ЦЕНА БЕССМЕРТИЯ - Историко-философский роман

Однажды, возвращаясь с матерью из храма, он спросил:

— Почему люди всегда говорят о нашем роде, когда встречают меня?

— Потому что они знают, к какой семье ты принадлежишь, — ответила Аврелия.

— Но ведь они ещё не знают меня самого.

Мать посмотрела на сына с одобрением.

— Это верно. И не спеши огорчаться, если кто-нибудь составит о тебе мнение прежде знакомства. Люди часто судят по имени, одежде и положению. Им так проще.

— А как же следует судить?

— По поступкам. Но для этого нужно потратить время, а не каждый готов на такое.

Мальчик задумался.

— Значит, я должен доказать, что достоин своего имени?

— Ты должен стать достойным самого себя. Если сумеешь этого добиться, имя не будет для тебя тяжёлой ношей.

Аврелия не стремилась превращать сына в пленника семейных амбиций. Она понимала, что древнее происхождение может стать опорой, но способно превратиться и в опасную привычку смотреть на окружающих свысока. Ей хотелось, чтобы мальчик научился различать достоинство и спесь, уверенность и высокомерие.

Гай, напротив, относился к семейной традиции несколько иначе. Он считал, что принадлежность к древнему патрицианскому роду накладывает на человека определённые обязательства. Юлий должен был знать своих предков, уважать обычаи и понимать, что его будущее неразрывно связано с положением семьи.

Однажды он пригласил сына в атриум и остановился перед восковыми изображениями.

— Посмотри внимательно, — произнёс он. — Здесь лица людей, чьи имена носили наши предки. Они жили в разные времена, занимали общественные должности, служили Риму. Некоторые добились известности, другие остались известны лишь своей семье. Но все они были частью нашего рода.

— А кто из них был самым великим? — спросил мальчик.

Гай задумался.

— Это зависит от того, что ты называешь величием.

— Тот, кто совершил больше других.

— Не всегда. Бывает, человек совершает много, но после него остаётся мало. А бывает, один поступок определяет судьбу целого поколения.

Он указал на одно из изображений.

— Наш род возводит своё происхождение к Энею. Согласно преданию, он пришёл в Италию после гибели Трои, а его потомки связали свою судьбу с основанием Рима. Мы чтим эту историю не потому, что можем доказать каждую её подробность. Она напоминает нам, что происхождение обязывает.

— Значит, мы потомки богини Венеры? — с детской непосредственностью спросил Гай.

Отец улыбнулся.

— Так говорит наше предание. Венера была матерью Энея. Но запомни: даже если боги благоволят человеку, они не станут выполнять за него его обязанности.

— А если человек не оправдает ожиданий предков?

— Тогда его будут помнить не за то, что он унаследовал, а за то, что растратил.

Эти слова прозвучали строже, чем намеревался Гай. Мальчик опустил глаза, но не от страха. Он пытался понять, почему взрослые так часто связывают человеческую жизнь с тем, что произошло задолго до его рождения.

В последующие годы он всё чаще сталкивался с подобными разговорами. Родственники обсуждали политическое положение семьи, старые браки, наследственные права и отношения с другими патрицианскими домами. Иногда за столом произносились имена людей, которых мальчик никогда не видел, но чьи решения продолжали влиять на жизнь живых.

Он рано понял, что родословная — это не только перечень предков. Это сложная сеть обязательств, воспоминаний и ожиданий, в которой каждый новый представитель рода должен найти собственное место.

Но ещё важнее было другое: в Риме древнее происхождение не избавляло от необходимости бороться.

Некоторые семейства, некогда обладавшие огромным влиянием, постепенно теряли своё положение. Их представители продолжали гордиться именами знаменитых предков, однако в сенате всё чаще уступали тем, кто располагал большими состояниями и более многочисленными сторонниками. Римская аристократия сохраняла внешнюю торжественность, но внутри неё происходили перемены, которые невозможно было остановить ссылками на старые заслуги.

Семья Юлиев тоже ощущала это противоречие.

