела и молчала, и он так и не узнал, откуда она взялась. И он.

Дадак был лучшим, что случилось с Егором за ту зиму. Старик не мог ходить и потому был рад любому, кто рядом. Он говорил не переставая, ни к кому не обращаясь, и Егор слушал его вечерами, лёжа, и вылавливал слова, как ловят рыбу в мутной воде: одну на сотню взмахов.

И вот тогда же, в первые недели зимовки, Егор столкнулся с вещью, к которой оказался совершенно не готов, хотя, казалось бы, должен был.

Здесь не было приватности. Совсем. Никакой.

Он двенадцать лет прожил один в двухкомнатной на Павловском тракте и последние годы даже радовался этому. В поле бывало тесно, но поле кончалось в октябре.

А здесь в большое жилище набивалось по десять-двенадцать человек: старики, женатые сыновья с жёнами, дети, чей-нибудь приблудный племянник. Один очаг, один воздух, одна темнота. Между лежанками — вытянутая рука.

За два месяца Егор узнал о людях этой зимовки то, чего не знал про собственную жену за девять лет брака. Кто беременна и с какого месяца. У кого не выходит и кто из-за этого злится. Кто плачет ночами, а утром выходит с обычным лицом. Кто с кем и как часто.

Он узнал это не потому, что подслушивал. Он узнал, потому что это происходило в трёх шагах, при двенадцати свидетелях, каждую ночь.

Поражало его не само это. Поражало, что никто не понижал голоса.

Он долго не мог понять почему, а потом до него дошло: понижают голос, когда есть вариант, что не услышат. Здесь такого варианта не существовало никогда и ни у кого. Стыдиться того, что слышат все, всю жизнь, с рождения, — это как стыдиться дыхания. Не то чтобы они были бесстыжие. У них просто не было органа, которым стыдятся этого, потому что ему не на чем было вырасти.

Егор помнил, как в первую неделю лежал, зажмурившись, и делал вид, что спит.

К декабрю он перестал делать вид. К февралю он уже сам не понижал голоса.

*

Разговор про него случился в конце ноября.

Он не был тайным. Никому в голову не пришло его прятать — Егор стоял тут же, в двадцати шагах, с двумя бурдюками, и его никто не отослал, потому что бурдюки надо было донести.

Стояли у большого жилища, на утоптанном снегу, впятером.

Аргот — старший, тот седой, что сидел верхом и не спешился в первый день. Спаргап — кривоногий, который забрал молоток. Скил — губатый, тот, что делал ребром ладони поперёк горла. Гнур. И Амага.

Егор к тому дню держал в голове около сорока слов, и этого не хватало ни на что, кроме одного: он понимал, о чём речь. Не что говорят — о чём. Разница огромная и мучительная.

Речь шла о еде и о нём.

Он слышал «анар». Он слышал слово, которое значило «зима», — его он выучил рано. Он слышал слово «мало», потому что его говорили при нём ежедневно и по любому поводу. И он слышал, как Скил дважды повторил короткое слово, после которого все замолкали на полсекунды.

Скил говорил быстро и убеждённо, и один раз показал рукой в сторону скал — туда, где долина сужалась и куда, как Егор потом узнал, оттаскивали палых овец.

Спаргап отвечал длинно. Он говорил про железо — это Егор понял, потому что дважды прозвучало слово, которым называли нож, и потому что Спаргап при этом положил руку на пояс, где теперь висел геологический молоток на сыромятной петле. Он таскал его с собой уже два месяца и, судя по всему, не собирался расставаться.

Егор понял ход Спаргапа целиком, хотя не разобрал слов. Ход был такой: где одно такое железо, там есть и другое. Где другое, там люди, которые его делают. А это либо беда, либо выгода, и пока не знаешь, какая, — держи находку при себе.

Аргот молчал.

Гнур сказал немного. Он вообще говорил мало, и Егор всякий раз внутренне подбирался, когда тот открывал рот, потому что после его слов разговор менял направление.

Гнур сказал что-то, в чём было слово «гора» и слово, которое Егор пока не знал, и махнул рукой вниз, коротко и резко, — жест, который Егор про себя перевёл как «тряхнуло».

Все примолкли.

Потом Скил сказал ещё что-то — уже без напора, скорее для порядка.

И тогда заговорила Амага.

Она говорила недолго — фраз пять. И Егор, к своему изумлению, поймал две вещи. Он поймал слово «вода», потому что это было его первое слово и он знал его лучше всех. И он поймал «мало», потому что это слово он слышал по сорок раз на дню.

Носит воду. Ест мало.

Вот и весь довод.

Аргот что-то буркнул и пошёл к себе. Скил сплюнул. Спаргап поправил на поясе молоток и тоже ушёл.

