Тень ангела (роман)

Владимир быстро поднялся.

— Нет, не надо!

— Но здесь же всё зачёркнуто.

— Я потом посмотрю.

— Что ты там собираешься смотреть?

— Может быть, я пойму, почему не получилось.

Она положила листы обратно.

— Хорошо. Оставим.

Мальчик снова сел за стол, а Елизавета задержалась у двери. Ей хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но она решила не мешать. Иногда поддержка заключается не в словах, а в том, чтобы оставить человеку его собственное занятие и не торопить его.

За окном темнел Тифлис. В соседних домах зажигались огни, со двора доносились голоса, где-то хлопнула дверь. Город жил своей привычной жизнью, не подозревая, что в одной из его комнат мальчик снова и снова пытается поймать на бумаге ускользающий образ.

Он ещё не знал, что впереди его ждут настоящие учителя, художественные мастерские, споры о живописи и встречи, которые изменят его представление об искусстве. Он не знал, что однажды ему придётся покинуть родной город, чтобы понять, насколько глубоко тот укоренился в его душе.

Пока ему хватало маленького листа бумаги, карандаша и нескольких минут тишины.

Но мир уже становился для него слишком большим, чтобы просто смотреть на него и проходить мимо.

Глава четвёртая. Уроки мастерства

В тот день Владимир впервые понял, что рисовать для себя и рисовать так, чтобы тебя признали художником, — далеко не одно и то же.

Ему было четырнадцать лет. За плечами оставались детские рисунки, испорченные листы, споры с самим собой и то особенное чувство, которое испытывает человек, когда видит красоту там, где другие её не замечают. Но теперь предстояло сделать следующий шаг: войти в мир, где одного желания уже недостаточно.

Тифлисская школа живописи и скульптуры Кавказского общества поощрения изящных искусств располагалась в здании, которое само могло бы стать предметом изучения для молодого художника. Здесь всё было непривычным: высокие потолки, большие окна, запах красок, угольная пыль, гипсовые головы на подставках. В мастерских стояли мольберты, возле стен хранились рисунки, а на столах лежали кисти и палитры, испачканные следами чужой работы.

Владимир остановился у входа. Он старался не показывать волнения, но рука, державшая папку с рисунками, невольно сжималась сильнее обычного.

— Ты поступать пришёл? — спросил кто-то за его спиной.

Мальчик обернулся. Рядом стоял молодой человек с листами бумаги под мышкой.

— Да.

— Тогда чего стоишь? Заходи. Здесь никого не съедают.

— А ты давно учишься?

— Достаточно, чтобы понять: иногда лучше бы съедали. Особенно перед экзаменами.

Владимир улыбнулся. Молодой человек представился, но имя его не сохранилось в достоверных биографических сведениях, поэтому не будем закреплять за ним вымышленную судьбу. Он показал, куда пройти, и вскоре Владимир оказался среди других поступающих.

Испытание оказалось серьёзнее, чем он ожидал. Здесь нельзя было просто нарисовать то, что нравилось. Нужно было смотреть внимательно, понимать форму, соотношение частей, перспективу, свет и тень. Предмет не подчинялся желанию ученика: он стоял перед ним таким, каким был, и требовал точности.

Владимир принялся за работу.

Сначала всё шло хорошо. Он привык наблюдать, умел замечать детали, быстро схватывал общий характер предмета. Но чем дольше работал, тем яснее видел собственные ошибки. Линия получалась не такой уверенной, как хотелось; тень ложилась слишком резко; пропорции упрямо не совпадали с тем, что видел глаз.

Он отодвинул лист, посмотрел на него и снова взялся за карандаш.

— Не торопитесь, молодой человек, — раздался рядом голос.

Перед ним стоял Оскар Шмерлинг, один из преподавателей школы. Владимир поднял глаза. Он знал, что перед ним художник, чьё имя было связано с художественной жизнью Тифлиса, и теперь особенно остро почувствовал, что его работу оценивает не случайный прохожий.

— Я не тороплюсь, — ответил он.

— Тогда почему так сильно давите на карандаш?

Мальчик посмотрел на собственную руку.

