ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА - Историко-философский роман

— Ты говоришь от имени всего города?

— Я говорю от имени тех, кто уполномочил меня встретить тебя. Но я не могу утверждать, что каждый житель радуется твоему приближению.

Александр внимательно посмотрел на сатрапа.

— Хорошо, что ты понимаешь разницу между городом и его правителями. Я не требую от жителей радости. Мне достаточно, чтобы они не боялись за свою жизнь и могли продолжать работать.

Он повернулся к военачальникам.

— Воины войдут в город организованно. Никакого грабежа. Не трогать дома, лавки и храмы. За нарушение приказа последует наказание, независимо от звания и прежних заслуг.

Парменион наклонил голову, принимая распоряжение.

Ворота Вавилона открылись.

Македоняне вошли в город под взглядами тысяч людей. Одни приветствовали победителей, другие стояли молча, третьи наблюдали из окон и с крыш. На улицах пахло свежим хлебом, пряностями, горячим маслом и пылью. Торговцы не спешили возвращаться к своим прилавкам, дети держались возле матерей, а пожилые люди смотрели на чужеземных воинов с тем особенным выражением, которое бывает у тех, кто уже пережил слишком много смен власти.

Александр ехал впереди, стараясь не смотреть только на величественные здания. Его внимание привлекали лица. Он видел старуху, которая прижимала к груди корзину с хлебом, ремесленника, поспешно закрывавшего дверь мастерской, и молодую женщину с ребёнком на руках. Все они ждали, что принесёт им новый царь.

У одного из храмовых дворов его встретил пожилой писец. На поясе мужчины висела небольшая сумка с глиняными табличками, а пальцы были испачканы глиной.

— Государь, — сказал он через переводчика, — я служу при храме Мардука. Меня зовут Набу-аххе. Я храню записи о пожертвованиях, земле, зерне и людях, которые служили этому святилищу.

— И что ты хочешь от меня?

— Чтобы храм остался храмом, а не стал казармой. Чтобы наши обряды не запрещали и чтобы писцы могли продолжать работу.

— Вы будете молиться своим богам, — ответил Александр. — Я не пришёл менять ваши молитвы на македонские.

Писец немного помедлил.

— Многие завоеватели говорили, что пришли сохранить порядок. Но после них оставались разрушенные святилища и новые налоги.

— Значит, тебе есть с чем сравнивать.

— К сожалению, государь.

Александр спешился и прошёл во внутренний двор. Там стояли служители храма. Один из них держал небольшую лампу, другой раскладывал на столе предметы для обряда. Старший жрец объяснил через переводчика, что Вавилонский храм Мардука пережил времена возвышения и упадка, что его судьба была связана с судьбой всего города.

Александр выслушал его и приказал выделить средства на необходимые восстановительные работы. Он понимал, что этим укрепляет собственную власть, но не считал одно другим исключающим. Иногда уважение к чужой вере было не только знаком доброй воли, но и единственным способом не превратить огромную страну в бесконечное поле восстаний.

Вечером Александр остановился в царском дворце. Из его покоев открывался вид на часть города. Вдали виднелись ступени огромного храмового сооружения, а за крышами домов тянулись зелёные полосы садов. Ему рассказывали о необыкновенных садах Вавилона, о деревьях, которые будто бы росли высоко над землёй, но он пока не знал, какие из этих рассказов были правдой, а какие — украшением древней памяти.

Гефестион вошёл без приглашения. За долгие годы их дружбы он давно перестал нуждаться в особых церемониях.

— Ты доволен сегодняшним днём? — спросил он.

— Я доволен тем, что город не пришлось брать штурмом.

— И тем, что Мазей согласился служить тебе?

— Пока я не знаю, чему он служит больше: мне, Вавилону или собственной безопасности.

— А это так важно?

Александр подошёл к окну.

— Если человек служит только тому, кто сегодня сильнее, завтра он может перейти к тому, кто окажется сильнее меня. Если же он действительно хочет сохранить свою страну и её жизнь, с ним можно работать.

— Ты намерен оставить его сатрапом?

