Тень ангела (роман)

Для Гудиашвили знакомство с Италией было особенно важным ещё и потому, что оно позволяло сравнить различные художественные традиции. Он уже знал грузинские храмы и древние фрески, видел, как национальная культура сохраняет собственный язык в архитектуре и живописи. Теперь перед ним открывалась европейская история искусства во всём её многообразии.

Он мог часами рассматривать произведения старых мастеров, обращая внимание на построение пространства, движение фигур, отношение человека к окружающей среде. Но, вероятно, сильнее всего его занимало то, что даже самые знаменитые художники прошлого когда-то были людьми своего времени. Они жили среди обычных человеческих забот, любили, спорили, ошибались, искали признания и пытались найти собственный способ говорить с миром.

Постепенно Ладо начинал понимать: знакомство с великим искусством не должно превращаться в желание подражать ему. Оно должно расширять возможности художника, помогать ему яснее увидеть собственные задачи.

После Италии дорога вела во Францию. Париж приближался не только географически, но и в мыслях. Чем ближе становилась встреча с ним, тем отчётливее Ладо ощущал ответственность за свой выбор. Он понимал, что там ему придётся начинать многое заново: искать мастерскую, устанавливать знакомства, привыкать к новому языку и доказывать собственную состоятельность в среде, где никто не обязан был знать его имя.

Он не мог рассчитывать на то, что его встретят как признанного мастера. В Европе его ждала обычная участь молодого художника, которому предстоит завоевать внимание и доверие. Но именно это испытание и было ему необходимо.

Париж начала двадцатых годов ещё сохранял следы войны, однако культурная жизнь города постепенно возвращалась к необычайной активности. Здесь встречались художники, поэты, музыканты и писатели из разных стран. Одни искали новые художественные формы, другие пытались переосмыслить традиции, третьи просто стремились найти место, где можно было свободно работать и общаться с единомышленниками.

В этом мире Ладо предстояло познакомиться с совершенно иными представлениями о живописи. Он увидит, насколько смело художники обращаются с формой, цветом и композицией, как свободно смешивают традиции разных эпох и культур. Но прежде всего ему предстояло понять, что европейская художественная среда не является единым целым. За громкими именами и известными направлениями скрывалось множество противоречий, творческих поисков и личных драм.

Однажды вечером, уже ближе к завершению пути, Ладо достал свои старые наброски. Среди них были лица тифлисских торговцев, уличных музыкантов, стариков и случайных прохожих. Он перебирал листы и задержался на рисунке человека, которого когда-то встретил возле мастерской сапожника.

Ему вспомнился разговор о второй жизни старой вещи. Тогда эти слова показались ему простой шуткой пожилого ремесленника. Теперь же он подумал, что художник тоже постоянно возвращается к увиденному, словно пытается дать человеческому образу новую жизнь.

Он аккуратно сложил рисунки и убрал их.

Впереди был Париж. Но он не собирался оставлять там самого себя. Ему предстояло узнать Европу, не потеряв Грузию, познакомиться с новыми художественными направлениями, не отказавшись от собственного взгляда, и научиться работать среди людей, которые ещё не знали его имени.

Когда наконец перед ним открылся новый город, Ладо почувствовал, что начинается другая глава его жизни. Улицы, дома, шум транспорта, незнакомая речь — всё казалось одновременно притягательным и непривычным.

Он приехал в Париж не туристом, желающим увидеть знаменитые достопримечательности, а художником, который искал собственное место в большом мире искусства.

И этот мир не собирался облегчать ему задачу.

Глава двенадцатая. Монпарнас

Париж не торопился открывать свои тайны приезжим. В первые дни он словно испытывал человека, предлагая ему не то, чего тот ожидал, а то, к чему тот ещё не был готов. За широкими бульварами обнаруживались тесные улицы, за нарядными витринами — полутёмные мастерские, за шумом кафе — одиночество людей, которые порой годами жили в одном городе, но так и не находили в нём своего места.

Монпарнас встретил Ладо именно таким. Здесь не было торжественности, которую он представлял себе, когда думал о французской столице. Зато повсюду ощущалось движение: художники несли под мышкой свёрнутые холсты, студенты спорили о живописи, поэты записывали строки на случайных клочках бумаги, а владельцы небольших кафе привыкли к посетителям, способным просидеть за одной чашкой кофе несколько часов.

Ладо поселился в небольшой мастерской на улице Жюжен. Помещение было скромным, и поначалу ему казалось, что в нём едва хватит места для работы. Окно выходило на улицу, где с утра до вечера слышались шаги, голоса и стук колёс. Свет проникал внутрь неровно: в одни часы заливал стену, в другие оставлял большую часть комнаты в полумраке. Но художник быстро обнаружил, что даже этот скудный уголок обладает своим характером.

Давид Какабадзе, с которым Ладо приехал во Францию, навещал его, когда позволяли дела. Они оба понимали, что теперь каждый должен самостоятельно искать дорогу в незнакомой художественной среде. Их объединяла Грузия, общая память о Тифлисе и чувство ответственности перед теми, кто отправил их сюда учиться. Но взгляды на искусство у них были разными, и именно поэтому разговоры нередко становились особенно интересными.