— Хочу, чтобы линия была точной.

— А вы уверены, что точность достигается нажимом?

Владимир промолчал.

Шмерлинг взглянул на рисунок. Он не стал ни хвалить, ни ругать его. Только указал на одну из линий.

— Посмотрите ещё раз. Вы рисуете то, что знаете о предмете, или то, что действительно видите?

— Разве это не одно и то же?

— Если бы было одно и то же, художники давно перестали бы быть нужными.

Преподаватель отошёл к другому ученику, а Владимир остался перед своим листом. Ему хотелось возразить, но он не мог найти подходящих слов. Он снова посмотрел на предмет и вдруг заметил, что прежде видел его скорее в памяти, чем перед собой. В голове уже сложилось привычное представление о том, как он должен выглядеть, и рука послушно переносила это представление на бумагу.

Теперь приходилось начинать почти заново.

Владимир ослабил нажим. Линии стали легче, но вместе с тем точнее. Он больше не пытался заставить рисунок подчиниться своему желанию. Он стал всматриваться.

В тот день он ещё не стал мастером. Не произошло никакого чудесного превращения, после которого мальчик вдруг обрёл уверенность и безошибочность. Напротив, он впервые так ясно увидел, сколько ему ещё предстоит узнать.

И это открытие не испугало его. Оно разожгло любопытство.

В последующие месяцы школа постепенно раскрывалась перед ним. Здесь учились не только правильно держать карандаш и строить композицию. Здесь приходилось привыкать к чужим взглядам, к замечаниям, к сравнению собственных работ с работами товарищей. Иногда рисунок, который казался ученику удачным, преподаватель возвращал с короткой пометкой. Иногда небольшая удача, замеченная мастером, придавала сил на несколько дней.

Среди преподавателей были люди разных художественных традиций. Оскар Шмерлинг, Генрик Гриневский, другие мастера и наставники знакомили учеников с профессиональными основами живописи и рисунка. Для юного Владимира это было первое серьёзное столкновение с разнообразием художественного мышления. Оказывается, даже одну и ту же форму можно увидеть по-разному, а за каждым способом изображения стоит не только техника, но и определённое отношение к миру.

Особенно его занимали человеческие лица. Гипсовые головы, которые ученики должны были изучать, казались ему слишком спокойными. Они ничего не рассказывали о себе, не спорили, не улыбались, не скрывали усталости. Владимир старательно выполнял задания, но, едва появлялась возможность, возвращался к тому, что интересовало его больше всего, — к живому человеку.

Однажды после занятия он задержался в мастерской. Большинство учеников уже ушли, но один из преподавателей ещё просматривал работы.

— Вы опять не закончили? — спросил он, заметив Владимира.

— Закончил.

— Тогда почему сидите?

— Мне не нравится.

— Что именно?

— Не знаю. Всё вроде правильно, а человека нет.

Преподаватель взял рисунок и некоторое время рассматривал его.

— Здесь изображена голова. Вы выполнили задание.

— Но это же не человек.

— А что же, по-вашему, человек?

Владимир замялся. Он не мог объяснить, что его раздражает в аккуратном, но безжизненном изображении. Ему казалось, что за лицом всегда скрывается нечто большее: характер, настроение, пережитое, тайная мысль, которую человек не решается произнести.

— Он должен быть живым, — наконец сказал мальчик.

Преподаватель вернул ему лист.

— Тогда учитесь видеть жизнь. Но сначала научитесь рисовать то, что перед вами.

Владимир вышел из мастерской с этим замечанием. Оно показалось ему несправедливым, но вскоре он понял, что в нём была своя правда. Нельзя передать внутренний мир человека, если не умеешь внимательно увидеть его внешность. Нельзя свободно нарушать правила, не зная, как они устроены. Нельзя требовать от рисунка выразительности, если рука ещё не способна подчиниться замыслу.

Вечером он долго сидел над очередной работой. Елизавета, проходя мимо, заметила, что сын почти не притронулся к ужину.

— Ты опять забыл обо всём на свете?

— Я занят.

— Это я вижу. Но художники, насколько мне известно, тоже должны есть.