— Пока да. Он знает эту землю, её людей, её законы и обычаи. Я не собираюсь заменять каждого местного правителя македонянином только потому, что мы победили в сражении.

Гефестион некоторое время молчал, затем спросил:

— Ты веришь, что они примут тебя?

— Не знаю. Сегодня они открыли ворота. Но ворота — это ещё не доверие.

— А как его завоевать?

Александр повернулся к другу.

— Возможно, впервые в жизни я начинаю понимать, что доверие нельзя завоевать так, как завоёвывают крепость. Его можно только заслужить, день за днём, поступками, которые люди увидят и запомнят.

В этот момент вошёл гонец. Он принёс сообщение о движении Дария к восточным областям. Персидский царь не был пленён и не отказался от борьбы. Его сторонники ещё располагали силами, а впереди лежали новые земли, где Александр пока не имел ни надёжных союзников, ни прочной власти.

— Значит, война продолжается, — сказал Гефестион.

— Да. Но теперь нам предстоит не только побеждать армию Дария. Нам предстоит научиться управлять тем, что осталось от его державы.

Ночью город постепенно затих. Вавилон продолжал жить своей древней жизнью: где-то закрывали лавки, где-то матери укладывали детей, в храмовых дворах служители готовили утренние обряды, а писцы при свете ламп завершали записи на глиняных табличках. В одном из домов Бел-этер рассказывал сыну, что видел нового царя совсем близко и что тот ответил ему без гнева. Мальчик спросил, станет ли теперь всё иначе. Отец не знал, что сказать, и только поправил одеяло на его плечах. А далеко оттуда Александр ещё долго стоял у окна, глядя на огни города, который достался ему без решающего штурма, но отнюдь не стал от этого его собственностью: он впервые особенно ясно почувствовал, что стены можно получить в один день, тогда как право называться правителем этой земли придётся подтверждать каждый день, пока в её домах продолжают жить люди.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ЗОЛОТО ВАВИЛОНА

Вавилон постепенно привыкал к присутствию македонской армии. Первые дни после вступления Александра в город прошли в напряжённом ожидании: жители присматривались к новым властителям, торговцы осторожно открывали лавки, храмовые служители проверяли, не нарушены ли привычные порядки, а чиновники старались понять, какие распоряжения последуют от царя. Но жизнь, привыкшая переживать смену династий и падение держав, понемногу возвращалась в привычное русло.

Александр всё чаще покидал дворец и отправлялся осматривать город. Его интересовали не только укрепления и сокровищницы, но и то, как устроена повседневная жизнь огромной столицы. Он расспрашивал о каналах, по которым вода поступала к полям, о торговых путях, о ремесленных кварталах, о зерновых хранилищах. Его сопровождали Гефестион, несколько военачальников, переводчики и местные чиновники.

Однажды они остановились возле мастерской, где несколько мужчин обжигали кирпичи. Старший мастер, узнав царя, вытер руки о передник и вышел навстречу.

— Ты давно работаешь здесь? — спросил Александр.

— С юности, государь. Мой отец тоже занимался кирпичом, а до него — дед.

— Значит, твоя семья строила Вавилон задолго до моего прихода.

— Некоторые стены, которые ты видел, сложены из кирпича, изготовленного моими предками. Но я не могу сказать, что строил город. Я только продолжал их работу.

Александр взял с края площадки небольшой кирпич. На нём сохранились следы пальцев мастера.

— А что останется от твоей работы?

— Если кирпич окажется хорошим, он переживёт меня. Если плохим — рассыплется раньше, чем я успею состариться.

— И ты всегда знаешь, каким он получится?

Мастер усмехнулся.

— Если бы знал, государь, мне не пришлось бы каждый день проверять печь.

Гефестион улыбнулся, но Александр продолжал рассматривать кирпич.

— Значит, даже тот, кто создаёт прочную вещь, не всегда может знать, сколько она прослужит.

— Так устроена работа, государь. Мы делаем всё, что можем, а дальше многое зависит от времени, воды и тех, кто придёт после нас.

Александр вернул кирпич на место и распорядился, чтобы мастерской своевременно доставляли необходимые материалы. Он не хотел, чтобы работы в городе останавливались из-за произвола чиновников или требований военных.