Её происхождение было древним, однако богатство и политическое влияние не соответствовали громкому имени. Гаю Юлию приходилось считаться с обстоятельствами, которые ещё недавно показались бы унизительными для его предков. Он не мог позволить себе беспечно отвергать предложения влиятельных людей, даже если некоторые из них были ему неприятны.

Аврелия замечала, как муж возвращается домой после встреч с политическими союзниками. Иногда он был раздражён, иногда задумчив, а порой настолько уставшим, что предпочитал провести вечер в молчании.

— Ты слишком много думаешь о том, что скажут другие, — заметила она однажды.

— В Риме нельзя не думать об этом.

— Можно. Просто тогда придётся отвечать за собственные решения.

— Ты говоришь так, словно это легко.

— Нет. Я говорю так, потому что иначе человек постепенно перестаёт понимать, чего хочет сам.

Гай посмотрел на жену.

— Ты опасно недооцениваешь силу общественного мнения.

— А ты, возможно, слишком высоко её ценишь.

Он не стал спорить. В глубине души он понимал, что Аврелия затронула вопрос, на который у него самого не было окончательного ответа.

Между тем мальчик продолжал взрослеть. Он уже умел читать, задавал вопросы о событиях прошлого, интересовался устройством римского государства. Его внимание привлекали не только рассказы о победах полководцев, но и истории людей, которым приходилось принимать трудные решения. Он хотел знать, почему одни граждане пользовались всеобщим уважением, а другие, несмотря на богатство и знатность, вызывали неприязнь.

Особенно его занимали рассказы о людях, которые осмеливались противостоять более сильным.

Однажды в доме появился пожилой родственник, давно служивший в государственных учреждениях. За ужином он рассказал о политической борьбе, свидетелем которой был в молодости, о народных волнениях и противостоянии знатных семейств.

Гай слушал внимательно, почти не притрагиваясь к еде.

— А почему люди не могут договориться? — спросил он, когда гость закончил рассказ.

Старик усмехнулся.

— Потому что каждый хочет договориться так, чтобы уступил другой.

— Но если они погубят государство, то потеряют все.

— Ты рассуждаешь разумно, мальчик. Но взрослые люди далеко не всегда поступают разумно, особенно когда боятся потерять то, что считают своим.

— Значит, они боятся?

— Иногда сильнее, чем ненавидят.

Эти слова заинтересовали мальчика.

— А можно заставить их перестать бояться?

Старик внимательно посмотрел на него.

— Можно. Но прежде подумай, что придёт на место страха. Не всякий порядок лучше беспорядка, и не всякая сила приносит справедливость.

Аврелия, сидевшая неподалёку, подняла глаза от чаши. Она заметила, как сын задумался над ответом гостя, и впервые почувствовала, что его любознательность может однажды привести его гораздо дальше привычных семейных занятий.

Позднее, когда гость ушёл, Гай вернулся к разговору.

— Мать, почему люди, которые управляют государством, так часто боятся друг друга?

— Потому что власть редко бывает только обязанностью. Для многих она становится собственностью.

— Но ведь государство принадлежит всем гражданам.

— Так должно быть. Однако между тем, как должно быть, и тем, как происходит на самом деле, иногда лежит огромная пропасть.

— И кто должен её преодолеть?

Аврелия посмотрела на сына. В его глазах не было ни наивного восхищения властью, ни желания произвести впечатление. Он действительно хотел получить ответ.

— Тот, кто способен понять, что государство существует не ради него одного, — сказала она. — Но таких людей, сын мой, не так много, как хотелось бы.

Гай ничего не ответил.

За окном сгущались сумерки. В атриуме уже зажгли светильники, и лица предков вновь появились из полумрака, словно напоминая живым о том, что каждый человек однажды станет частью прошлого.

Мальчик задержал взгляд на изображениях, затем повернулся к матери.

— Я не хочу, чтобы обо мне говорили только потому, что я родился Юлием.

Аврелия улыбнулась.

— Тогда постарайся сделать так, чтобы однажды люди говорили о тебе самом.