— Мама, подожди немного.

Она поставила рядом с ним тарелку.

— Хорошо. Только не заставляй меня потом кормить тебя прямо за мольбертом.

Владимир рассмеялся, но карандаша не отложил.

— Тебе нравится учиться? — спросила она.

— Да. Только там всё не так, как я думал.

— А как ты думал?

— Что если умеешь рисовать, то будешь рисовать.

— И что же оказалось?

Он задумался.

— Что сначала нужно научиться.

Елизавета села рядом.

— А разве ты не для этого туда пошёл?

— Для этого. Но иногда мне кажется, что они хотят, чтобы я рисовал не так, как чувствую, а так, как положено.

Мать не стала немедленно отвечать. Она знала, что сыну нужно не готовое наставление, а возможность самому разобраться в своих чувствах.

— Может быть, они хотят, чтобы ты сначала научился, а потом уже решал, как тебе рисовать, — сказала она наконец.

Владимир посмотрел на неё.

— А если я не хочу рисовать так, как все?

— Тогда тебе придётся особенно хорошо знать своё дело. Иначе никто не поймёт, почему ты поступаешь иначе.

Он опустил глаза к рисунку. Ему понравились эти слова, хотя он ещё не до конца осознал их смысл.

Так постепенно в нём начинали сосуществовать два стремления. Одно требовало дисциплины, точности и знания ремесла. Другое не желало ограничиваться тем, что уже было известно и признано правильным. Между ними не обязательно должен был возникнуть конфликт. Но именно их напряжение могло однажды стать источником самостоятельного искусства.

В школе Владимир встречал разных учеников. Одни мечтали о признании, другие просто любили рисовать, третьи относились к занятиям как к будущей профессии. Они спорили о преподавателях, сравнивали работы, иногда завидовали друг другу и мирились после очередной неудачи. В этом маленьком художественном мире было всё то же, что и за его стенами: самолюбие, дружба, соперничество, надежды и страх оказаться хуже остальных.

Но Владимиру постепенно становилось тесно в рамках одного только учебного задания. Он хотел не просто научиться изображать предметы. Ему хотелось создавать собственный мир, в котором знакомые лица, улицы и события могли бы приобретать новое звучание.

Время от времени он возвращался мыслями к Тифлису, к его дворам, к людям, которых видел на улицах, к разговорам, случайно услышанным в лавках и переулках. Всё это теперь словно просилось на бумагу. Но он уже знал, что одного наблюдения недостаточно. Нужны были мастерство, терпение и смелость.

Школа дала ему первые инструменты. Она научила его смотреть внимательнее, различать форму, не доверять первой поспешной линии и не считать удачу доказательством совершенства. Но самое важное, пожалуй, заключалось в другом: Владимир начал понимать, что настоящий художник должен уметь не только учиться у других, но и сохранять способность сомневаться в самом себе.

Впереди были ещё годы занятий. Впереди ждала первая серьёзная встреча с художественной жизнью Тифлиса, где картины уже не оставались в мастерской, а выходили к зрителю, подвергались оценке и вступали в спор со временем.

И однажды мальчик, который когда-то пытался заставить чашку на рисунке стоять так, как он её видел, впервые покажет другим людям собственный взгляд на мир.

Глава пятая. Первая выставка

Владимир долго не мог решить, какую из своих работ следует показать первой.

На столе лежали рисунки, этюды, небольшие композиции, несколько портретов. Одни нравились ему самому, другие казались слишком простыми, третьи он уже собирался убрать подальше, но всякий раз передумывал. Каждый лист напоминал о каком-то дне, о встрече, о случайно замеченном лице или о настроении, которое когда-то показалось настолько важным, что его непременно нужно было сохранить на бумаге.

Елизавета наблюдала за сыном из соседней комнаты.

— Ты уже третий раз перекладываешь эти рисунки, — заметила она. — Разве они от этого становятся лучше?

— Нет, мама. Но я не могу выбрать.

— А почему?

— Потому что одни получились хорошо, а другие мне самому нравятся.

— И разве это не одно и то же?

Владимир покачал головой.