Всё.

Егор простоял с бурдюками ещё, наверное, полминуты, и до него медленно доходило, что он только что выжил и что это заняло меньше времени, чем занял бы спор о том, чья очередь идти за кизяком.

Никто не оценил его. Никто не пожалел. Просто на морозе неудобно долго стоять и спорить, а женщина, у которой много работы, сказала, что ей нужны руки.

Он потащил бурдюки в лаз.

Внутри Дадак спросил его о чём-то. Егор не понял и сказал единственное, что говорил всегда:

— Не понимаю.

Старик засмеялся, проговорил что-то длинное — Егор выхватил из этого только «анар» — и махнул рукой.

*

С того дня он числился при Амаге.

Это не объявляли и не оформляли — просто с утра его стали посылать не абы кто, а она, и это меняло очень многое. Он перестал быть ничьим. У ничьего можно отобрать еду, ничьего можно пнуть, ничьего можно отправить работать дважды. У Амаги — уже нельзя, потому что тогда придётся объясняться с Амагой.

Он понял это не через слова, а по спине: перестал ждать удара, проходя мимо чужих.

*

В начале декабря выдался день, каких на Чулышмане бывает немного: тихий, без ветра, с той плотной синевой в небе, которая случается только на морозе и только когда ни облака.

Егора послали наверх, к скалам, за кизяком, и он поднялся по осыпи метров на полтораста и там остановился, потому что снизу этого не было видно, а отсюда стало.

Долина лежала под ним от края до края.

Он смотрел на неё, наверное, минут двадцать, и первые десять смотрел как геолог, а вторые десять просто смотрел.

Как геолог он видел трог. Классический ледниковый трог, корытом, с плоским днищем и крутыми бортами, и на бортах, метрах в трёхстах над рекой, отчётливо читались плечи — та высота, до которой стоял лёд. Боковые долины висели. Они кончались высоко над главной, обрывом, и из каждой падала вода, и сейчас, в декабре, вода эта стояла жёлто-белыми буграми наледи, приросшими к скале. Главную долину выпахал ледник, и он был большой и шёл долго, а боковые ручьи за ним не поспели и так и остались висеть.

Он знал, куда всё это уходит. Река шла на север и кончалась в Телецком, а Телецкое — это тектонический шов, разлом, и вода в нём стоит на глубине трёхсот метров.

Он знал, как всё это называется. Чулышман. Башкаус, который впадает ниже. Улаганское плато наверху, откуда они спустились. Кату-Ярык — та самая стена, по которой они шли пять часов. Учар на Чульче, куда он однажды не дошёл в девяносто девятом.

А как второй раз посмотрел — увидел другое.

Борта были не серые, а разноцветные, потому что солнце шло низко и брало склон сбоку: рыжее там, где лиственничник, тёмное там, где кедрач, серо-сиреневое на голых курумниках. Река внизу не замёрзла целиком, шла чёрной полосой между белыми забереги, и над полыньями стоял пар. По днищу, вдоль воды, тянулись тополя и тальник, все белые от инея, и они держали иней с самого утра, потому что не было ветра. Дымы над зимовкой стояли ровно, все двадцать шесть, и не гнулись.

Было красиво так, что у него защипало в носу, и он на всякий случай списал это на мороз.

Вечером он достал пикетажку и стал рисовать карту.

Он рисовал её три вечера, при огне, огрызком карандаша, и делал это тщательно, как делал бы схему участка: река, притоки, стрелки течения, отметки, где стена, где брод, где сужение. Подписал всё, что знал: Чулышман, Башкаус, Кату-Ярык, плато, озеро на севере.

Потом он показал рисунок Октаму.

Мальчишка вертел бересту так и сяк, и Егор сообразил, что вида сверху тот не понимает, потому что никогда не видел ничего сверху, кроме как с горы, а с горы вид другой. Тогда Егор развернул лист и стал показывать: вот мы, вот сюда мы шли, вот стена, вот сверху.

И Октам понял.

Он ткнул пальцем в реку и сказал слово.

Егор переспросил. Мальчишка повторил.

Слово было короткое и не имело с «Чулышманом» ничего общего.

Егор записал его рядом.

Потом ткнул в стену — и получил другое слово. Ткнул в плато наверху — третье. Ткнул в северный край листа, где озеро, и мальчишка помотал головой: то ли не знал, то ли не был там.

Егор сидел над своей картой и понимал, что теперь у него их две. Одна нарисована и подписана словами, которых в этих горах ещё не придумали и придумают неизвестно когда. Вторая живёт в голове у восьмилетнего пацана и звучит вслух каждый день.

И вторая — настоящая.

Он ещё долго ловил себя на том, что думает «Чулышман», и не мог бросить, как не мог бросить календарь.

