Читать книгу ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман) (САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман)
ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман)
Оценить:

4

Полная версия:

ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман)

Училище встречало учеников строгим фасадом и деловой тишиной. Здесь не было домашнего тепла, к которому мальчик привык в доме родителей, зато существовал особый порядок, требовавший собранности и внимания. В классах пахло деревом, бумагой, чернилами и зимней одеждой, высыхавшей после дождя. На партах лежали книги и тетради, а у доски учителя терпеливо ожидали, когда ученики займут свои места.

Тато быстро понял, что школа отличается от всего, что он знал прежде. Дома можно было спросить мать о непонятном слове, услышать её рассказ о старинной грузинской книге, а затем незаметно перейти к разговору о людях, которых она знала или о которых читала. В училище же каждый предмет имел своё место, каждый урок — своё время, а ответ ученика должен был соответствовать заданному вопросу.

Однако среди преподавателей был человек, чьи занятия постепенно стали для Тато чем-то большим, чем обычное обучение. Это был Соломон Додашвили.

Он не производил впечатления человека, которому необходимо постоянно напоминать о своём положении. В его облике не было показной суровости, а в голосе — привычки подавлять собеседника. Он умел говорить спокойно, но так, что ученики невольно прислушивались. Его интересовали не только правильные ответы, но и то, каким путём мальчик пришёл к своему выводу.

Однажды, когда класс занимался чтением и разбором текста, Додашвили остановился возле парты Тато.

— Ты уже закончил?

— Да, господин учитель.

— Тогда скажи, что ты понял из прочитанного.

Тато поднял глаза. Он знал, что текст можно пересказать почти дословно, назвать действующих лиц и объяснить значение незнакомых выражений. Но вопрос прозвучал иначе. Учитель спрашивал не о содержании, а о том, что осталось у него в душе после чтения.

— Мне кажется, — начал мальчик, немного помедлив, — что человек иногда говорит одно, а думает совсем другое.

Додашвили слегка улыбнулся.

— Это ты заметил в книге или в жизни?

— И там, и там.

— Значит, ты читаешь внимательнее, чем некоторые взрослые.

Несколько учеников тихо засмеялись. Тато смутился, опустил взгляд и принялся поправлять лежавшую перед ним тетрадь.

— Не торопись стесняться своих мыслей, — сказал учитель. — Но и не торопись считать их истиной. Мысль должна пройти испытание сомнением. Только тогда она чего-нибудь стоит.

Эти слова запомнились Тато, хотя в тот день он ещё не мог до конца понять их значение.

Соломон Додашвили принадлежал к поколению грузинских просветителей, для которых образование было не просто способом получить положение или устроить собственную жизнь. Они видели в знании возможность пробуждения человека, его внутренней самостоятельности и способности отвечать за свои поступки. Он был философом, писателем и публицистом, человеком, которого волновала судьба родного языка и культуры. Для учеников он прежде всего оставался учителем, но за его уроками чувствовалось нечто большее, чем школьная программа.

Тато постепенно начал замечать, что Додашвили редко удовлетворяется механическим повторением выученного. Если ученик называл правильную дату, учитель мог спросить, почему это событие произошло именно тогда. Если мальчик пересказывал прочитанное, он интересовался, согласен ли тот с поступком героя. Иногда вопрос казался простым, но ответить на него было гораздо труднее, чем на целую страницу учебника.

— Представьте себе, — сказал однажды Додашвили, обращаясь к классу, — что перед вами два человека. Один знает множество книг и умеет красиво говорить. Другой знает меньше, но способен признать свою ошибку и не поступиться совестью ради выгоды. Кого из них вы назовёте образованным?

— Первого, — поспешно ответил один из учеников. — Он ведь больше знает.

— А если он использует свои знания, чтобы обманывать людей?

Мальчик замолчал.

— Тогда второго, — отозвался кто-то с задней парты.

— Почему?

— Потому что он честнее.

Учитель обвёл взглядом класс.

— Вот об этом и следует думать. Знание без нравственного основания может стать опасным оружием. Человеку недостаточно научиться читать книги. Он должен научиться читать собственные поступки.