— Совсем нет. Иногда рисунок получается правильно, но в нём ничего нет. А иногда я вижу, что он не очень удачный, но всё равно не хочу его убирать.

Елизавета подошла к столу и посмотрела на листы.

— Тогда, может быть, не нужно выбирать только самые правильные? Покажи те, которые тебе самому дороги.

— А если они никому не понравятся?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, что показал то, во что верил.

Мальчик задумался. В этих словах было что-то простое и вместе с тем трудное. До сих пор он рисовал для себя, иногда показывал работы родителям, получал замечания учителей. Но выставка означала совсем другое. Его рисунки должны были покинуть дом и оказаться перед людьми, которых он не знал. Эти люди могли задержаться возле одного листа, пройти мимо другого, улыбнуться, нахмуриться или вовсе не понять, что хотел сказать автор.

Владимир впервые ощутил странную тревогу: ему предстояло расстаться с чем-то очень личным.

Тифлисская художественная жизнь того времени была гораздо живее, чем могло показаться человеку, далёкому от искусства. В городе существовали художественные общества, мастерские, выставочные залы, литературные кружки и кафе, где за одним столиком могли встретиться художник, поэт, театральный деятель и человек, случайно оказавшийся в компании. Старые представления о живописи постепенно сталкивались с новыми поисками. Молодые авторы спорили с признанными мастерами, искали собственный язык, увлекались европейскими течениями и одновременно обращались к национальному наследию.

Владимир чувствовал, что попадает в мир, который гораздо шире учебной мастерской.

В 1915 году состоялась персональная выставка работ молодого Гудиашвили в Тифлисе. Для него это стало важной границей: теперь его имя переставало быть известным только узкому кругу знакомых и преподавателей. Его произведения впервые предстали перед публикой как самостоятельное художественное высказывание.

В день открытия Владимир пришёл раньше остальных.

В помещении ещё продолжалась подготовка. Кто-то поправлял размещение работ, кто-то обсуждал, где лучше повесить очередной лист. Молодой художник стоял в стороне, наблюдая за происходящим, и ему казалось, что картины выглядят совершенно иначе, чем дома.

Там они принадлежали ему. Здесь они словно обрели самостоятельную жизнь.

Он подошёл к одному из портретов, внимательно посмотрел на него и машинально поправил край бумаги.

— Не трогай, пожалуйста, — попросил находившийся рядом организатор. — Мы уже всё разместили.

— Мне кажется, он висит слишком высоко.

— А мне кажется, что вполне нормально.

— Но лицо почти теряется.

— Владимир, если ты будешь проверять каждый лист до самого вечера, посетители так ничего и не увидят.

Мальчик отошёл, но беспокойство не проходило.

Вскоре появились первые посетители. Среди них были люди, которых он знал по художественной школе, знакомые преподавателей, представители творческой среды, любители живописи. Они двигались вдоль стен, останавливались, переговаривались, иногда возвращались к уже просмотренным работам.

Владимир старался держаться спокойно. Он отвечал на вопросы, когда к нему обращались, но чаще молчал и наблюдал за лицами зрителей.

Одна пожилая дама задержалась возле портрета и долго рассматривала его.

— Это кто? — спросила она.

— Человек, которого я видел на улице.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Как же вы решили его нарисовать?

— Он мне запомнился.

Женщина ещё раз посмотрела на изображение.

— Странный у него взгляд.

Владимир почувствовал, как внутри него что-то напряглось.

— Вам не нравится?

— Я этого не сказала. Просто странный.

— Он таким и был.

— Вы уверены?

— Да.

Женщина улыбнулась, словно ответ мальчика её позабавил, и пошла дальше.

Владимир остался возле портрета. Ему хотелось объяснить ей, что в этом лице он увидел нечто большее, чем внешность незнакомца. Но он понимал, что объяснение ничего не изменит. Женщина уже составила своё впечатление, и теперь портрет существовал в её сознании отдельно от того человека, которого когда-то встретил художник.

Он впервые столкнулся с тем, что искусство после встречи со зрителем перестаёт принадлежать только автору.