По дороге обратно они увидели небольшое скопление людей возле торговой площади. Несколько солдат спорили с владельцем лавки. Один из них держал свёрток ткани, а торговец пытался объяснить, что товар ещё не оплачен.

— Что происходит? — спросил Александр.

Солдат вытянулся.

— Государь, мы хотели купить ткань, но этот человек требует слишком много.

— Ты заплатил ему?

— Нет. Я собирался договориться.

Александр повернулся к торговцу.

— Ты назвал цену?

— Да, государь. Он не согласился.

— Тогда почему товар у него в руках?

Воин опустил глаза.

— Я думал, что могу взять его сейчас, а расчёт произвести позднее.

— Ты думал, что победа при Гавгамелах дала тебе право распоряжаться чужим имуществом?

Солдат молчал.

— Верни ткань. И заплати за неё, если действительно хочешь купить. Если у тебя нет денег, значит, ты не покупатель.

Солдат нехотя положил свёрток на прилавок. Александр приказал записать его имя и передать дело командиру подразделения.

— Государь, — осторожно произнёс торговец, — я не хочу, чтобы его наказали слишком сурово.

— Почему?

— Он молодой. Может быть, впервые оказался в большом городе и решил, что здесь всё принадлежит победителям.

Александр посмотрел на воина.

— А ты понял, что это не так?

— Понял, государь.

— Запомни сегодняшний день. Если ты не научишься отличать добычу от чужого труда, то однажды кто-нибудь поступит так же с тем, что принадлежит тебе.

Когда они отошли от площади, Гефестион заметил:

— Ты всё чаще занимаешься мелочами.

— Для человека, у которого отняли последнюю ткань, это не мелочь.

— Но у тебя огромная армия, впереди ещё походы, а ты разбираешь спор из-за одного свёртка.

— Именно потому, что у меня огромная армия, я должен помнить о таких вещах. Один солдат может отнять ткань у торговца, другой — зерно у земледельца, третий — дом у семьи. А потом мы удивляемся, почему нас ненавидят в городах, которые сами же обещали защищать.

Гефестион не ответил. Он понимал, что Александр не просто хотел сохранить порядок. Ему было важно доказать самому себе, что власть может быть не только правом требовать, но и обязанностью ограничивать тех, кто находится под твоим командованием.

Однако за внешним спокойствием города скрывалась другая сторона победы. Вавилонская казна была огромна. Золото, серебро, драгоценные изделия, запасы и ценности, собиравшиеся поколениями правителей, теперь переходили в руки Александра. Слухи о богатствах столицы быстро разошлись среди македонских воинов. Люди, прошедшие через пустыни и сражения, надеялись наконец получить награду за долгие годы похода.

В один из вечеров Парменион пришёл к Александру с докладом о распределении добычи.

— Воины ждут вознаграждения, — сказал он. — Они заслужили его. Некоторые служат тебе с самого начала похода. Они оставили дома, семьи, имущество и уже не раз смотрели смерти в лицо.

— Я не собираюсь лишать их награды.

— Тогда необходимо решить, сколько получит каждый. Кроме того, часть средств следует направить на содержание армии, ремонт вооружения и снабжение.

Александр прошёлся по комнате.

— Сколько из этого золота принадлежит мне лично?

Парменион посмотрел на него с некоторым удивлением.

— По праву победителя казна находится в твоём распоряжении.

— Я спросил не об этом.

— Тогда я не знаю, как ответить.

Александр остановился возле стола, на котором лежали списки имущества.

— Эти богатства собирали цари Вавилона, их чиновники, торговцы и жители страны. Часть была получена торговлей, часть — налогами, часть — военными походами. Теперь всё это оказалось здесь, потому что мы победили. Но если я назову всё своим, что останется от самого смысла победы?

— Ты завоевал эту державу, Александр. Ты имеешь право распоряжаться её казной.

— Право распоряжаться — не значит право бездумно растратить.

Парменион сложил руки за спиной.

— Ты хочешь сохранить всё золото?