— Ты уже привык к своей мастерской? — спросил однажды Давид, оглядывая комнату.

— Привыкнуть можно ко всему, — ответил Ладо. — Но я пока не решил, нравится ли мне она.

— А что тебе мешает?

— Она слишком спокойная. Мне кажется, здесь даже стены ждут, когда я начну работать.

Какабадзе усмехнулся.

— Стены ждать не умеют. Это ты заставляешь их ждать.

— Возможно. Но я не хочу торопиться. Париж слишком велик, чтобы сразу решить, что именно я должен здесь делать.

— Ты приехал учиться.

— Я знаю. Только учёба не всегда начинается с урока. Иногда нужно просто смотреть.

Давид подошёл к окну. Внизу женщина несла корзину, мальчишка тащил за собой деревянную тележку, двое мужчин о чём-то спорили возле дверей соседней мастерской.

— Смотри, — сказал он. — Ты уже нашёл себе первую модель.

— Их здесь тысячи, — ответил Ладо. — И каждая считает себя единственной.

Они рассмеялись. В этом коротком разговоре не было ничего торжественного, но оба понимали, что начинается новая глава их жизни. В Тифлисе они уже знали, кто они и откуда пришли. В Париже им предстояло заново объяснить это прежде всего самим себе.

Монпарнас в те годы был особым миром. Здесь встречались люди разных языков, убеждений и художественных направлений. Одни приезжали из соседних европейских стран, другие — из России, Америки, Японии, Испании. Многие покинули родину не по своей воле, другие искали свободы, которой не находили дома. У каждого была своя история, но почти все они сходились в одном: искусство не должно было повторять уже сказанное.

В кафе «Ротонда» Ладо впервые почувствовал, насколько разнообразным может быть этот мир. Заведение не поражало роскошью. Столы стояли близко друг к другу, посетители разговаривали громко, официанты лавировали между стульями, а дым от сигарет постепенно растворялся под потолком. Здесь художник мог встретить человека, чьё имя уже знали в художественных кругах, и рядом с ним — молодого приезжего, который ещё не продал ни одной картины.

Ладо нравилась эта демократичность. В «Ротонде» не спрашивали, насколько состоятельны твои родители и какое положение ты занимал на родине. Гораздо важнее было, что ты умеешь делать и способен ли отстоять собственный взгляд.

Однажды за соседним столиком разгорелся спор о будущем живописи. Молодой человек с нервными движениями рук утверждал, что художник должен отказаться от привычных способов изображения мира.

— Мы слишком долго смотрели на предмет так, словно он существует только в одном положении, — говорил он. — Но ведь человек движется, пространство меняется, свет не остаётся на месте. Почему картина должна притворяться неподвижным окном?

Ему возразил другой посетитель:

— Потому что картина не обязана повторять движение жизни. Она должна найти в нём форму.

Ладо слушал молча. Он не торопился вмешиваться в разговор. В этих спорах ему нравилось не столько содержание отдельных высказываний, сколько сама возможность свободно обсуждать искусство, не опасаясь, что несогласие будет принято за враждебность.

Наконец один из споривших заметил его внимание.

— А вы, кажется, не согласны ни с одним из нас?

— Я ещё думаю, — ответил Ладо.

— Значит, вы не из Парижа.

— Нет. Я из Тифлиса.

— И что вы думаете о современной живописи?

Ладо немного помедлил.

— Думаю, что художник должен быть свободным. Но свобода не означает, что можно забыть всё, что было до тебя.

— А если прошлое мешает?

— Тогда нужно научиться отличать память от привычки. Память помогает видеть. Привычка иногда мешает.

Собеседник внимательно посмотрел на него, затем поднял чашку.

— Хороший ответ. За память, которая не мешает свободе!

Ладо улыбнулся. Он не знал, убедил ли кого-нибудь своими словами, да это было и неважно. Главное, что здесь можно было говорить о живописи без необходимости заранее выбирать сторону.

Вскоре ему стали встречаться художники, чьи имена он прежде знал только по репродукциям и рассказам. Среди них был Амедео Модильяни — человек с особенной манерой держаться, с вытянутым лицом и внимательным, словно обращённым внутрь себя взглядом. Его присутствие не требовало громких слов. В нём чувствовалась усталость, которую не всегда можно было отличить от насмешливого равнодушия.

Их знакомство не превратилось в долгую дружбу, но для Ладо эта встреча оказалась памятной. Он видел, как Модильяни разговаривал с другими художниками, как внезапно оживлялся, когда речь заходила о работе, и как снова замыкался в себе, едва разговор переходил на повседневные дела.

Однажды Ладо удалось сделать его портрет. Художник согласился позировать, хотя терпения у него оказалось немного.

— Вы всегда так внимательно смотрите? — спросил Модильяни.

— Не всегда. Только когда хочу запомнить.

— А если не получится?

— Тогда придётся смотреть ещё раз.

Модильяни улыбнулся.

— Значит, вы опасный человек. Вы не доверяете первому впечатлению.

— Первое впечатление бывает верным, — ответил Ладо. — Но не всегда полным.

