СИМФОНИЯ БЕССМЕРТНОЙ ЛЮБВИ - (роман)

Бетховен появился без особого желания нравиться. Его одежда была аккуратной, но в манере держаться не было той отточенной любезности, которую ценили при дворе. Он поклонился хозяину, ответил на несколько приветствий и вскоре оказался перед фортепиано.

— Нам говорили, что вы готовите нечто совершенно новое, — заметил один из гостей, пожилой человек с безупречно завязанным шейным платком. — Надеюсь, новое не означает непонятное.

— Иногда, — ответил Бетховен, — чтобы понять новое, приходится на время отказаться от уверенности, что старое объясняет всё.

Несколько человек переглянулись. Князь Лихновский, давно привыкший к характеру молодого музыканта, спрятал улыбку.

— Людвиг, сыграйте нам. Пусть музыка ответит вместо нас.

Бетховен сел за инструмент.

Первые звуки прозвучали сдержанно. Он не торопился, словно давал слушателям время устроиться в привычном мире гармонии. Затем музыка стала менять направление. Там, где гости ожидали мягкого завершения, возникало напряжение; там, где просилась лёгкая улыбка, появлялась серьёзность. Тема возвращалась, но уже не была прежней: она словно прошла через испытание и принесла с собой новое значение.

Один из мужчин нахмурился. Дама возле окна перестала шептаться с соседкой. Кто-то негромко постучал веером по ладони, выражая нетерпение, однако постепенно даже самые самоуверенные слушатели умолкли.

Бетховен играл так, словно в комнате никого не было. Его руки двигались по клавишам с необыкновенной энергией, а лицо менялось вместе с музыкой. Он не стремился понравиться. Он требовал от слушателей большего, чем простого одобрения.

Когда последний аккорд затих, тишина продержалась несколько мгновений.

— Это… неожиданно, — сказал пожилой гость.

— Надеюсь, не слишком неприятно, — отозвался Бетховен.

— Вы заставляете музыку спорить сама с собой.

— Разве человек не поступает так каждый день?

— Но искусство должно примирять противоречия.

— Иногда. А иногда оно должно показать, что примирение ещё не заслужено.

Князь Лихновский поспешил вмешаться, пока разговор не превратился в очередное сражение.

— Давайте не будем судить о произведении по одному вечеру. Некоторые вещи требуют повторного слушания.

— Некоторые вещи, — сухо заметил Бетховен, — требуют не повторного слушания, а честного первого.

В дальнем конце комнаты кто-то тихо рассмеялся. Несколько человек отвернулись, скрывая недовольство. Хозяин вечера сделал вид, что не заметил этого обмена репликами, и предложил гостям перейти к ужину.

Бетховен поднялся из-за инструмента. Он чувствовал усталость, но не сожаление. Он знал, что не всякая музыкальная мысль, возникавшая в его голове, окажется удачной. Он знал также, что впереди его ждут ошибки, переделки и годы работы. Однако одна вещь становилась для него всё яснее: если он начнёт писать лишь то, что заранее одобрено, то постепенно перестанет узнавать в собственных произведениях самого себя.

Он вышел в соседнюю комнату, где было прохладнее и тише. У окна стояла женщина в тёмном платье. Бетховен узнал её сразу — ту самую незнакомку, с которой недавно разговаривал о музыке.

Она повернулась к нему.

— Вы сегодня рассердили половину зала, — сказала она.

— Только половину? Значит, я теряю сноровку.

— Вы шутите, когда вам хочется сердиться.

— А вы наблюдаете за мной, когда вам хочется спорить.

— Возможно, потому, что вы даёте для этого слишком много поводов.

Он остановился рядом с ней. В комнате были слышны голоса гостей, но здесь они казались далёкими, словно принадлежали другой жизни.

— Вам понравилась музыка? — спросил он.

— Вы хотите услышать правду или вежливый ответ?

— Если бы мне был нужен вежливый ответ, я спросил бы кого-нибудь другого.

Она улыбнулась.

— Тогда правда такова: сначала я не поняла, куда вы ведёте слушателя. Мне показалось, что вы намеренно отказываетесь от того, что уже умеете делать хорошо. Но потом я почувствовала, что вы не разрушаете порядок ради самого разрушения. Вы ищете порядок, которого ещё нет.

Бетховен внимательно посмотрел на неё.

— Это лучше, чем большинство отзывов, которые я слышал сегодня.

— Не спешите благодарить. Я не уверена, что мне нравится всё, что вы делаете.

— И это лучше, чем большинство отзывов, которые я слышал сегодня.

На этот раз она рассмеялась свободно, без светской осторожности. В её смехе не было желания привлечь внимание или показать собственное превосходство. Он прозвучал так естественно, что Бетховен неожиданно забыл о людях в соседней комнате.

— Вы всегда так разговариваете? — спросила она.

— Как?

— Будто всякий разговор — это поединок.

— Не всякий.

— А какой же нет?

Он задумался. Ему хотелось ответить легко, отшутиться, но рядом с этой женщиной привычные слова почему-то казались недостаточными.

— Тот, в котором человек не пытается победить другого, — сказал он наконец.

Она отвела взгляд к окну.

— Значит, вам редко удаётся такой разговор.

— Редко удаётся встретить человека, который не принимает несогласие за оскорбление.

— А вы сами никогда не принимаете его за оскорбление?

— Принимаю. Но обычно успеваю понять это слишком поздно.

— По крайней мере, вы честны.

— Не всегда. Просто не умею долго притворяться.

Между ними возникло молчание, но на этот раз оно не было неловким. Бетховен заметил, что женщина смотрит не на него, а на отражение свечи в стекле. Ему захотелось спросить о её жизни, о доме, в котором она выросла, о людях, чьи ожидания, возможно, так же теснили её, как чужие правила теснили его музыку. Но он понимал: право на чужую откровенность нельзя получить одним удачным разговором.

— Вы часто бываете у князя? — спросил он вместо этого.

— Достаточно часто, чтобы знать, что здесь говорят о людях, когда они выходят из комнаты.

— И что же говорят обо мне?

— Что вы талантливы, неблагодарны, вспыльчивы и совершенно не умеете пользоваться теми возможностями, которые вам предоставляют.

— Значит, обо мне говорят правду.

— Не всю. Никто не сказал, что вы боитесь стать удобным.

Он резко повернулся к ней.

— Почему вы решили, что я боюсь?

— Потому что вы защищаетесь ещё до того, как вас успели обвинить. И потому, что сегодня, играя, вы несколько раз смотрели на людей так, словно заранее ждали от них предательства.

Его лицо стало суровым.

— Вы слишком много себе позволяете.

— Возможно. Но вы сами спросили, что о вас говорят.

— Я спросил, что говорят другие. Не что думаете вы.

— А разве вас интересует мнение людей, которые ничего не думают?

Он хотел возразить, но не нашёл ответа, который не прозвучал бы жалко. Впервые за этот вечер ему пришлось признать, что собеседница коснулась чего-то, чего он не собирался открывать даже самому себе.

— Вы опасная женщина, — сказал он наконец.

— Только для тех, кто предпочитает не задавать себе вопросов.

— И вы никогда не ошибаетесь?

— Постоянно. Но стараюсь замечать это прежде, чем ошибка становится судьбой.

Из соседней комнаты донёсся голос Карла, звавшего Бетховена к столу. Женщина чуть отступила от окна.

— Вам пора возвращаться, — сказала она.

— А вам?

— Мне тоже.

— Мы ещё встретимся?

Она посмотрела на него с выражением, в котором смешались веселье и осторожность.

— Вена не так велика, как кажется человеку, который привык спорить со всем городом.

— Это не ответ.

— Иногда отсутствие ответа честнее обещания.

Она направилась к двери, но у порога остановилась.

— Людвиг, не позволяйте им убедить вас, что ваша музыка обязана быть удобной. Но и не убеждайте себя, будто всякое сопротивление доказывает вашу правоту. Свобода труднее, чем бунт.

Она ушла, прежде чем он успел ответить.

Бетховен остался у окна. В соседней комнате звенела посуда, кто-то рассказывал анекдот, князь громко смеялся. Мир продолжал жить по своим правилам, словно ничего не произошло. Но слова незнакомки задели его сильнее, чем критика гостей.

Свобода труднее, чем бунт.

Он повторил эту фразу про себя, пытаясь понять, почему она не выходит из головы. Ему казалось, что он давно знает цену независимости. Он готов был отказаться от удобства, терпеть насмешки, работать до изнеможения и вступать в споры с теми, чьё расположение могло бы облегчить ему жизнь. Но разве этого достаточно? Не превращал ли он собственную гордость в ещё одну клетку, только потому, что прутья в ней были сделаны его руками?

В ту ночь он долго не ложился. Вернувшись домой, он зажёг свечу и снова сел за фортепиано. Несколько раз сыграл знакомую тему, затем изменил её, позволив мелодии уйти туда, куда прежде не решался её направить.

Он больше не думал о недовольных лицах в салоне. Не думал о том, сколько денег принесёт новое произведение и сколько людей сочтут его непонятным. Перед ним оставались только клавиши, ноты и вопрос, на который нельзя было ответить словами.

Как далеко может зайти человек, если перестанет просить у мира разрешения быть собой?

Музыка не дала ему ответа. Она лишь открыла перед ним дорогу, на которой каждый следующий шаг требовал большей смелости, чем предыдущий.

За окном медленно гасли огни Вены. В комнате пахло воском и бумагой. Бетховен склонился над рукописью и начал писать, не подозревая, что однажды ему придётся бороться не только с непониманием публики, но и с самой природой, которая, казалось, была создана для того, чтобы он мог слышать мир.

Пока же мир звучал.

И он собирался сказать ему всё, что ещё не было сказано.

Глава десятая. Предчувствие тишины

Вена встретила весну 1798 года непривычной переменчивостью. Утром город мог утопать в солнечном свете, а к полудню небо затягивали тяжёлые облака, и ветер гнал по улицам пыль, обрывки бумаги и запах сырой земли. Бетховен любил это время года за его беспокойство. В природе, как и в человеческой душе, он не доверял неподвижности: слишком долгое спокойствие казалось ему подозрительным, словно жизнь затаилась перед очередным испытанием.

К этому времени его имя уже было известно многим венским любителям музыки. Он выступал перед публикой, давал уроки, встречался с покровителями и всё чаще слышал, что его произведения отличаются силой, которой не хватает другим молодым композиторам. Однако признание не приносило ему полного удовлетворения. Он по-прежнему замечал, как охотно люди хвалят его мастерство и как осторожно отступают, когда музыка перестаёт соответствовать их ожиданиям. Ему хотелось не просто заслужить уважение, а доказать, что искусство способно открывать человеку такие глубины, о существовании которых тот прежде не подозревал.

Однажды утром Бетховен работал над новым произведением, когда в дверь постучал его друг Карл. На этот раз гость не стал шутить по поводу соседей и сразу заметил, что Людвиг выглядит утомлённым.

— Ты опять почти не спал? — спросил он.

— Спал.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы не упасть с табурета.

— Это не ответ.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Карл снял пальто и повесил его на спинку стула. Он давно понял, что прямые вопросы редко приводят к прямым ответам, если собеседник — Бетховен. Однако сегодня он пришёл не ради обычной перебранки.

— Вчера я встретил одного врача, — сказал он. — Он интересуется музыкой и хотел бы познакомиться с тобой. Говорит, что у тебя необыкновенный слух.

— Вот как? И что он собирается делать? Измерять его линейкой?

— Людвиг, я серьёзно.

— А я нет? Разве это запрещено?

Карл посмотрел на друга внимательнее. В последнее время Бетховен несколько раз жаловался, что не всегда различает тихие звуки. Он говорил об этом неохотно, объясняя отдельные случаи усталостью, шумом улицы или плохим качеством инструментов. Карл не хотел преувеличивать значение этих жалоб, но тревога уже поселилась в его мыслях.

— Ты замечал, что иногда просишь людей повторять сказанное? — спросил он.

Бетховен оторвался от рукописи.

— Люди часто говорят невнятно.

— Не все.

— Значит, мне не повезло с окружением.

— А если дело не в них?

В комнате стало тихо. Бетховен медленно положил перо на стол. Вопрос задел его именно потому, что он сам задавал его себе, но пока не позволял произносить вслух.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Ничего определённого. Я только подумал, что тебе не помешало бы посоветоваться со специалистом.

— Врач может помочь человеку, который заболел. Но что он может сделать для музыканта, если тот начинает сомневаться в собственных чувствах?

— Сначала выяснить, действительно ли есть причина для тревоги.

— А потом?

— Потом искать решение.

Бетховен отвернулся к окну. На улице торговец выкрикивал цену своего товара, где-то хлопнула дверь, по мостовой прогрохотал экипаж. Всё это было частью привычного городского шума, на который он прежде не обращал внимания. Теперь же ему неожиданно захотелось проверить, слышит ли он каждый звук так же ясно, как несколько лет назад.

— Я не болен, Карл, — произнёс он наконец.

— Я не говорил, что болен.

— Но ты пришёл ко мне именно с этой мыслью.

— Я пришёл, потому что ты мой друг.

Бетховен посмотрел на него, и на мгновение в его лице исчезла привычная суровость. Он знал, что Карл не желает ему зла, но дружеское участие иногда пугало его сильнее открытой враждебности. С врагом всё было просто: достаточно было возразить, доказать свою правоту или уйти. Друг же мог задать вопрос, от которого невозможно защититься одним гневом.

— Я подумаю, — сказал Людвиг.

Карл не стал настаивать. Он понимал, что большего сейчас не добьётся, и вскоре ушёл, оставив Бетховена наедине с рукописью и собственными подозрениями.

Композитор попытался вернуться к работе, но музыка словно отодвинулась от него. Он сыграл несколько тактов, затем остановился и прислушался. Ему показалось, что один из звуков прозвучал тише остальных, хотя он не мог понять, было ли это действительностью или следствием внезапной тревоги. Он повторил фразу, изменил силу нажатия, приблизился к инструменту и снова сыграл её. Всё казалось обычным, но уверенность уже была нарушена.

Впервые он ощутил, что слух, который прежде представлялся ему таким же естественным свойством жизни, как дыхание, может оказаться не вечным даром, а уязвимостью.

Он не стал никому рассказывать о случившемся. На следующий день продолжил занятия, встретился с учениками и вечером отправился в гости, где играл для небольшой компании. Он смеялся, спорил и говорил о новых музыкальных замыслах с той же энергией, что и прежде. Если кто-то замечал его задумчивость, Бетховен находил для неё объяснение. Он не собирался позволять окружающим наблюдать за его страхом.

Но страх не исчезал. Иногда ему казалось, что он слышит собеседника недостаточно отчётливо; иногда он не мог разобрать тихую реплику, произнесённую за спиной. В такие минуты он сердился на себя и на весь мир, словно сама возможность сомнения была личным оскорблением.

Однажды вечером он снова встретил женщину, чьё имя по-прежнему оставалось для него неизвестным. Их знакомство не стало привычным: они виделись лишь изредка, и каждая встреча словно начиналась заново. Между ними ещё не было ни признаний, ни обещаний, но возникло редкое доверие, при котором молчание не требовало немедленного объяснения.

Они стояли в небольшом саду неподалёку от дома, где проходил музыкальный вечер. Ветви деревьев уже покрылись молодой листвой, а дорожки сохраняли запах недавнего дождя. Из открытых окон доносилась игра на фортепиано.

— Сегодня вы почти не разговаривали, — заметила женщина.

— Разве это обязательно?

— Нет. Но обычно вы спорите даже тогда, когда вас никто не провоцирует.

— Возможно, сегодня мне встретились люди, с которыми спорить бесполезно.

— Или мысли, от которых не удаётся отвлечься?

Бетховен посмотрел на неё с лёгким раздражением.

— Вы всегда стараетесь найти скрытый смысл там, где его может не быть?

— Только когда человек слишком старательно убеждает меня, что у него всё в порядке.

Он хотел отшутиться, но внезапно понял, что устал притворяться. Эта женщина не знала всех обстоятельств его жизни, не требовала от него светской любезности и не пыталась извлечь пользу из знакомства с известным музыкантом. Возможно, именно поэтому ему было труднее всего солгать ей.

— Скажите, — произнёс он после долгого молчания, — если бы вы потеряли то, без чего не представляете собственной жизни, что бы вы сделали?

Женщина не ответила сразу.

— Сначала я попыталась бы удержать это, — сказала она. — Потом, вероятно, стала бы искать способ жить дальше.

— Даже если вернуть утраченное невозможно?

— Особенно тогда. Но я не думаю, что человек обязан заранее соглашаться с потерей только потому, что она кажется неизбежной.

— А если борьба ничего не изменит?

— Тогда, по крайней мере, вы будете знать, что не отдали самое дорогое без сопротивления.

Бетховен опустил голову. Он не собирался рассказывать ей о своих подозрениях, однако её слова проникли туда, куда он не позволял заглядывать даже близким друзьям.

— Вы говорите так, словно уже проходили через подобное испытание.

— Каждый человек однажды обнаруживает, что жизнь не спрашивает его согласия. Но не каждый готов признаться себе, насколько сильно он боится.

— А вы боитесь?

— Конечно.

— Чего?

Она улыбнулась, хотя в её взгляде не было веселья.

— Того, что однажды мне придётся сделать выбор, при котором ни одно решение не окажется правильным для всех.

Бетховен внимательно посмотрел на неё. Ему захотелось спросить, какой выбор она имеет в виду, кто ждёт её дома и почему иногда в её голосе слышится печаль, словно за обычными словами скрывается другая, нерассказанная жизнь. Но он не стал задавать вопросов. Он знал, каково это — хранить тайну, которую невозможно открыть, не изменив собственной судьбы.

— Вы говорите о любви? — спросил он наконец.

Женщина отвела взгляд.

— А разве любовь всегда освобождает?

— Если она настоящая, должна.

— Вы уверены?

Он задумался. В его представлении любовь была силой, которая позволяла человеку преодолеть одиночество и обрести то, чего не могли дать ни слава, ни деньги, ни признание. Но реальная жизнь редко подчинялась таким ясным определениям. Люди любили и отступали, давали обещания и нарушали их, искали счастья и сами отказывались от него ради долга, страха или чужого благополучия.

— Нет, — признался он. — Не уверен. Но мне хотелось бы верить, что любовь способна сделать человека смелее.

— А если она делает его уязвимым?

— Тогда, возможно, именно в этом и заключается её сила.

Женщина долго смотрела на него. В свете фонаря её лицо казалось спокойным, но он заметил, как она сжала пальцы, словно удерживала слова, которые едва не сорвались с губ.

— Вы однажды можете пожалеть об этой уверенности, Людвиг.

— Я уже много о чём жалел. Это не причина отказываться от того, что ещё не произошло.

Она улыбнулась, но на этот раз улыбка получилась печальной.

— Вы не умеете отступать.

— Умею. Просто не люблю, когда мне указывают, куда именно следует отступить.

— Даже если вас просят об этом ради вас самого?

Он не ответил. Вдали музыка сменилась шумом голосов, и женщина посмотрела в сторону дома.

— Мне пора, — сказала она.

— Вы всегда уходите в тот момент, когда разговор становится интересным.

— Возможно, потому, что некоторые разговоры опасно продолжать.

— Для кого?

Она сделала несколько шагов, затем обернулась.

— Для тех, кто ещё надеется сохранить свою жизнь такой, какой она была прежде.

Бетховен хотел остановить её, но не нашёл слов, которые не прозвучали бы требованием. Он позволил ей уйти и остался один среди влажных дорожек и тихого шелеста листвы.

В ту ночь он долго вспоминал их разговор. Женщина словно почувствовала его страх, хотя он не произнёс ни слова о слухе. Её собственная тайна оставалась закрытой, но впервые Бетховен подумал, что между ними может возникнуть нечто большее, чем случайное знакомство. Он ещё не знал, станет ли она его другом, возлюбленной или человеком, который однажды исчезнет из его жизни, оставив после себя больше вопросов, чем ответов.

Он не знал и другого: впереди его ожидали годы, в которых музыка будет звучать для него всё более сложным испытанием. Пока же он мог работать, выступать и создавать произведения, в которых человеческая воля словно спорила с самой судьбой.

Однако тревога уже поселилась в его сознании. Он старался не давать ей имени, потому что имя превращало неопределённый страх в реальность. Но каждый раз, когда он оставался один, ему вспоминалось простое обстоятельство: его призвание было связано со слухом так тесно, что даже мысль о его утрате казалась угрозой всему, ради чего он жил.

Он ещё не знал, что со временем ему придётся искать музыку не только в звуках, но и внутри самого себя. Пока он продолжал сопротивляться первым сомнениям, надеясь, что тревога окажется случайностью, а будущее сохранит за ним привычный мир.

Вена по-прежнему шумела за окнами, оркестры играли в концертных залах, а новые мелодии рождались под его пальцами. Но впервые за долгое время Бетховен услышал в привычном звучании мира не одну лишь радость творчества. Он услышал предупреждение, которому ещё не умел дать объяснение.

КНИГА ВТОРАЯ. МИР, КОТОРЫЙ ПЕРЕСТАВАЛ ЗВУЧАТЬ

Глава одиннадцатая. Письмо, которого никто не должен был прочитать

Утро началось с дождя. Вода стекала по стёклам венского дома, собиралась в узких желобах крыш и с шумом падала на каменную мостовую. Бетховен сидел за письменным столом, пытаясь закончить письмо одному из своих знакомых, но всякий раз возвращался к началу. Ему казалось, что слова не передают того, что он хочет сказать, и чем старательнее он подбирал выражения, тем сильнее раздражался.

Наконец он отложил перо и встал. На столе лежали ноты, несколько неоплаченных счетов и листок, на котором он накануне записал музыкальную мысль, возникшую среди ночи. Рядом находился конверт с письмом, которое он получил несколько дней назад. Отправитель не оставил подробных объяснений, ограничившись короткой просьбой встретиться и поговорить без свидетелей. Подпись была знакомой, но содержание письма показалось Бетховену настолько необычным, что он предпочёл не отвечать сразу.

Он перечитал послание ещё раз. Потом сложил лист и убрал его в ящик стола.

В дверь постучали.

— Входите, — сказал он, не оборачиваясь.

На пороге появился Карл, промокший от дождя и явно недовольный погодой.

— Вена решила проверить, насколько хорошо ты умеешь плавать, — заметил он, снимая пальто.

— Если она продолжит в том же духе, я научусь плавать раньше, чем научусь терпеть её жителей.

— Тогда у тебя будет сразу два повода для гордости.

Карл подошёл к столу и увидел раскрытый ящик, который Бетховен не успел задвинуть до конца.

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет.

— Тогда почему ты каждые пять минут смотришь на дверь?

— Потому что ты вошёл без предупреждения, а я не люблю, когда меня отвлекают.

— Ты любишь, когда тебя отвлекают, если сам выбираешь время и человека.

— Карл, если ты пришёл спорить, я могу предложить тебе стул. Он прекрасно справляется с этой задачей и не задаёт лишних вопросов.

Карл усмехнулся, но затем заметил конверт.

— Письмо?

— Ты умеешь читать.

— А ты умеешь отвечать?

Бетховен резко закрыл ящик.

— Не всякое письмо требует ответа.

— Но некоторые письма меняют жизнь.

— Обычно так говорят люди, которые хотят оправдать собственную нерешительность.

Карл не стал продолжать. Он знал, что за раздражением друга скрывается что-то более серьёзное, чем обычное нежелание делиться личными делами. Однако прежде, чем он успел спросить ещё что-нибудь, в дверь снова постучали.

На этот раз Бетховен сам подошёл к двери.

На пороге стоял посыльный в тёмном плаще. Он держал небольшой пакет, перевязанный тонкой лентой.

— Господину Бетховену? — уточнил он.

— Да.

— Прошу принять. Мне велели передать лично в руки.

Бетховен взял пакет, но посыльный не спешил уходить.

— Кто передал? — спросил композитор.

— Женщина. Она просила не называть её имени.

— Где она?

— Ждёт у экипажа, на другой стороне улицы.

Бетховен посмотрел на Карла. Тот молча поднял брови, словно хотел сказать, что теперь у друга появился ещё один повод не отвечать на вопросы.

— Подожди здесь, — приказал Людвиг посыльному и вышел на лестницу.

Женщина действительно ждала у экипажа. Лицо её было скрыто вуалью, а руки, затянутые в перчатки, неподвижно лежали на коленях. Когда Бетховен приблизился, она приподняла вуаль.