— Нет. Я хочу, чтобы оно послужило делу. Армия должна получить заслуженное вознаграждение. Города должны содержать дороги и каналы. Храмы и общественные здания нуждаются в ремонте. Нам предстоит продолжать поход, и мы не можем оставлять за собой разорённые земли.

— Значит, ты уже решил.

— Я решил, что казна должна работать, а не просто лежать под охраной.

Парменион поклонился и вышел.

Позднее к Александру пришёл Набу-аххе, храмовый писец, с которым царь познакомился в первые дни пребывания в городе. Он принёс несколько табличек с записями о храмовых владениях и пожертвованиях.

— Я слышал, государь, что ты собираешься изменить порядок управления казной.

— Я собираюсь разобраться в том, как она устроена.

— Тогда тебе следует знать: богатство Вавилона не находится только в сокровищницах. Оно в каналах, которые питают поля, в мастерских, где работают тысячи людей, в торговле, которая связывает город с дальними странами.

— Ты хочешь сказать, что золото не главное богатство города?

— Я хочу сказать, что золото можно пересчитать, а жизнь города нельзя выразить одной цифрой.

Александр внимательно посмотрел на писца.

— Ты говоришь так, будто я собираюсь опустошить Вавилон.

— Я не знаю твоих намерений, государь. Я знаю только то, что видел прежде. Цари приходят и уходят, а люди продолжают сеять зерно, строить дома и растить детей. Если новый царь сохранит эту жизнь, его имя будут произносить иначе, чем имя завоевателя, который оставил после себя только пустые хранилища.

Александр долго не отвечал. В словах старого писца не было ни лести, ни страха, но было то, чего он всё чаще искал в людях: способность говорить о вещах, не связанных с его славой.

— Оставь мне эти записи, — сказал он. — Я хочу, чтобы мои чиновники изучили их прежде, чем принимать решения.

Когда писец ушёл, Александр остался один. На столе лежали таблички, списки золота и серебра, донесения о положении армии и сообщения о Дариe. Каждая бумага требовала внимания, каждый приказ мог изменить чью-то жизнь. Ему казалось, что власть постепенно приобретает совсем иной вид, чем тот, который представлялся ему в юности. Тогда она была похожа на коня, которого нужно удержать и направить. Теперь она всё больше напоминала огромный механизм, в котором движение одной детали отзывалось в сотнях других.

Поздно вечером Гефестион застал его у окна.

— Ты опять не спишь.

— Я думаю.

— О чём на этот раз?

— О том, сколько всего человек может приобрести и как мало он способен удержать.

Гефестион посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— Ты говоришь так, будто уже собрался оставить всё это.

— Нет. Я пока ещё слишком многого хочу. Мне предстоит пройти через земли, о которых рассказывали путешественники, увидеть восточные города, понять, где заканчивается известный нам мир. Но сегодня я впервые особенно остро почувствовал, что богатство страны не становится частью человека только потому, что он получил над ним власть.

— Ты боишься, что золото изменит тебя?

— Я боюсь не самого золота. Я боюсь однажды перестать видеть за ним людей, которые его добывали, перевозили, хранили и передавали из поколения в поколение.

Гефестион подошёл к столу и взял одну из табличек.

— А что ты собираешься оставить после себя?

Александр посмотрел на него.

— Пока не знаю. Может быть, города, которые продолжат жить. Может быть, дороги, по которым пойдут другие люди. Может быть, знания, которые соединят тех, кто прежде не знал друг о друге. Но если после меня останутся только золотые сокровищницы и рассказы о победах, я не уверен, что этого будет достаточно.

За окнами Вавилона мерцали огни. В огромных домах ужинали семьи, в мастерских ещё работали ремесленники, у храмовых ворот дежурили служители, а на улицах встречались люди, говорившие на разных языках. Город не принадлежал одному времени и одному царю. Он был создан многими поколениями, и каждый из них оставил в нём что-то своё.