Тато слушал, не отрывая взгляда от учителя. Ему нравилось, когда разговор выходил за пределы учебного задания и открывал перед ним вопросы, на которые нельзя было найти готовый ответ в конце главы.

После урока он задержался у парты, медленно складывая книги. Большинство учеников уже вышли в коридор, где раздавались голоса и шаги.

— Господин Додашвили, можно вас спросить?

— Конечно, Тато. Что тебя занимает?

— Вы сказали, что человек должен уметь читать собственные поступки. А если он понимает, что поступил неправильно, но уже ничего не может исправить?

Учитель не сразу ответил. Он посмотрел на мальчика внимательнее, словно хотел убедиться, что вопрос возник не из желания продолжить разговор, а действительно беспокоит его.

— Тогда ему следует хотя бы не повторять своей ошибки, — сказал он. — Не всё в нашей власти можно вернуть. Но почти всегда остаётся возможность изменить то, что мы сделаем завтра.

— Значит, прошлое уже не принадлежит нам?

— Оно принадлежит нам, Тато, но не так, как настоящее. Прошлое нельзя переделать, зато можно понять. А тот, кто не хочет понимать собственных ошибок, рискует всю жизнь наступать на одни и те же камни.

Мальчик кивнул. Ему хотелось задать ещё несколько вопросов, но он почувствовал, что учитель торопится, и отошёл.

В тот вечер он долго думал об их разговоре. Дома мать заметила, что сын необычно молчалив.

— Что случилось, Тато? — спросила Ефимия, когда они остались вдвоём. — Ты сегодня словно принёс из училища какую-то тайну.

— Нет, мама. Просто учитель говорил о том, что нельзя исправить прошлое.

— А ты с ним не согласен?

— Я не знаю. Если человек совершил что-нибудь плохое, разве ему достаточно просто больше так не поступать?

Ефимия отложила книгу.

— Нет, сынок. Одного обещания мало. Иногда нужно попросить прощения, иногда — исправить причинённый вред. А иногда человек должен всю жизнь помнить о том, что сделал, чтобы никогда больше не причинять такой боли другим.

— Но если он не может попросить прощения?

— Тогда пусть хотя бы не обманывает себя. Совесть редко оставляет человека в покое, если он действительно виноват.

Тато задумался.

— Получается, совесть тоже учит?

— Иногда лучше любого учителя, — ответила мать. — Только её уроки не всегда бывают лёгкими.

Он посмотрел на лежавшую перед ней книгу. На обложке были видны следы времени, потемневшие края страниц и потёртый переплёт. Мальчик знал, что мать дорожит этой книгой, хотя никогда не обращалась с ней как с драгоценностью. Она читала её так, словно разговаривала с кем-то, кто жил далеко от неё, но оставался близким.

— Мама, а можно научиться понимать людей по книгам?

— Можно научиться замечать в них то, чего раньше не замечал. Но понять живого человека до конца невозможно, если никогда не слушать его самого.

— А если он молчит?

Ефимия улыбнулась.

— Тогда придётся быть терпеливым. Не каждый человек умеет сразу рассказать о том, что у него на сердце.

Возможно, именно тогда Тато впервые почувствовал, что литература и жизнь неразделимы. Книга могла открыть перед ним чужую судьбу, но настоящая человеческая боль не всегда укладывалась в строки. Чтобы понять другого, нужно было не только читать, но и наблюдать, слушать, сопереживать, а порой просто находиться рядом, не требуя объяснений.

В училище у него появились товарищи, с которыми он проводил немало времени. Среди них были мальчики с разными характерами и разными семейными обстоятельствами. Одни охотно спорили, другие предпочитали держаться в стороне, третьи старались обратить на себя внимание учителей. Тато не стремился стать главным в компании, но его присутствие постепенно начинали замечать. Он мог долго слушать чужой спор, а потом неожиданно произнести фразу, которая заставляла остальных взглянуть на предмет разговора иначе.

Однажды во время перемены несколько учеников заговорили о будущем. Один мечтал о военной службе, другой хотел попасть на государственную службу, третий уверял, что непременно отправится учиться за пределы Грузии.

— А ты, Тато, чего хочешь? — спросил его один из товарищей.

— Пока не знаю.

— Как это не знаешь? Все чего-нибудь хотят.

— Я тоже хочу, только ещё не понимаю, что именно.

— Значит, ты хочешь всего сразу, — рассмеялся мальчик.

Тато улыбнулся, но спорить не стал.

Ему действительно хотелось многого. Он мечтал о знаниях, о далёких странах, о возможности увидеть мир за пределами знакомых улиц. Его привлекала мысль о путешествии в Россию, где можно было бы продолжить образование. Но пока это было лишь желанием, которое не имело ни ясного плана, ни определённой дороги.

— А если бы тебе предложили уехать завтра, ты бы согласился? — спросил товарищ.

— Наверное, да.

— И совсем не жалко было бы оставить Тифлис?

Тато посмотрел на него с удивлением.

— Я ведь не перестал бы любить его только потому, что оказался бы далеко.

Товарищ пожал плечами, не найдя, что ответить.

Но для самого Тато этот вопрос оказался неожиданно важным. Он вдруг понял, что мечта об отъезде не означает желания забыть родной город. Напротив, чем больше он узнавал о других странах, тем яснее чувствовал связь с местом, где родился. Тифлис не был для него просто точкой на карте. Здесь находились дом, родители, знакомые улицы, голоса людей, запахи дворов и шум Куры. Здесь начиналась его память, а значит, отсюда начиналось и всё, что ему предстояло написать, даже если он тогда ещё не подозревал об этом.

Учитель продолжал открывать перед учениками мир, который не помещался в школьных книгах. Он говорил о значении языка, о необходимости образования, о достоинстве человека. Не всякий урок превращался в философскую беседу, и не всякое слово находило немедленный отклик. Иногда Тато уставал, отвлекался, думал о доме или о том, что увидел по дороге в училище. Он оставался обычным мальчиком, которому хотелось смеяться с товарищами, спорить, играть и иногда не думать ни о чём серьёзном.

Но некоторые мысли уже не отпускали его.

Особенно его занимало отношение человека к родному языку. Он слышал вокруг грузинскую речь, но в городе звучали также русский, армянский, персидский и другие языки. В разных кварталах менялись вывески, обычаи, интонации, даже способы приветствия. Тифлис был городом, где люди постоянно соприкасались друг с другом, не переставая оставаться разными.

— Почему люди иногда стесняются говорить на своём языке? — спросил Тато однажды во время беседы с учителем.

Додашвили посмотрел на него.

— А ты встречал таких людей?

— Иногда мне кажется, что некоторые считают другой язык более важным.

— Язык сам по себе не делает человека выше или ниже другого. Каждый народ имеет право хранить свою речь, свои песни, свои книги. Но для этого недостаточно гордиться прошлым. Нужно продолжать создавать настоящее.

— Значит, если мы не будем писать на своём языке, он может исчезнуть?

— Язык живёт, пока на нём говорят, думают, спорят, поют и пишут. Он не нуждается в громких обещаниях. Ему нужны люди, которые не ленятся передавать его следующим поколениям.

Эти слова Тато запомнил. Позднее, когда он сам начнёт искать собственную поэтическую речь, ему придётся столкнуться с трудностями, о которых мальчик пока не мог даже догадываться. Но уже теперь он чувствовал, что слово — не простое украшение человеческой жизни. Оно сохраняет память, связывает людей и позволяет одному поколению услышать другое.

Однажды после занятий он увидел Додашвили во дворе училища. Учитель стоял у окна и беседовал с другим преподавателем. Тато хотел пройти мимо, но Додашвили заметил его и жестом подозвал.

— Ты сегодня куда-то спешишь?

— Нет, господин учитель. Я просто собирался домой.

— Тогда скажи мне: о чём ты думаешь, когда остаёшься один?

Тато растерялся. Такой вопрос он не ожидал услышать.

— О разном.

— Это понятно. А что из этого разного возвращается чаще всего?

Мальчик задумался.

— Иногда я думаю, почему люди не могут жить так, чтобы не причинять друг другу зла.

Додашвили внимательно посмотрел на него.

— А ты уверен, что они этого не хотят?

— Не знаю. Но ведь многие знают, что поступают неправильно, и всё равно продолжают.

— Потому что знать о добре и быть способным поступать по-доброму — не одно и то же. Между ними иногда лежит вся человеческая жизнь.

— Значит, человеку трудно стать лучше?

— Очень трудно. Но если бы это было невозможно, не стоило бы учиться, читать, воспитывать детей и писать книги.

Учитель положил руку ему на плечо.

— Не старайся слишком рано найти ответы на все вопросы, Тато. Сохрани способность задавать их. Человек, который перестал спрашивать себя, правильно ли он живёт, может однажды обнаружить, что прожил чужую жизнь.

Мальчик вышел из училища с необычным чувством. Слова учителя не были похожи на наставления, которые взрослые иногда произносят детям, желая заставить их вести себя послушно. В них не было требования немедленно согласиться. Напротив, Додашвили словно оставлял ему право сомневаться, размышлять и искать собственную дорогу.

В последующие годы Тато ещё не раз вспоминал эти разговоры. Он не мог знать, что судьба его учителя окажется трагической. Соломон Додашвили был связан с теми событиями грузинской истории, которые позднее получат название заговора 1832 года. После его раскрытия последовали аресты и суровые наказания. Додашвили был отправлен в ссылку, где в 1836 году умер, так и не вернувшись на родину.

Для Тато это будет не просто потеря одного из преподавателей. Он увидит, как легко человек, посвятивший себя просвещению и служению родной культуре, может оказаться бессилен перед жестокими обстоятельствами времени.

Но пока до этого было ещё несколько лет.

Пока учитель входил в класс, раскрывал книгу и задавал вопросы, на которые не всегда существовало правильных ответов. Пока мальчик возвращался домой, рассказывая матери о занятиях, а затем оставался у окна, наблюдая, как вечер постепенно опускается на город.

В его сознании медленно складывался особый мир. В нём рядом существовали прочитанные книги, материнские рассказы, отцовская сдержанность, шумные улицы Тифлиса и слова учителя, которые заставляли задумываться о человеческом достоинстве. Всё это ещё не становилось стихами, но уже подготавливало почву для них.

Тато не знал, что однажды ему придётся говорить о свободе, одиночестве, любви и судьбе так, как до него не говорил никто. Он ещё не знал своего Мерани и не слышал его стремительного бега. Но в мальчике, который внимательно слушал взрослых и не спешил соглашаться с готовыми ответами, уже пробуждался человек, которому однажды станет тесно в пределах привычной жизни.

А пока он просто учился. И, сам того не замечая, усваивал самые важные уроки — те, которым не было отдельной страницы ни в одной школьной книге.

Конец 4-й главы.

Глава 5. Первое столкновение с действительностью

Детство редко заканчивается в тот день, когда человек впервые понимает, что мир устроен несправедливо. Чаще оно уходит постепенно, почти незаметно: сначала исчезает беззаботность, потом привычная уверенность в том, что взрослые способны решить любую проблему, а однажды приходит понимание, что даже самые близкие люди не всегда могут исполнить желания тех, кого любят.

Тато приближался к тому возрасту, когда подобные открытия становятся неизбежными. Он уже не был маленьким мальчиком, которого можно было отвлечь интересной книгой или прогулкой по городу. Его занимали вопросы, на которые родители не всегда могли дать ответ, а некоторые ответы, напротив, старались от него скрыть.

Он замечал, что в доме всё чаще говорят о деньгах. Разговоры взрослых обрывались, когда он входил в комнату, а мать иногда откладывала покупку какой-нибудь вещи, объясняя это тем, что она пока не нужна. Отец, князь Мелитон Бараташвили, сохранял привычную сдержанность, но Тато уже научился различать в его молчании усталость и тревогу.

Семья принадлежала к грузинскому дворянству, однако прежнее положение рода не означало достатка. За фамилией, происхождением и памятью о предках не всегда стояли деньги, необходимые для спокойной жизни. Тато постепенно начинал понимать эту разницу. Взрослые могли говорить о чести рода, о достоинстве и обязанностях, но повседневная жизнь требовала совсем других расчётов.

Однажды вечером он застал отца за письменным столом. Перед Мелитоном лежали бумаги, несколько писем и раскрытая книга счетов. Отец что-то подсчитывал, время от времени откладывая перо и задумчиво проводя рукой по лбу.

— Ты ещё не спишь? — спросил он, заметив сына.

— Нет, отец. Я хотел поговорить с тобой.

— Тогда садись. Что случилось?

Тато устроился напротив. Он некоторое время рассматривал бумаги, стараясь понять, чем так занят отец, но спрашивать о них не решался.

— Я хотел узнать, правда ли, что после окончания училища можно продолжить учёбу в России.

Мелитон отложил перо.

— Можно. Если для этого есть возможность.

— А что для этого нужно?

— Прежде всего хорошее образование, затем разрешение и средства на дорогу и содержание. Одного желания, как ты понимаешь, недостаточно.

— Я бы очень хотел учиться дальше.

— Я знаю.

— Мне кажется, там можно узнать гораздо больше. Увидеть другие города, познакомиться с учёными, прочитать книги, которых здесь нет.

Отец слушал внимательно. В его взгляде не было насмешки, но и той радости, которую Тато надеялся увидеть, тоже не было.

— Ты ещё молод, сын. Не следует думать, будто всё, что находится далеко, непременно лучше того, что рядом.

— Я так не думаю. Но разве плохо хотеть увидеть мир?

— Нет. Плохо только забывать, что у всякого путешествия есть цена, а у всякого решения — последствия.

Тато опустил глаза. Он понял, что разговор закончился, хотя отец ещё ничего прямо не запретил.

— Значит, пока это невозможно?

Мелитон помолчал.

— Я не хочу давать тебе обещаний, которые не смогу исполнить.

Эти слова оказались тяжелее прямого отказа. Тато поблагодарил отца и вышел, стараясь не показать разочарования. Он не сердился на Мелитона. Напротив, ему было жаль, что человек, которого он привык считать сильным и способным справиться с любыми обстоятельствами, вынужден признавать собственное бессилие.

В коридоре он встретил мать. Ефимия, судя по всему, слышала часть разговора.

— Ты расстроился? — спросила она.

— Нет, мама. Только я думал, что если хорошо учиться, то можно добиться всего.

— Хорошая учёба открывает многие двери, но не все они открываются сразу.

— Тогда зачем человеку мечтать о том, чего он не может получить?

Ефимия посмотрела на сына с особой нежностью.

— Потому что мечта помогает ему не останавливаться там, где обстоятельства поставили преграду. Но нужно научиться отличать мечту от требования к жизни. Она не обязана исполнять всё, чего мы хотим.

Тато задумался.

— А если человек очень старается?

— Тогда он хотя бы не сможет упрекнуть себя в том, что ничего не сделал.

Мать погладила его по волосам, и он почувствовал, что разговор с ней не избавил его от огорчения, но помог немного иначе взглянуть на случившееся.

В училище он стал чаще замечать различия между собой и некоторыми товарищами. Одни рассказывали о поездках, которые их семьи собирались предпринять, другие говорили о знакомых, способных помочь им поступить на службу или продолжить образование. Для них будущее представлялось дорогой, на которой достаточно выбрать направление. Тато же всё яснее понимал, что его собственная дорога будет зависеть не только от способностей и желания.

Особенно остро он ощутил это, когда однажды после занятий несколько учеников заговорили о военной службе. Разговор начался с обычных мальчишеских рассуждений о мундирах, лошадях и дальних походах, но постепенно превратился в спор о том, кем каждый хотел бы стать.

— Я непременно буду военным, — заявил один из товарищей. — Не хочу всю жизнь просидеть за бумагами.

— А я, пожалуй, предпочёл бы государственную службу, — возразил другой. — Там можно добиться положения и помогать семье.

— А ты, Тато? — спросили его.

Он пожал плечами.

— Пока не решил.

— Ты всё ещё мечтаешь об учёбе в России?

— Да.

— А потом?

— Потом посмотрим.

— Хороший ответ, — усмехнулся товарищ. — Так можно прожить всю жизнь, ничего не решив.

Тато не стал спорить, но слова задели его. Он и сам понимал, что неопределённость не может продолжаться бесконечно. Однако ему не хотелось выбирать занятие только потому, что оно считалось подходящим или обещало надёжное положение.

Вскоре он столкнулся ещё с одним обстоятельством, которое заставило его задуматься о будущем. Его физические особенности не позволяли рассчитывать на ту военную карьеру, о которой мечтали некоторые молодые люди его круга. Хромота, мешавшая ему, стала не просто телесной особенностью, а напоминанием о границах, которые невозможно преодолеть одним усилием воли.

Тато не любил говорить об этом. Он не желал, чтобы окружающие смотрели на него с жалостью, и особенно не переносил снисходительных замечаний. Иногда он замечал, что кто-то из товарищей задерживает на нём взгляд, а потом поспешно отворачивается. Это раздражало его сильнее, чем открытая насмешка.

Однажды после занятий он задержался во дворе. Несколько учеников собирались устроить небольшое состязание, и один из них, заметив Тато, предложил ему присоединиться.

— Пойдём с нами. Посмотрим, кто быстрее доберётся до ворот.

Тато посмотрел на товарища, затем на остальных мальчиков.

— Нет, сегодня не буду.

— Почему? Боишься проиграть?

Вопрос был задан вроде бы шутливо, но прозвучал неприятно.

— Я не обязан участвовать в каждом состязании, чтобы доказать тебе, что чего-то стою.

Мальчик покраснел.

— Я ведь не хотел тебя обидеть.

— Тогда не нужно говорить того, чего сам не понимаешь.

Тато ушёл, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Он знал, что товарищ не собирался причинить ему боль, но добрые намерения не всегда избавляют от последствий неосторожных слов.

Дома мать заметила его настроение.

— Ты сегодня опять чем-то недоволен?

— Я устал от того, что люди считают необходимым объяснять мне, чего я не могу.

— А ты сам не знаешь?

— Знаю.

— Тогда почему тебя так задевают их слова?

Тато хотел ответить сразу, но не нашёл подходящих слов.

— Потому что я не хочу, чтобы меня оценивали только по этому.

Ефимия внимательно посмотрела на него.

— И правильно. Человека нельзя измерить одной особенностью. Но помни, сынок: если ты будешь всю жизнь доказывать окружающим, что они неправы, у тебя не останется времени на то, чтобы стать самим собой.

Он улыбнулся. Мать умела говорить так, что даже неприятная правда переставала казаться обидной.

— А как же быть, если они действительно неправы?

— Не всегда нужно отвечать. Иногда достаточно прожить жизнь так, чтобы твои поступки говорили громче чужих слов.

В тот вечер Тато долго сидел у окна. Внизу слышались голоса прохожих, где-то неподалёку играла музыка, а из соседнего двора доносился звон посуды. Город жил своей обычной жизнью, и никому не было дела до того, что молодой человек впервые почувствовал себя ограниченным обстоятельствами, которые не выбирал.

Он думал о России, о продолжении образования, о службе, о будущем. Ему хотелось найти занятие, которое не зависело бы от того, насколько быстро он ходит или какое положение занимает его семья. Но он ещё не знал, где именно находится эта дорога.

Вскоре мысли о собственном будущем стали переплетаться у него с размышлениями о судьбе родной страны. Он слышал разговоры старших о переменах, происходивших в Грузии, о власти, о прошлом царства, о том, как менялась жизнь после присоединения к Российской империи. В этих разговорах было немало противоречий. Одни видели в новых обстоятельствах возможность порядка и защиты, другие с тревогой говорили об утрате прежней самостоятельности.

Тато ещё не обладал достаточными знаниями, чтобы судить обо всём этом. Но он уже понимал, что история — не только то, что происходило с царями и полководцами. Она входила в дома обычных людей, влияла на их возможности, меняла их судьбы и заставляла принимать решения, которых они прежде не ожидали.

Однажды вечером он спросил мать:

— Мама, а почему люди так часто говорят о прошлом, словно оно было лучше настоящего?

— Потому что прошлое уже нельзя изменить, — ответила Ефимия. — В нём остаётся то, что мы любим, и постепенно забывается то, от чего хотели бы избавиться.

bannerbanner