*

И примерно тогда же он впервые за всё время сел вечером и стал считать по-настоящему.

Он взял пикетажку и попробовал прикинуть баланс зимовки — как считал бы запасы на партию. Он не знал точных чисел, но порядок он видел глазами.

Триста с лишним человек. Овец — считал по загонам, вышло тысячи три с половиной, может четыре. Лошадей — сотен пять, но лошади зимой не еда, лошади зимой ценность, их бьют последними. Коров мало.

Забили осенью — он видел сколько — и мясо теперь висело мороженое и лежало в ямах.

Он попытался разделить одно на другое и остановился.

Цифры выходили нехорошие. Даже при его грубой прикидке, даже если ошибиться вдвое в лучшую сторону, до апреля не хватало.

Он сидел с карандашом в тёплой темноте и слушал, как в трёх шагах сопит Дадак, и очень отчётливо понимал, что весной кого-то будет меньше, и что арифметика тут ни при чём, — арифметику эти люди знают лучше него, они на ней живут четыреста лет. Вопрос был не в том, хватит или нет. Вопрос был в том, кому.

Он закрыл пикетажку.

Носит воду. Ест мало, — вот и всё, что стояло между ним и той стороной вопроса.

Мало — это надо было держать. Мало — это надо было заслужить.

*

Глава 7. Шерсть

Войлок валяли в начале декабря, в оттепель, и это был первый день, когда Егор оказался внутри работы, а не сбоку от неё.

Он потом часто про этот день вспоминал и думал, что если бы его спросили, когда он перестал быть просто ртом, он назвал бы не золото и не кузню. Он назвал бы шерсть.

Начали затемно.

Шерсть лежала с лета в мешках из сыромятины — грязная, свалявшаяся, жирная от ланолина, и когда мешки развязали, от них пошёл такой густой овечий дух, что Егор закашлялся, а бабы засмеялись.

Сначала её били.

Клали слоем на растянутую сеть из сухожильных струн и лупили двумя гибкими прутьями, попеременно, в два счёта. Шерсть подпрыгивала, расходилась, из неё летела труха, репей, катышки навоза и пыль, и через полчаса в помещении стоял туман.

Егор взял прутья и через десять минут понял, что делает не то. Он бил сильно и вразнобой. Женщина рядом — её звали Сатра, и она была раза в полтора старше и вдвое легче его — била вдвое чаще и втрое слабее, и у неё шерсть шла ровно, а у него сбивалась в комок.

Он остановился и стал смотреть.

Потом попробовал повторить не силу, а ритм.

Через час у него получалось.

Потом раскладывали.

Это была самая тонкая часть, и к ней его не подпустили. На старую войлочную подстилку, расстеленную во всю длину, женщины укладывали взбитую шерсть слоями — сначала вдоль, потом поперёк, потом опять вдоль. Каждый слой тонкий, почти прозрачный, и его выравнивали ладонями, и любая проплешина означала, что в готовом войлоке будет дырка.

Слоёв было семь.

Егору дали лить воду.

Воду грели в котле на костре снаружи и носили деревянными ведёрками, и лили не абы как, а горстью, разбрызгивая по слою равномерно, и вода должна была быть горячая — не тёплая, а горячая, такая, что руку держать нельзя.

К третьему ведру он заметил.

Котёл стоял у входа. От котла до дальнего конца подстилки было шагов двенадцать. Пока он доходил, вода в ведёрке остывала настолько, что дальний конец мочили, по сути, тёплой, и женщины там ворчали и мяли шерсть дольше.

Он проверил ещё дважды, чтобы не показалось.

Не показалось.

Тогда он вышел, нашёл второй котёл — небольшой, литров на двенадцать, стоявший без дела, — приволок его, выгреб из костра половину углей, устроил вторую точку у дальнего края и поставил греть.

Он никому ничего не сказал, потому что не мог.

Женщина у дальнего края — та самая Сатра — посмотрела на него, потом на котёл, потом опять на него. Потом сунула руку в воду. Потом что-то громко сказала на всё помещение.

Егор ничего не разобрал, кроме интонации, а интонация была: ну наконец-то.

*

Потом катали.

Всю подстилку с семью слоями и водой скатали в тугой рулон вокруг длинной жерди, обвязали сыромятными ремнями вдоль и поперёк, к торцам привязали верёвки, и верёвки взяли за седло.

И этот рулон четыре часа таскали по земле.

Двое верхом, шагом, кругами по натоптанной площадке, туда и обратно, туда и обратно. Рулон катился, подпрыгивал на кочках, шипел. Раз в час его останавливали, развязывали, разворачивали, смотрели, поправляли, обливали горячим, сворачивали заново, но уже с другого конца — чтобы садилось ровно.