Позже возле одной из работ остановились двое мужчин. Один говорил уверенно, другой чаще слушал и лишь изредка задавал вопросы.

— У него есть чувство линии, — произнёс первый. — Но ещё слишком много желания удивить.

— А что в этом плохого? — спросил второй.

— Ничего, если за этим стоит мастерство.

— Он молод. Ему ещё предстоит многое понять.

— Именно поэтому я и говорю, что за ним стоит наблюдать.

Владимир находился неподалёку и слышал разговор. Он не знал, относятся ли слова именно к нему, но догадался, что речь идёт о его работах.

Ему хотелось подойти и спросить, что именно они считают неудачным. Однако он удержался. Впервые он понял, что не всякое мнение можно получить напрямую, не всякая оценка предназначена автору и не всякий зритель готов объяснить, почему остановился перед одной картиной и прошёл мимо другой.

В этом было что-то неприятное, но по-своему полезное.

К вечеру Владимир устал. Он уже не так внимательно следил за посетителями, как вначале. Иногда ему казалось, что он слышит только обрывки разговоров, а лица людей сливаются в одну движущуюся картину. Он вышел к окну и некоторое время смотрел на улицу.

К нему подошёл знакомый.

— Ну что, художник, доволен?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? У тебя выставка!

— И что?

— Люди смотрят твои работы. Разве ты не этого хотел?

Владимир помолчал.

— Хотел. Но я думал, что они будут смотреть иначе.

— А как?

— Не знаю. Наверное, я думал, что они увидят то же, что вижу я.

Знакомый рассмеялся:

— Тогда тебе придётся выставлять картины только для самого себя.

— Может быть, так было бы проще.

— Но тогда зачем ты их рисуешь?

Владимир не ответил. Вопрос оказался серьёзнее, чем предполагал его собеседник.

Домой он вернулся поздно. Елизавета ждала его и сразу заметила, что сын чем-то озабочен.

— Ну как всё прошло?

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Люди приходили. Смотрели. Некоторые спрашивали.

— А тебе понравилось?

Владимир снял пальто и сел за стол.

— Не совсем.

— Почему?

— Они видят не то, что я хотел показать.

Елизавета присела напротив.

— А ты уверен, что они обязаны видеть именно то, что ты задумал?

— Но ведь я для этого и рисовал!

— Ты рисовал, потому что хотел что-то выразить. А они смотрят своими глазами. У каждого своя жизнь, свои мысли, свои воспоминания. Может быть, один человек увидит в твоём рисунке то, чего ты сам не замечал.

Владимир задумался.

— Значит, они могут понять его лучше меня?

— Не знаю, сынок. Но почему ты решил, что понимание обязательно должно быть одинаковым?

Он долго молчал. Потом неожиданно улыбнулся.

— А один человек сказал, что у меня странные лица.

— И что же ты ему ответил?

— Что они такими и были.

Елизавета рассмеялась.

— Тогда, пожалуй, ты уже начинаешь становиться настоящим художником.

— Почему?

— Потому что не стал исправлять свои лица только ради того, чтобы они кому-нибудь понравились.

Владимир посмотрел на мать. Ему хотелось верить, что она права, хотя он уже понимал: одной верности собственному замыслу недостаточно. Художнику придётся постоянно искать равновесие между тем, что он хочет сказать, и тем, что способен увидеть другой человек.

В ту ночь он долго не ложился спать. Перед глазами возникали посетители выставки, их лица, жесты, замечания, случайные улыбки. Некоторые работы, которые он считал самыми удачными, почти никого не заинтересовали. Другие, к которым сам автор относился с сомнением, привлекали внимание.

Это было первое настоящее столкновение с непредсказуемостью искусства.

Он понял, что выставка не завершает работу художника, а только начинает новый разговор. Картина покидает мастерскую, встречается с людьми и возвращается к автору уже с чужими вопросами, на которые ему самому ещё предстоит найти ответы.

За окном медленно затихал город. Где-то вдалеке ещё слышались голоса, хлопнула дверь, прошёл запоздалый экипаж. Владимир поднялся, достал один из рисунков и положил его перед собой.