Она не могла знать, насколько далеко заведёт сына это желание. Но в тот вечер впервые поняла, что семейное имя, которое взрослые воспринимали как наследство, для него постепенно превращалось в вопрос, на который он собирался ответить собственной жизнью.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ДЕТСТВО СРЕДИ ТЕНЕЙ

В детстве человек ещё не умеет отделять собственные желания от ожиданий окружающих. Он принимает мир таким, каким тот предстаёт перед ним, доверяет взрослым, прислушивается к их словам и постепенно усваивает правила, которые впоследствии может либо принять, либо отвергнуть. Но бывают дети, которые раньше других начинают замечать противоречия взрослой жизни. Их не обязательно отличает необыкновенная одарённость. Иногда достаточно одного качества — привычки не довольствоваться первым ответом.

Гай Юлий Цезарь всё чаще задавал вопросы, на которые взрослые не всегда находили удобные ответы.

Он рос в обстановке, где семейное достоинство ценилось высоко, но за пределами дома видел совсем другую жизнь. На улицах Рима рядом существовали богатство и нищета, почёт и унижение, свобода и рабство. Он встречал людей, которые распоряжались судьбами других, и тех, кто вынужден был молча исполнять чужую волю. Иногда мальчик пытался понять, почему одни люди рождаются с правом повелевать, а другие — с обязанностью повиноваться.

Особенно сильное впечатление на него производили рабы.

В доме Юлиев они выполняли множество обязанностей. Одни занимались хозяйством, другие прислуживали за столом, третьи сопровождали хозяев во время поездок. Среди них были люди, происходившие из разных стран, говорившие на незнакомых языках и обладавшие собственными воспоминаниями о жизни до того, как война или несчастье лишили их свободы.

Гай однажды заметил, что один из пожилых рабов, служивший в доме уже много лет, всегда старался избегать его взгляда. Это был человек с седыми волосами и глубокими морщинами на лице. Он двигался медленно, но работал аккуратно и никогда не вступал в споры с другими слугами.

Мальчик несколько раз пытался заговорить с ним, однако старик отвечал коротко и осторожно.

Однажды Гай застал его во внутреннем дворике. Старик сидел возле стены и чинил кожаный ремень.

— Как тебя зовут? — спросил мальчик.

— Меня зовут Деметрий, господин.

— А откуда ты родом?

— Из Греции.

— Ты всегда жил здесь?

Старик на мгновение перестал работать.

— Нет, господин. Когда-то у меня был другой дом.

— А где он теперь?

— Далеко отсюда.

Гай сел рядом.

— Ты хотел бы вернуться?

Деметрий посмотрел на него, и в его глазах появилось выражение, которого мальчик прежде не замечал.

— Человек всегда хочет вернуться туда, где был свободен.

— Но почему ты не можешь?

Старик опустил голову.

— Потому что однажды другие люди решили, что моя жизнь принадлежит им.

Гай замолчал. Он впервые услышал о рабстве не как о привычном порядке, а как о личной трагедии человека, сидевшего перед ним.

— А ты виноват в том, что тебя сделали рабом?

Деметрий медленно покачал головой.

— Не всегда человек становится несчастным по собственной вине, господин.

Мальчик долго смотрел на него.

— Тогда почему никто не помогает тебе?

Старик слабо улыбнулся.

— Ты ещё мал, чтобы понимать, как устроен мир.

Эти слова не понравились Гаю. Он привык слышать их от взрослых, когда задавал слишком неудобные вопросы. Но теперь они прозвучали особенно горько.

— Я вырасту, — произнёс он.

— Конечно, господин.

— И тогда пойму.

Деметрий не стал возражать. Он лишь снова взялся за ремень, словно разговор закончился сам собой.

В тот вечер Гай долго не мог заснуть. Он вспоминал лицо старика, его слова и странную улыбку, появившуюся на мгновение, когда речь зашла о прежней свободе. Мальчик ещё не мог представить, насколько глубоко рабство укоренилось в устройстве римского мира. Он не знал, что военные победы республики будут ежегодно приносить на рынки тысячи новых пленников, что богатство многих знатных домов будет основываться на их труде и что даже самые прославленные полководцы редко станут ставить под сомнение саму систему.

Но в его сознании уже возникло первое противоречие: человек мог принадлежать к другому человеку, хотя при этом оставался человеком.

Аврелия заметила перемену в настроении сына.

— Ты сегодня молчалив, — сказала она, когда они остались вдвоём.

— Я разговаривал с Деметрием.

— И о чём же?

— О его прежнем доме.

Аврелия посмотрела на сына внимательнее.

— Он рассказал тебе о своей жизни?

— Немного. Он сказал, что когда-то был свободен.

— Многие люди в этом доме когда-то жили иначе.

— Но разве это справедливо?

Она не ответила сразу.

— Справедливость, сын мой, не всегда совпадает с тем, что принято считать обычным.

— Тогда зачем люди говорят о справедливости?

— Потому что без неё невозможно жить в согласии. Даже если не все готовы следовать тому, о чём говорят.

Гай задумался.

— А если однажды я смогу изменить что-нибудь?

Аврелия осторожно коснулась его волос.

— Сначала научись понимать, что именно хочешь изменить. Добрые намерения ещё не делают человека мудрым.

Эти слова он запомнил, хотя не сразу принял их смысл.

Детство постепенно открывало ему и другую сторону римской жизни — мир политических разговоров, где человеческие отношения нередко оказывались продолжением борьбы за влияние. В доме всё чаще появлялись посетители, обсуждавшие положение сената, деятельность народных трибунов и противостояние влиятельных политических группировок.

Среди гостей встречались люди, которые говорили громко и уверенно, будто любое несогласие с их мнением было свидетельством глупости. Другие предпочитали слушать, задавали вопросы и редко высказывались первыми. Гай постепенно научился замечать разницу между теми, кто стремился убедить собеседника, и теми, кто просто хотел продемонстрировать собственную значительность.

Особенно его занимал один родственник отца, человек немолодой, но сохранивший ясный ум и хорошую память. Он часто рассказывал о прошлом республики, о столкновениях между знатными семействами и о том, как политические решения влияли на судьбы обычных граждан.

— Рим силён не потому, что у него много воинов, — сказал он однажды. — Сила Рима в том, что он умеет заставлять людей верить в его превосходство.

— А если они перестанут верить? — спросил Гай.

— Тогда придётся напоминать им об этом силой.

— Значит, сила заменяет доверие?

Старик посмотрел на мальчика и усмехнулся.

— Ты задаёшь вопросы, которые не нравятся политикам.

— Почему?

— Потому что иногда они сами не знают ответа.

Разговор происходил в присутствии нескольких взрослых, и один из гостей рассмеялся.

— Оставьте мальчика, — сказал он. — Ему ещё рано рассуждать о государстве.

Гай почувствовал, как к лицу приливает кровь, но промолчал. Он не хотел показывать обиду.

Когда гости ушли, отец заметил его настроение.

— Не следует принимать каждое замечание близко к сердцу.

— Он смеялся надо мной.

— Он смеялся над твоим возрастом, а не над тобой.

— Разве это имеет значение?

Гай Юлий посмотрел на сына.

— Имеет. Но ещё важнее другое: если ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз, не требуй этого словами. Добивайся уважения поступками.

Мальчик кивнул.

Он постепенно понимал, что в мире взрослых существует множество невидимых границ. Одни определялись возрастом, другие — происхождением, третьи — богатством и общественным положением. Но были и такие, которые люди устанавливали сами, опасаясь чужой самостоятельности.

Однажды вечером, когда Гай возвращался домой вместе с сопровождавшим его слугой, на узкой улице возникла небольшая потасовка. Двое мужчин спорили из-за долга, и один из них, размахивая руками, обвинял другого в обмане. Вокруг собрались прохожие. Одни пытались разнять спорщиков, другие наблюдали с любопытством.

Гай остановился.

— Почему никто не вмешается? — спросил он.

— Не наше дело, господин, — ответил слуга.

— Но они могут покалечить друг друга.

— Если вмешаться, можно самому получить удар.

Мальчик посмотрел на него.

— Значит, лучше стоять и смотреть?

Слуга ничего не ответил.

Гай некоторое время наблюдал за происходящим, затем заметил, что один из спорщиков уже не способен подняться после удара. Он обратился к сопровождавшему:

— Позови кого-нибудь из стражи.

— Господин, нам лучше идти домой.

— Я сказал, позови.

В его голосе впервые прозвучала такая твёрдость, что слуга подчинился.

Когда всё закончилось, Гай долго размышлял о случившемся. Он не чувствовал себя героем и не считал, что совершил нечто необыкновенное. Но ему было неприятно осознавать, насколько легко человек может привыкнуть проходить мимо чужой беды, если она не угрожает лично ему.

Вечером он рассказал об этом Аврелии.

— Ты поступил правильно, — сказала она.

— Но ведь я ничего особенного не сделал.

— Иногда достаточно не пройти мимо.

— А если бы мне самому угрожала опасность?

— Тогда пришлось бы подумать, как помочь, не подвергая себя бессмысленному риску.

Гай улыбнулся.

— Значит, даже добро требует расчёта?

— Не расчёта, а разума. Храбрость без разума порой становится другой формой безрассудства.

Мальчик задумался. Он всё чаще замечал, что самые простые вопросы имеют непростые ответы. Мир не делился на людей совершенно добрых и совершенно злых. Даже справедливость могла оборачиваться жестокостью, если человек переставал видеть за собственными убеждениями чужую жизнь.

Время шло, и детские впечатления постепенно складывались в характер. Гай становился наблюдательнее, увереннее, требовательнее к себе и окружающим. Он ещё не обладал ни политическим опытом, ни военными знаниями, но уже понимал, что человек не должен позволять другим полностью определять его место в жизни.

Иногда, оставаясь один, он возвращался мыслями к Деметрию, к разговору о свободе и к лицам предков, застывшим в воске. Между ними существовала странная связь. Одни прожили жизнь, оставив потомкам знаменитые имена, другой потерял всё, кроме воспоминаний. Но и те и другие когда-то были людьми, надеявшимися, любившими и боявшимися.

И постепенно Гай начинал понимать, что наследство не всегда измеряется богатством или славой. Иногда оно заключается в вопросах, которые человек уносит с собой во взрослую жизнь и на которые ему ещё предстоит искать ответы.

ГЛАВА ПЯТАЯ

РЕСПУБЛИКА НА ИЗЛОМЕ

Рим умел скрывать свои болезни за великолепием общественных зданий, торжественностью государственных церемоний и уверенностью людей, привыкших считать себя хозяевами истории. На Форуме по-прежнему звучали речи о величии предков, сенаторы продолжали заседать в своих привычных залах, а консулы вступали в должности под приветственные возгласы сограждан. Казалось, республика сохраняет прежний порядок. Однако за этим внешним спокойствием уже давно накапливалось напряжение, которое не могли устранить ни законы, ни красноречие, ни победы римского оружия.

Гай Юлий Цезарь был ещё слишком молод, чтобы участвовать в большой политике, но достаточно наблюдателен, чтобы замечать перемены в настроении взрослых. В доме всё чаще обсуждали не только семейные дела, но и события, происходившие за пределами Рима. Одни посетители с тревогой говорили о противостоянии влиятельных политических группировок, другие с нескрываемым раздражением отзывались о народных трибунах, третьи уверяли, что государству необходима твёрдая рука.

Однажды в дом Юлиев пришёл старый знакомый отца, сенатор по имени Луций Корнелий. Он был человеком осторожным, сдержанным и не склонным к пустым рассуждениям. Его лицо, изборождённое морщинами, выражало постоянную усталость, словно он уже давно утратил веру в возможность спокойной жизни республики.

Гай находился неподалёку, занимаясь чтением, когда услышал, как гость произнёс:

— Мы слишком долго делаем вид, будто всё ещё живём в прежнем Риме.

— А разве это не так? — спросил Гай Юлий.

Сенатор повернул голову. Он не сразу заметил мальчика.

— Ты о чём, юный Цезарь?

— О том, что вы сказали. Почему Рим уже не прежний?

Гай, отец мальчика, хотел было вмешаться, но гость жестом остановил его.

— Пусть отвечает, — сказал он. — Любопытство не должно считаться проступком.

Затем он обратился к мальчику:

— Скажи, что ты знаешь о республике?

— Что граждане избирают должностных лиц, что сенат участвует в управлении государством и что законы должны быть одинаковыми для всех граждан.

— Хорошо. А теперь скажи, всегда ли бывает так, как написано в законах?

— Нет.

— Почему?

Гай немного помолчал.

— Потому что одни люди сильнее других?

Сенатор улыбнулся.

— Ты быстрее находишь ответы, чем многие мои коллеги. Но сила бывает разной. Есть сила денег, сила оружия, сила древнего имени и сила толпы. Все они стремятся влиять на государство. Проблема начинается тогда, когда одна из этих сил решает, что остальные ей больше не нужны.

— А сенат не может остановить их?

— Сенат сам состоит из людей, у каждого из которых имеются собственные интересы.

— Значит, он не всегда защищает республику?

Луций Корнелий посмотрел на отца мальчика.

— Твой сын задаёт вопросы, которые способны испортить человеку политическую карьеру.

Гай-старший улыбнулся, но Аврелия, наблюдавшая за разговором, заметила, что её муж не разделяет веселья гостя.

— Республика, — продолжил сенатор, — держится не только на учреждениях. Она держится на согласии граждан соблюдать правила даже тогда, когда эти правила им невыгодны. Но если каждый начинает считать себя вправе нарушать закон ради собственной победы, государство постепенно теряет опору.

— А почему люди так поступают? — спросил мальчик.

— Потому что власть кажется им важнее всего остального.

После ухода гостя Гай ещё долго думал о разговоре. Слова сенатора не давали ему покоя. Он привык считать Рим сильным государством, перед которым склоняются другие народы. Теперь же выяснялось, что внутри самого города существуют противоречия, способные оказаться опаснее любого внешнего врага.

Однажды отец взял его с собой на Форум. Там в тот день выступал один из представителей народной партии, требовавший пересмотра земельных отношений и ограничения влияния наиболее богатых землевладельцев. Вокруг оратора собралась толпа. Люди слушали внимательно, некоторые одобрительно кричали, другие перебивали выступавшего.

Неподалёку стояли несколько сенаторов, наблюдавших за происходящим с явным раздражением.

— Посмотри, — негромко произнёс Гай-старший. — Здесь решается не только вопрос о земле. Каждый из этих людей хочет получить влияние на тех, кто стоит вокруг.

— Но разве они не говорят о нуждах народа? — спросил сын.

— Говорят. Иногда искренне. Иногда ради собственных целей.

— А как узнать, кто говорит правду?

Отец посмотрел на него.

— По тому, что человек делает, когда получает возможность исполнить свои обещания.

На площади тем временем разгорался спор. Один из слушателей выкрикнул, что сенаторы заботятся только о собственных владениях. Другой ответил, что народные вожаки разжигают ненависть, чтобы захватить власть. Вскоре несколько человек начали толкаться, и стража поспешила вмешаться.

Гай наблюдал за происходящим с тревогой.

— Они ведь все римляне, — произнёс он.

— Разумеется.

— Тогда почему они ненавидят друг друга?

— Потому что общая родина не всегда означает общие интересы.

Они отошли от толпы. По дороге домой отец рассказал сыну о недавних политических потрясениях, о борьбе за влияние между аристократическими кругами и сторонниками народных реформ. Он объяснил, что за внешними спорами о законах часто скрывается более глубокая борьба за право определять будущее государства.

Гай слушал внимательно, но его занимало не столько то, кто победит в очередном противостоянии, сколько сама природа происходящего.

— Если богатые не хотят уступать бедным, а бедные не доверяют богатым, кто должен примирить их?

— Тот, кому удастся добиться согласия.

— А если такого человека не окажется?

Гай-старший остановился.

— Тогда республика может оказаться перед опасностью, которую не сумеет преодолеть привычными средствами.