Модильяни чуть повернул голову.

— А что вы ищете в лице?

— То, что человек не собирался мне показывать.

На мгновение разговор прекратился. Модильяни посмотрел на него с любопытством, но ничего не ответил. Ладо продолжил работу. Он понимал, что перед ним не просто интересная внешность и не очередной представитель парижской богемы. Его занимала внутренняя противоречивость человека, который мог казаться уверенным и свободным, оставаясь при этом удивительно уязвимым.

Монпарнас постепенно переставал быть для Ладо чужим. Он узнавал лица, запоминал голоса, находил знакомые столики в кафе и уже не чувствовал себя случайным прохожим среди людей, которые будто бы давно договорились между собой о правилах этой жизни.

Но самым важным для него оставалась мастерская.

Он много работал. Рисовал прохожих, делал наброски, возвращался к образам, привезённым из Тифлиса. Временами ему казалось, что Париж должен был бы изменить его манеру письма уже одним своим присутствием. Однако чем больше он знакомился с новой художественной средой, тем яснее понимал: нельзя становиться другим только потому, что вокруг тебя изменились улицы, лица и язык.

Он вспоминал Тифлисские дворы, шумные застолья, крикунов и музыкантов, старых торговцев, женщин с усталыми глазами, узкие лестницы и древние стены. Всё это не исчезало из его памяти. Напротив, на расстоянии прежние образы становились ещё отчётливее. Иногда он ловил себя на том, что, рисуя парижскую женщину, невольно вспоминает грузинскую, а в случайной улыбке прохожего узнаёт выражение лица кого-то из далёкого детства.

Однажды вечером он долго стоял перед незавершённой работой. На холсте уже проступали очертания фигуры, но лицо оставалось неопределённым. Ладо отступил на несколько шагов, затем снова приблизился и положил кисть на край стола.

В дверь постучали. Это был Давид.

— Ты ещё работаешь?

— Уже не знаю. Кажется, я сегодня больше смотрю, чем пишу.

— И что же ты увидел?

— Что Париж не делает человека парижанином. Он только показывает ему, насколько тот связан со своим прошлым.

Какабадзе снял пальто и положил его на стул.

— А ты хотел стать парижанином?

— Нет. Но я хотел понять, почему сюда приезжают художники со всего мира.

— И понял?

Ладо посмотрел на незавершённый холст.

— Здесь можно встретить людей, которые не похожи друг на друга, и всё-таки они понимают, о чём говорит картина. Наверное, каждый надеется, что его услышат не только на родине.

— А тебя услышат?

— Не знаю. Но я должен сделать всё, чтобы не потерять собственный голос.

Давид некоторое время молчал, потом подошёл к окну. За стеклом вечерний Монпарнас продолжал жить своей шумной, беспокойной жизнью. В кафе зажигались огни, по тротуару проходили люди, где-то неподалёку смеялись, спорили и играли на музыкальном инструменте.

— Тогда работай, Ладо, — сказал Какабадзе. — Для этого мы и приехали.

Когда друг ушёл, Ладо снова взял кисть. Он не стал исправлять лицо на холсте. Вместо этого вернулся к фону, который до сих пор казался ему слишком ровным. Теперь он увидел, что фигура должна существовать не отдельно от окружающего мира, а внутри него — среди света, воздуха и едва уловимого движения.

За окном тем временем наступила ночь.

Монпарнас ещё не знал, какое место займёт этот молодой художник в его беспокойной истории. Для большинства посетителей кафе он пока оставался одним из многих приезжих, говоривших с непривычным акцентом и носивших с собой папки с рисунками. Но Ладо уже начинал понимать главное: ему не нужно было выбирать между Парижем и Тифлисом. Он мог учиться у одного города, не отказываясь от другого.

И чем свободнее становился его взгляд, тем яснее проступал в нём тот мир, который он привёз с собой.

Глава тринадцатая. Академия Рансона

В Париже Ладо довольно скоро понял, что одного знакомства с художественной жизнью города недостаточно. Можно было часами сидеть в кафе, слушать споры, рассматривать картины в галереях, встречать людей, чьи имена уже становились частью истории искусства, но всё это оставалось внешней стороной жизни художника. Настоящая работа начиналась тогда, когда он оставался один перед холстом и должен был ответить самому себе на вопрос: что именно он хочет сказать?

Поэтому занятия в Академии Рансона приобрели для него особое значение. Это была не та школа, в которую приходят за готовыми правилами и выходят с одинаковыми дипломами. Парижская свободная академия существовала в иной художественной атмосфере, чем привычные учебные заведения. Здесь ценили самостоятельность, искали новые пути и не требовали от каждого ученика следовать одной общей манере.

Для Ладо, уже прошедшего школу живописи и скульптуры в Тифлисе, такое отношение было особенно важным. Он не приезжал в Париж начинающим человеком, который впервые взял в руки кисть. За его плечами были годы работы, наблюдений, поисков и первые выставочные успехи. Он привёз с собой целый мир — старый Тифлис, его улицы, лица, праздники, странных и удивительных обитателей. Теперь ему предстояло понять, как сохранить этот мир и одновременно открыть в нём новые возможности.