Александр ещё не знал, сколько земель ему предстоит пройти и какие испытания ждут впереди, но мысль, возникшая в этот вечер, уже не отпускала его: золото может перейти из рук в руки, власть может достаться одному человеку, а затем другому, однако истинное богатство народа заключается не в том, сколько сокровищ хранится за дворцовыми стенами, а в том, сумеет ли он передать следующему поколению свои знания, труд, память и саму возможность жить.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ПОСЛЕДНИЙ ЦАРЬ ПЕРСИИ

Вавилон стал для Александра не только новой столицей, но и местом, где ему пришлось впервые по-настоящему почувствовать тяжесть управления огромной державой. В Македонии он знал почти каждого из своих военачальников, помнил лица людей, с которыми рос и сражался, понимал привычки своего народа. Здесь же перед ним находилась страна, населённая людьми, чьи языки, обычаи и представления о власти складывались на протяжении многих столетий. Он мог приказать, чтобы его признали царём, но не мог одним приказом сделать так, чтобы миллионы людей почувствовали себя его подданными.

Впрочем, времени для долгих размышлений у него не было. Из восточных областей приходили тревожные известия. Дарий III, потерпевший поражение при Иссе и Гавгамелах, не собирался добровольно отказываться от борьбы. Он отступал в глубь своих владений, собирая вокруг себя тех, кто ещё сохранял верность персидскому престолу.

Однажды утром Александр получил донесение от разведчиков. Он прочитал его, затем передал Гефестиону.

— Дарий направляется к востоку, — сказал он. — Его путь лежит через Сузы, а затем дальше, к Персидским воротам.

— Он рассчитывает собрать новую армию?

— Вероятно. У него ещё есть люди, которые готовы сражаться. И, возможно, он надеется, что расстояние заставит нас остановиться.

Парменион, присутствовавший при разговоре, покачал головой.

— Армия устала. Мы прошли огромный путь, взяли Вавилон, получили богатства и теперь можем закрепиться здесь. Зачем спешить за Дарием? Пусть он сам решит, насколько долго способен удерживать восточные области.

Александр подошёл к карте.

— Если мы остановимся, он получит время. А вместе с временем — возможность снова собрать войска, укрепить города и убедить своих сторонников, что Персидская держава ещё не погибла.

— Но наши люди не железные, — возразил Парменион. — Они сражаются уже много месяцев. Не каждый способен продолжать поход бесконечно.

Александр повернулся к нему.

— Я знаю. Поэтому мы дадим им отдых, пополним запасы и приведём в порядок вооружение. Но мы не можем позволить Дарию восстановить силы только потому, что нам хочется остаться среди богатств Вавилона.

— Ты говоришь так, словно победа уже не имеет для тебя значения.

— Она имеет значение, Парменион. Но победа при Гавгамелах ещё не закончила войну.

Военачальник внимательно посмотрел на царя.

— А когда она закончится?

Александр не ответил сразу.

— Когда люди перестанут умирать ради того, чтобы один из нас мог называть себя царём Персии.

Парменион опустил глаза. Он понимал, что Александр не собирается отступать от своей цели.

В последующие дни в городе шла подготовка к дальнейшему походу. Проверяли запасы зерна, распределяли коней, ремонтировали колесницы и оружие. Македонские военачальники обсуждали, какие подразделения следует оставить в Вавилоне, а какие отправить на восток. Мазей сохранял должность сатрапа, и его люди помогали организовать снабжение армии.

Однажды Александр увидел, как у дворцового двора несколько воинов грузят на повозки мешки с зерном. Среди них находился Леон, молодой македонянин, которого царь знал ещё по прежним сражениям. Юноша заметил Александра и выпрямился.

— Ты снова отправляешься в поход? — спросил царь.

— Да, государь.

— Ты уже получил письмо от матери?

Леон смутился.

— Нет. Но я надеюсь, что весть о победе при Гавгамелах дошла до неё.

— Надеяться хорошо. Но напиши ей сам, когда будет возможность.

— Я не очень умею писать, государь.

— Тогда попроси писца. Расскажи ей, что жив, что здоров и что помнишь о доме.

Леон улыбнулся.

— Она всегда говорит, что я должен вернуться не победителем, а живым.

Александр на мгновение задержал взгляд на юноше.

— Умная у тебя мать.

— Она говорит, что победителей хоронят так же, как остальных.

Царь ничего не ответил. Эти слова напомнили ему о тысячах людей, которые уже не увидят своих семей. Он подумал о том, как легко на карте обозначить стрелкой направление похода и как трудно представить за этой стрелкой судьбы тех, кто будет идти по дороге.

В тот же день он пригласил Гефестиона пройтись по одному из городских садов. Вавилонская жара постепенно спадала, и воздух наполнялся ароматом влажной земли. Слуги оставались на расстоянии, не вмешиваясь в разговор.

— Ты помнишь, что говорил нам Аристотель о государстве? — спросил Александр.

— Он говорил многое. Особенно о том, что государство не должно быть просто собранием людей, живущих рядом.

— Он говорил, что люди объединяются ради общей жизни, а не только ради безопасности. Я тогда слушал его, но думал больше о царях и героях, чем о тех, кто выращивает хлеб и строит дома.

Гефестион посмотрел на него.

— А теперь?

— Теперь я вижу, что царство существует не благодаря одному человеку. Царь может победить врага, но он не способен один удержать страну. Её удерживают люди, которые каждый день выполняют свою работу.

— Ты собираешься править Персией как македонянин или как персидский царь?

Александр остановился возле дерева.

— Я не хочу, чтобы люди были вынуждены выбирать между двумя мирами. Македония дала мне жизнь, Персия стала частью моей судьбы. Если я сумею соединить их, не уничтожив ни одну из них, возможно, после меня останется нечто большее, чем память о войне.

— А если они не захотят соединяться?

— Тогда мне придётся понять почему. Нельзя заставить человека считать чужую волю своей только потому, что ты сильнее его.

Гефестион некоторое время молчал, а затем сказал:

— Ты изменился.

Александр посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— Разве человек должен оставаться таким же, каким был в двадцать лет?

— Не должен. Но иногда перемены приходят слишком дорогой ценой.

Они продолжили прогулку. Впереди ещё лежали Сузы, Персеполь и горные проходы, через которые предстояло провести армию. Дарий оставался жив, и его имя по-прежнему имело значение для многих жителей державы.

Через несколько дней Александр собрал военачальников и объявил о выступлении. Часть войска должна была отправиться к Сузам, другой отряд обеспечивал охрану коммуникаций и порядок в Вавилоне. Перед уходом царь распорядился, чтобы Мазей продолжал управлять областью, а местные чиновники сохранили свои должности при условии честного исполнения обязанностей.

Когда армия покидала город, у ворот стоял Бел-этер со своим сыном Набу. Торговец узнал Александра и поклонился. Мальчик, не скрывая любопытства, поднял руку.

Александр остановил коня.

— Ты теперь не боишься нас, Набу?

Мальчик задумался.

— Немного боюсь. Но отец говорит, что ты не позволил солдату забрать нашу ткань.

— Тогда передай отцу, что я надеюсь, он продаст её по хорошей цене.

Бел-этер улыбнулся.

— Если дорога будет безопасной, государь.

— Сделаем всё возможное, чтобы она была безопасной.

Александр двинулся дальше. За его спиной оставался город, который не пришлось разрушать ради победы. Впереди лежала Персия — земля, где его ждали новые богатства, новые опасности и люди, для которых он всё ещё оставался чужеземцем.

Но теперь его мысли всё чаще возвращались не к тому, сколько ещё земель предстоит покорить, а к тому, что произойдёт с ними после его ухода. Он начинал понимать, что судьба царя определяется не только тем, как далеко он сумел продвинуть границы своего государства, но и тем, сумел ли он создать порядок, способный пережить его самого. И всё же дорога к Дарию оставалась открытой, потому что пока два человека продолжали считать себя законными властителями одной державы, мир между ними был ещё невозможен.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГОРОДА, КОТОРЫЕ ХРАНИЛИ ПАМЯТЬ

Дорога к Сузам проходила через земли, где богатство Персидской державы ощущалось не столько в царских сокровищницах, сколько в самой жизни страны. Караваны двигались между городами, крестьяне обрабатывали поля, ремесленники трудились в мастерских, а вдоль дорог встречались небольшие поселения, жители которых с тревогой следили за приближением чужеземного войска.