Он не стал ничего исправлять, только долго смотрел на изображённое лицо, словно пытался понять, что же именно увидели в нём незнакомые люди, и впервые подумал, что, возможно, его настоящая работа только начинается.

Глава шестая. Лица старого Тифлиса

В Тифлисе можно было прожить всю жизнь и всё же не узнать его до конца. Город менялся от улицы к улице, от одного двора к другому, словно каждый квартал хранил собственную историю, собственный характер и собственную правду о людях. Здесь рядом существовали старинные дома с резными балконами, тесные переулки, шумные базары, мастерские ремесленников и небольшие трактиры, из дверей которых с утра до позднего вечера доносились голоса посетителей. Над всем этим стоял особенный городской шум: стук подков, скрип телег, звон посуды, перебранка торговцев, смех детей и разговоры соседей, которые порой знали друг о друге больше, чем близкие родственники.

Ладо любил бродить по этим улицам без определённой цели. Он уже понимал, что город нельзя увидеть только глазами путешественника, который замечает красивые здания и необычные виды. Настоящий Тифлис открывался тому, кто умел задержаться возле неприметной двери, прислушаться к разговору двух стариков или заметить выражение лица человека, который стоял у окна и о чём-то долго размышлял. Именно такие подробности притягивали его внимание. Он мог пройти мимо великолепного фасада, но остановиться возле маленькой лавки, где хозяин, склонившись над прилавком, терпеливо чинил старую вещь.

Однажды, возвращаясь через старый квартал, Ладо задержался возле небольшой мастерской. Дверь была распахнута, а внутри пожилой сапожник работал над парой изношенных ботинок. Его лицо было изборождено морщинами, пальцы двигались медленно, но уверенно. На стене висел старый календарь, рядом стояла жестяная кружка, а у порога сидел мальчик, наблюдавший за работой мастера.

— Долго ещё будешь возиться? — спросил мальчик.

— Пока ботинок не станет снова годным, — ответил сапожник.

— А если он совсем плохой?

Старик поднял голову и посмотрел на мальчика с улыбкой.

— Тогда придётся вспомнить, что даже у старой вещи есть право на вторую жизнь.

Ладо остановился. Ему понравилось не столько само замечание, сколько выражение лица старика, когда тот произнёс последние слова. В его взгляде не было ни жалости, ни раздражения, только спокойное понимание. Художник мысленно задержал этот образ: опущенные плечи, руки с тонкими жилами, седая щетина и маленькая складка возле глаз, появлявшаяся всякий раз, когда старик улыбался.

Он достал карандаш и сделал несколько быстрых набросков.

— Художник? — спросил сапожник, заметив его занятие.

— Пока учусь, — ответил Ладо.

— Значит, ещё не художник?

— А когда им становятся?

Сапожник задумался, посмотрел на свои руки и ответил:

— Наверное, тогда, когда перестают бояться испортить хорошую вещь.

Ладо рассмеялся. Ответ показался ему неожиданным, но в нём была простая мудрость человека, который много лет занимался одним делом и не нуждался в громких словах.

Подобные встречи становились частью его повседневной жизни. Он всё чаще замечал, что люди, которых принято считать обыкновенными, обладают удивительным богатством характеров. В каждом лице была своя история, в каждом движении — привычка, в каждом голосе — особая интонация. И далеко не всегда внешняя выразительность совпадала с внутренней силой человека.

Особенно привлекали Ладо лица старого города. На базаре он мог подолгу наблюдать за продавцами, покупателями и случайными прохожими. Здесь всё находилось в непрерывном движении. Торговцы расхваливали товар, спорили о цене, шутили друг с другом, иногда сердились, но через несколько минут уже улыбались. Женщины выбирали фрукты и зелень, старики обсуждали новости, мальчишки пробирались между прилавками, надеясь получить от кого-нибудь лишнюю грушу или кусок хлеба.

Однажды возле фруктовой лавки он увидел пожилую женщину в тёмном платке. Она долго рассматривала яблоки, осторожно перекладывая их с места на место. Продавец, молодой и нетерпеливый, наконец спросил: