СИМФОНИЯ БЕССМЕРТНОЙ ЛЮБВИ - (роман)

Бетховен ещё не осознавал, насколько важным окажется это различие в его будущей жизни. Он был сосредоточен на работе, на новых произведениях и на укреплении своего положения. Его молодость требовала движения. Он хотел успеть многое, пока перед ним оставалось столько возможностей.

Но однажды, возвращаясь после очередного музыкального вечера, Людвиг услышал, как двое прохожих обсуждают его выступление.

— Это был Бетховен, — сказал один. — Удивительный музыкант.

— Да, но какой трудный человек! — ответил другой.

— Возможно. Но разве это имеет значение, если он умеет так играть?

— Для музыки, может быть, и нет. Для тех, кто должен с ним жить, значение имеет.

Людвиг замедлил шаг. Он не обернулся и не вмешался в разговор. Слова случайных прохожих задели его сильнее, чем он хотел признать. Он привык думать, что его характер — неизбежная часть борьбы за независимость, и редко задавался вопросом, какую цену за эту борьбу платят окружающие.

«Для тех, кто должен с ним жить».

Он повторил эти слова про себя, продолжая идти по улице.

Впервые за долгое время ему пришло в голову, что человек может быть прав в своих убеждениях и всё же причинять боль тем, кого любит. Что стремление защитить собственную свободу не всегда освобождает других. Что даже самые благородные намерения способны превратиться в требование, если человек не умеет отличать собственную волю от чужой.

Эта мысль не изменила его сразу. Людвиг не был человеком, который легко отказывается от привычек после одного случайного разговора. Но она осталась с ним, словно вопрос, на который ещё предстояло найти ответ.

Вскоре Бетховену предстояли новые выступления и новые возможности. Его имя становилось всё заметнее, а музыкальный язык — всё более самостоятельным. Он приближался к той поре, когда его сочинения начнут менять не только представления о фортепианной музыке, но и само понимание роли композитора в обществе.

Однако за каждым признанием скрывалось новое испытание. Чем больше людей прислушивались к его музыке, тем сильнее становилось ожидание, что он будет соответствовать созданному ими образу. От него ждали смелости, силы, необыкновенности. И чем настойчивее публика требовала подтверждения его исключительности, тем труднее ему становилось позволить себе обычную человеческую слабость.

Он мог признаться в сомнении перед чистым листом бумаги. Мог перечеркнуть страницу, над которой работал несколько часов. Мог признать, что музыкальная мысль не складывается так, как ему хотелось. Но в обществе ему было гораздо труднее показать неуверенность. Там он предпочитал держаться прямо, отвечать резко и создавать впечатление человека, которого невозможно поколебать.

Так постепенно между его внутренним миром и внешним обликом возникало расстояние. Чем увереннее он выглядел, тем меньше людей замечали, как часто он сомневался. Чем громче звучала его музыка, тем труднее ему становилось говорить о том, что причиняло боль.

В тот вечер, когда город уже погрузился в темноту, Бетховен вернулся к своим рукописям. Он сел за стол, придвинул свечу и начал просматривать написанное. За окном проехала карета. На улице кто-то рассмеялся. Из соседнего дома донеслись негромкие голоса.

Людвиг остановился на одной музыкальной фразе и долго смотрел на неё. Затем взял перо и изменил несколько нот.

Ему хотелось, чтобы музыка говорила яснее, глубже, правдивее. Он не знал, кто услышит её через десять лет, кто отвергнет и кто сохранит в памяти. Не знал, станет ли она причиной нового признания или очередного спора. Но теперь он понимал, что успех не может быть окончательным ответом на вопрос, ради чего человек занимается искусством.

Признание подтверждало, что его услышали. Оно ещё не доказывало, что его поняли.

И, возможно, именно поэтому он продолжал работать. Ему предстояло создать музыку, которая переживёт его собственную жизнь, но прежде он должен был научиться различать громкие голоса публики и тот тихий внутренний голос, без которого невозможно настоящее творчество.

Вена постепенно привыкала к имени Людвига ван Бетховена. Однако сам Бетховен только начинал понимать, каким человеком ему предстоит стать. Впереди были новые встречи, новые чувства и испытания, которые нельзя было разрешить одной лишь силой характера.

И где-то среди этих будущих встреч уже скрывалась женщина, чьё появление заставит его усомниться в том, что независимость способна защитить человека от любви.

Глава восьмая. Незнакомка в толпе

В тот вечер Вена казалась Людвигу ван Бетховену особенно шумной. Улицы наполняли экипажи, у дверей театра собирались нарядно одетые зрители, а из освещённых окон доносились обрывки разговоров и музыки. Город жил так, словно в нём никогда не наступало время одиночества. Каждый куда-то спешил, кого-то искал, на что-то надеялся и был убеждён, что самое важное событие его жизни ещё впереди.

Бетховен возвращался с музыкального вечера, где ему пришлось выслушать немало любезностей и несколько замечаний, которые он предпочёл бы забыть. Его хвалили за исполнение, расспрашивали о новых сочинениях, приглашали на будущие выступления. Однако за внешним успехом он чувствовал усталость. Ему хотелось тишины, собственного стола и чистого листа бумаги, на котором можно было бы начать всё заново.

У входа в небольшой книжный магазин он остановился, пропуская группу людей. Именно тогда он заметил женщину, стоявшую немного в стороне от остальных.

Она не привлекала внимания нарочитой красотой или дорогим нарядом. Её платье было скромным, движения — спокойными, а лицо выражало сосредоточенность человека, который думает о чём-то своём и не замечает окружающей суеты. В руках она держала тонкую книгу. Несколько раз она перелистнула страницы, затем подняла глаза, словно пытаясь найти кого-то среди прохожих.

Бетховен не знал, почему задержал на ней взгляд. Возможно, его привлекло выражение её лица: в нём не было той светской любезности, к которой он привык на музыкальных вечерах, и не чувствовалось желания кому-либо понравиться. Женщина казалась погружённой в собственные мысли, и эта внутренняя сосредоточенность неожиданно заинтересовала его.

В этот момент из дверей магазина вышел мальчик с большой пачкой книг. Он не заметил женщину, задел её локтем, и несколько листов, вложенных между страницами, упали на мостовую.

— Осторожнее! — крикнул кто-то из прохожих.

Мальчик растерянно остановился. Женщина присела, чтобы собрать бумаги, но ветер подхватил один из листов и понёс его вдоль улицы.

Бетховен успел наступить на край бумаги прежде, чем она улетела под колёса экипажа. Он поднял лист и подошёл к незнакомке.

— Кажется, это ваше.

— Благодарю вас. Я уже решила, что потеряла его.

Она протянула руку, но прежде, чем взять бумагу, посмотрела на него.

— Вы спасли не только лист, но и несколько часов моей работы.

— Тогда мне следует надеяться, что на нём написано нечто достойное спасения.

— А вы всегда судите о ценности вещи прежде, чем узнаете, что она собой представляет?

— Нет. Но мне нравится узнавать, ради чего люди так беспокоятся.

В её глазах мелькнула улыбка.

— В таком случае вам придётся узнать гораздо больше, чем вы рассчитывали.

Она забрала листы и аккуратно сложила их в книгу.

— Ещё раз благодарю вас.

— Не за что.

Бетховен собирался продолжить путь, но женщина вдруг спросила:

— Простите, вы случайно не господин Бетховен?

Он остановился.

— Смотря кто об этом спрашивает.

— Человек, который недавно слышал ваше исполнение.

— И каково ваше мнение?

— Вы играете так, словно сердитесь на фортепиано.

Людвиг невольно рассмеялся.

— Сегодня я уже слышал нечто подобное.

— Значит, в Вене у вас много недоброжелателей.

— Или слишком много людей, которым хотелось бы, чтобы я играл иначе.

— А вы уверены, что они ошибаются?

Вопрос был задан спокойно, без вызова. Именно поэтому он задел его сильнее, чем обычная критика. Бетховен привык спорить с людьми, которые заранее знали, что он должен делать. Незнакомка же, казалось, не собиралась ни осуждать его, ни оправдывать. Она просто хотела услышать ответ.

— Нет, — сказал он после короткого молчания. — Не уверен. Но я не могу писать музыку, постоянно спрашивая себя, понравится ли она каждому.

— И всё же вы хотите, чтобы вас услышали.

— Конечно.

— Тогда, возможно, дело не только в том, что вы хотите сказать. Возможно, ещё и в том, как другой человек способен вас услышать.

Бетховен внимательно посмотрел на неё.

— Вы музыкант?

— Нет.

— Тогда откуда у вас такие мысли о музыке?

— Разве для того, чтобы слушать, нужно самому быть музыкантом?

— Нет. Но для того, чтобы судить о ней, требуется хотя бы немного понимания.

— А для того, чтобы судить о человеке, требуется знать его самого. Вы ведь не позволили бы мне составить мнение о вас по одному вечеру?

Он не ответил сразу. В её словах не было ни почтительности, ни желания продемонстрировать собственную образованность. Она разговаривала с ним так, словно перед ней находился обычный человек, а не музыкант, о котором уже начали говорить в венских салонах.

— Вы правы, — произнёс он наконец. — Один вечер ничего не доказывает.

— Тогда не сердитесь на тех, кто ещё не научился вас понимать.

— А если они никогда не научатся?

— Это уже будет их потеря, а не ваша.

Она сказала это так просто, что Бетховен на мгновение забыл приготовленный ответ.

Из театра вышла новая группа зрителей. Кто-то громко позвал женщину, назвав её по имени, но уличный шум заглушил обращение. Она повернула голову, словно узнала голос, и на мгновение её лицо изменилось. В нём появилось беспокойство, которое она тут же постаралась скрыть.

— Мне пора, — сказала она.

— Мы даже не познакомились.

— Разве для этого обязательно знать имя?

— Обычно знакомство с него начинается.

— А иногда с разговора, который человек не ожидает продолжить.

Она слегка поклонилась и направилась к ожидавшей её карете. Бетховен смотрел ей вслед, пока толпа не скрыла её фигуру. Он не знал, кто она, где живёт и почему её лицо на мгновение стало таким печальным. У него остались лишь несколько фраз и странное чувство, будто короткая встреча оказалась значительнее, чем должна была быть.

Он продолжил путь домой, однако разговор не отпускал его. Женщина не пыталась произвести на него впечатление, не просила сыграть для неё и не говорила о его таланте с тем восторгом, который порой утомлял его сильнее открытой критики. Она задавала вопросы и ждала ответов, не стремясь победить в споре. Её интересовал не столько знаменитый музыкант, сколько человек, который скрывался за его резкостью.

Это было непривычно.

Дома Бетховен зажёг свечу и сел за письменный стол. Он раскрыл рукопись, над которой работал последние дни, но мысли возвращались к случайной встрече. Он попытался сосредоточиться, перечитал несколько тактов, изменил одну фразу, затем другую. Наконец отложил перо.

— Что же ты за человек? — произнёс он, обращаясь к воспоминанию о незнакомке.

В комнате было тихо. Ответить ему было некому.

Он усмехнулся собственной рассеянности и снова взялся за работу. Ему не хотелось придавать случайной встрече особое значение. Вена была полна людей, каждый день приносивших в его жизнь новые лица и разговоры. Женщина могла оказаться гостьей одного из аристократических домов, родственницей какого-нибудь чиновника или просто читательницей, случайно узнавшей его после концерта. Через несколько дней он, возможно, уже не вспомнит её слов.

Но он вспомнил их на следующее утро.

В течение дня Людвиг несколько раз ловил себя на том, что мысленно возвращается к вопросу, который она задала: не ошибается ли он, полагая, что музыка должна прежде всего выражать его собственную правду? Этот вопрос раздражал его именно потому, что не был лишён смысла. Он привык защищать независимость, но почти не задумывался о том, что желание быть понятым тоже требует усилий. Нельзя требовать от слушателя внимательности, если сам не пытаешься понять, что происходит в душе другого человека.

Вечером он снова отправился по делам и прошёл мимо книжного магазина. Он не собирался искать незнакомку. По крайней мере, именно так он объяснил бы своё появление здесь, если бы кто-нибудь спросил. Он остановился у витрины, изучил несколько книг и уже хотел уйти, когда услышал знакомый голос.

— Вы снова спасаете чужие бумаги?

Он обернулся.

Женщина стояла у входа. На этот раз в руках у неё не было книги, а на лице появилась улыбка, которую он уже видел накануне.

— Только если они сами бросаются мне под ноги, — ответил Бетховен. — Но сегодня, кажется, всё спокойно.

— Это ненадолго. В Вене даже бумага редко остаётся на месте.

— Значит, город опаснее, чем я думал.

— Особенно для тех, кто слишком серьёзно относится к своим планам.

— А вы, судя по всему, не относитесь к ним серьёзно?

— Я отношусь к ним серьёзно. Просто знаю, что жизнь не обязана их исполнять.

Он посмотрел на неё с новым интересом.

— Вы говорите так, словно уже успели во всём разочароваться.

Улыбка исчезла с её лица.

— Нет. Я говорю так, потому что ещё надеюсь не разочароваться окончательно.

В этих словах было что-то, что он не решился расспрашивать. Женщина посмотрела на часы и, словно спохватившись, направилась к улице.

— Мне опять пора.

— Вы всегда так спешите?

— Не всегда. Иногда мне приходится.

— Тогда, может быть, в следующий раз вы позволите мне угостить вас кофе? Без случайных происшествий и разбросанных бумаг.

Она остановилась. Несколько секунд казалось, что она собирается отказаться. Затем её лицо смягчилось.

— Возможно. Если в следующий раз вы не станете спорить со мной о музыке.

— Не обещаю.

— Тогда и я не обещаю прийти.

Она рассмеялась и ушла, оставив его с ощущением, что разговор ещё не закончен.

Бетховен не знал, почему ему захотелось увидеть её снова. Это не было тем мгновенным восхищением, которое иногда возникало при встрече с красивой женщиной. Его привлекало другое: рядом с ней ему не удавалось спрятаться за привычной уверенностью. Она не стремилась его разоблачить, но и не позволяла ему считать собственные убеждения единственно возможными. В её присутствии он должен был не только говорить, но и слушать.

Для человека, привыкшего защищать свою независимость, это оказалось неожиданным испытанием.

В следующие дни он несколько раз проходил той же улицей. Иногда останавливался у витрины, иногда заглядывал в магазин, делая вид, что ищет книгу. Он не признался бы даже самому себе, что ждёт встречи. Однако всякий раз, когда дверь открывалась и оттуда выходил незнакомый человек, он невольно поднимал глаза.

Она появилась только через несколько дней.

— Вы всё-таки нашли дорогу сюда, — сказала она, заметив его у витрины.

— Я живу в Вене. Мне разрешено ходить по её улицам.

— Разумеется. Но почему-то мне кажется, что сегодня вы оказались здесь не совсем случайно.

— Вы слишком высокого мнения о собственной проницательности.

— А вы слишком высокого мнения о своей способности скрывать очевидное.

Он покачал головой.

— С вами невозможно разговаривать.

— Неправда. С вами невозможно разговаривать, если вы заранее решили, что правы.

Бетховен рассмеялся. На этот раз смех был искренним и свободным. Он вдруг понял, что давно не встречал человека, рядом с которым мог бы спорить без ощущения, что от исхода разговора зависит его положение или достоинство.

Они отправились в небольшое кафе неподалёку. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. За соседними столиками беседовали чиновники, торговцы и несколько студентов. Женщина выбрала столик у окна, а Бетховен заказал кофе.

— Теперь вы должны сказать мне своё имя, — заметил он.

— А если я предпочитаю оставить его при себе?

— Тогда мне придётся обращаться к вам «незнакомка».

— Это звучит почти как название романа.

— Возможно, когда-нибудь я сочиню оперу о женщине, которая не желала называть себя.

— И что же произойдёт с этой женщиной?

— Пока не знаю. Мне ещё предстоит решить, заслуживает ли она счастливого конца.

— Значит, вы считаете, что имеете право решать судьбу своих героев?

— Разумеется. Они ведь созданы мной.

— Но если вы хотите, чтобы они казались живыми, разве не должны вы позволить им поступать вопреки вашим желаниям?

Людвиг задумался.

— Вы опасно близки к тому, чтобы убедить меня отказаться от собственного авторитета.

— Не отказывайтесь. Просто не путайте авторитет с правом всегда быть правым.

Он покрутил чашку в руках и посмотрел на неё внимательнее.

— Вы, должно быть, много читаете.

— Достаточно, чтобы понимать: человек часто говорит о других то, чего не хочет признать в себе.

— И что же я не хочу признать?

Она не ответила сразу. За окном проехала карета, и свет на мгновение скользнул по её лицу.

— Что вы не только хотите, чтобы вас уважали. Вы хотите, чтобы вас поняли. Но боитесь, что, если покажете людям свою слабость, они перестанут уважать вас.

Бетховен поставил чашку на блюдце.

— Вы слишком мало обо мне знаете, чтобы делать такие выводы.

— Возможно. Тогда я ошибаюсь.

Она произнесла это без вызова и не стала защищать своё мнение. Именно это обезоружило его. Он ожидал возражений, новых доводов, уверенности в собственной правоте, но она спокойно оставила ему возможность не соглашаться.

— Нет, — сказал он после паузы. — Возможно, вы не совсем ошибаетесь.

Женщина посмотрела на него с удивлением, но не стала торжествовать.

— Видите? Иногда признать чужую правоту не так страшно.

— Не привыкайте. Это случается редко.

— Тогда я постараюсь запомнить этот день.

Они разговаривали ещё долго. О книгах, музыке, Вене, о том, почему люди так часто принимают внешнюю уверенность за внутреннюю силу. Она не рассказывала о себе подробно, но и не казалась человеком, который намеренно создаёт тайну. Скорее, у неё были причины не открывать незнакомцу всё сразу. Бетховен чувствовал это и впервые за долгое время не пытался немедленно добиться ответа.

Когда они вышли из кафе, уже смеркалось.

— Увидимся ли мы снова? — спросил он.

— Если вы перестанете делать вид, что встречаете меня случайно.

— А если не перестану?

— Тогда вам придётся ещё несколько раз спасать мои бумаги.

Она улыбнулась и протянула ему руку.

— До свидания, господин Бетховен.

Он осторожно пожал её руку.

— До свидания, незнакомка.

Она ушла, а он ещё некоторое время стоял на улице, глядя ей вслед. Встреча не дала ему ни имени, ни обещания, ни уверенности в том, что их пути пересекутся снова. Но впервые за долгое время он почувствовал, что разговор с другим человеком может быть не состязанием, в котором кто-то должен победить, а дорогой, на которой оба узнают нечто новое.

Он не знал, станет ли эта женщина частью его жизни. Не знал даже, действительно ли хочет этого. Ему было непривычно испытывать интерес, который нельзя было свести к восхищению, привычке или желанию добиться взаимности. Здесь не было ни покровительства, ни общественных ожиданий, ни необходимости доказывать собственную значимость. Была только возможность встретить человека, рядом с которым привычные ответы переставали казаться окончательными.

Вернувшись домой, Бетховен открыл окно. Издалека доносился шум Вены. Он сел за инструмент и коснулся клавиш, пробуя несколько музыкальных фраз. Сначала звуки складывались в привычную последовательность, но затем возникла новая мысль — более мягкая, задумчивая, словно в ней оставалось место не только для борьбы, но и для вопроса, на который невозможно ответить в одиночку.

Он не стал записывать её сразу. Позволил музыке прозвучать ещё раз, прислушиваясь к собственному ощущению.

Возможно, эта встреча ничего не изменит. Возможно, через несколько недель незнакомка исчезнет из его жизни, оставив лишь воспоминание о разговорах в маленьком кафе. Но иногда человеческая судьба начинает меняться не с громкого признания и не с обещания вечной любви. Иногда достаточно одного человека, который задаёт вопрос, на который ты прежде не решался ответить.

Бетховен снова коснулся клавиш.

За окном продолжалась жизнь. Вена готовилась к очередному вечеру, в домах зажигались свечи, а люди спешили навстречу своим надеждам и разочарованиям. Никто из них не знал, что в одной комнате молодой композитор пытался выразить в музыке чувство, которому ещё не нашёл названия.

И сам он пока не понимал, что именно изменилось в нём после встречи с женщиной, чьего имени он так и не узнал.

Глава девятая. Музыка против правил

В тот вечер Вена казалась Бетховену особенно тесной. Улицы были полны экипажей, у дверей освещённых домов толпились приглашённые, а из открытых окон доносились звуки клавесинов, скрипок и человеческих голосов. Город жил музыкой, но музыкой, подчинённой правилам: каждая мелодия должна была знать своё место, каждый исполнитель — помнить о приличиях, а каждый композитор — понимать, чего от него ждут люди, способные оплатить его труд.

Бетховен всё чаще чувствовал, что не может принять эти условия без внутреннего сопротивления.

Он сидел за фортепиано в небольшой комнате, где свеча на письменном столе освещала исписанные нотными знаками листы. На одном из них несколько тактов были зачёркнуты так густо, словно автор пытался не исправить музыку, а вырвать из бумаги собственное сомнение. Он снова сыграл начало, остановился, нахмурился и повторил его с такой силой, что инструмент отозвался резким, почти сердитым звуком.

— Нет, — произнёс он вслух. — Не так.

Он изменил последовательность аккордов, задержал один звук, неожиданно усилил следующий. Музыка словно споткнулась о невидимую преграду, но вместо того, чтобы отступить, перескочила через неё и устремилась дальше. В этой фразе было что-то непривычное для слуха, воспитанного на изяществе и ясной симметрии. Она не просила разрешения войти в комнату. Она входила сама.

В дверь постучали.

— Если это снова хозяин квартиры, передайте ему, что я не собираюсь играть тише только потому, что у него чувствительные стены! — крикнул Бетховен.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой музыкант, с которым Людвиг познакомился в одном из венских салонов. Его звали Карл, он играл на скрипке и обладал редким даром говорить неприятные вещи с таким добродушным видом, будто оказывал собеседнику услугу.

— Хозяин просил передать, что стены у него вполне здоровы, — сказал гость. — Но соседи начинают сомневаться в собственном рассудке.

— Значит, музыка действует.

— На соседей — несомненно. На слушателей в салонах — пока не всегда.

Бетховен повернулся к нему.

— Ты пришёл сообщить мне, что я плохо играю?

— Я пришёл предупредить тебя, что завтра у князя Лихновского соберутся люди, которые хотят услышать новую вещь. И некоторые из них уже уверены, что знают, какой она должна быть.

— Прекрасно. Тогда им следовало пригласить не меня, а собственные ожидания.

Карл рассмеялся, но, заметив выражение лица друга, быстро стал серьёзным.

— Людвиг, я говорю не о том, чтобы ты отказывался от себя. Просто в Вене многое решают не только ноты. Здесь есть покровители, знакомства, деньги. Иногда человеку приходится сделать шаг навстречу публике, чтобы однажды получить возможность вести её за собой.

— А если этот шаг заведёт меня не туда?

— Тогда ты вернёшься.

— Не всегда можно вернуться, Карл. Иногда достаточно одного неверного шага, чтобы люди решили, будто ты согласен идти за ними всю жизнь.

Карл подошёл к столу и посмотрел на исписанные страницы.

— Что ты пишешь?

— Пытаюсь понять, почему музыка должна быть красивой только в том случае, если никого не тревожит.

— Потому что люди приходят на концерт отдыхать.

— Тогда пусть идут гулять в сад. Там достаточно птичьего пения и шелеста листьев. Музыка нужна человеку не только для того, чтобы он забыл о жизни. Иногда она должна заставить его вспомнить о ней.

Гость некоторое время молчал. В резкости Бетховена была не одна гордость. Карл знал, что за ней скрывается почти болезненная нетерпимость к фальши. Людвиг мог быть несправедливым, вспыльчивым, невыносимым в споре, но редко соглашался сказать то, во что не верил.

— Завтра ты сам увидишь, — наконец произнёс Карл. — Только прошу тебя: не объявляй войну всем присутствующим ещё до того, как они сядут.

— Ничего не обещаю.

— Именно этого я и боялся.

На следующий вечер в доме князя собрались гости. В высоких зеркалах отражались свечи, на столиках стояли бокалы, дамы обсуждали последние новости, а мужчины с важным видом рассуждали о политике и искусстве. Музыка в этом обществе была не только удовольствием, но и знаком положения. Умение отличить удачную фразу от неудачной считалось признаком образованности, хотя далеко не каждый, кто говорил об искусстве, был способен по-настоящему его услышать.