
Полная версия:
ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман)

САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ
ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ - (роман)
ПОЛЁТ НАД БЕЗДНОЙ
(Роман)
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог. Конь, который не знал остановки
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД, В КОТОРОМ РОЖДАЮТСЯ МЕЧТЫ
1. Тифлис под утренним небом
2. Дом, где звучала музыка
3. Мальчик с задумчивыми глазами
4. Уроки, которые не давали книги
5. Первое столкновение с действительностью
6. Друзья юности
7. Город за крепостными стенами
8. Девушка у окна
9. Сердце, не умеющее молчать
10. Письмо, оставшееся без ответа
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛЮБОВЬ И НЕСБЫВШИЕСЯ НАДЕЖДЫ
11. Бал, на котором всё изменилось
12. Там, где кончается юность
13. Чужой выбор
14. Разговор при свечах
15. Любовь, которой не суждено стать судьбой
16. Дороги расходятся
17. Человек среди чужих людей
18. Письма самому себе
19. Когда молчит весь мир
20. Поэт и его невидимый собеседник
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НАД ПРОПАСТЬЮ
21. Неспокойное время
22. Грузия, которой он грезил
23. Разговор о свободе
24. Цена человеческого достоинства
25. Конь, которого ещё никто не видел
26. Рождение Мерани
27. Скачка без дороги назад
28. Тот, кто не боялся бездны
29. По ту сторону страха
30. Последняя строка
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. БЕССМЕРТИЕ НЕ УХОДИТ ВМЕСТЕ С ЧЕЛОВЕКОМ
31. Дорога в чужую сторону
32. Человек, которого не поняли
33. Последние надежды
34. Письмо из прошлого
35. Ночь, после которой не наступило утро
36. Тишина после поэта
37. Стихи, пережившие своего автора
38. Возвращение домой спустя столетие
39. Мерани продолжает свой бег
Эпилог. Полёт над бездной
ПРОЛОГ
Конь, который не знал остановки
Над землёй опускались сумерки. Последние солнечные лучи ещё удерживались на вершинах далёких гор, но внизу уже сгущалась темнота, заполняя ущелья, ложбины и глубокие расщелины, словно кто-то невидимый медленно накрывал мир огромным тёмным покрывалом.
Ветер шёл с гор. Он пробегал по сухой траве, задевал редкие кустарники, поднимал лёгкую пыль с каменистой дороги и уносил её туда, где человеческий взгляд уже не мог различить ни начала, ни конца пути.
Всадник остановился на краю обрыва.
Под ним открывалась бездна. Далеко внизу, почти неразличимая в вечерней мгле, серебрилась узкая полоска реки. За ней поднимались горы, одна за другой уходившие в сумеречную даль. Казалось, сама земля здесь обрывалась, уступая место неизвестности.
Конь переступил передними ногами и тревожно повернул голову. Он чувствовал опасность. Животное не понимало человеческих сомнений, не знало ни славы, ни бессмертия, ни той странной потребности, которая иногда заставляет человека идти туда, откуда разум советует бежать.
Всадник погладил его по шее.
— Не бойся, мой добрый. Разве мы с тобой не для дороги рождены?
Ответом было короткое фырканье. Конь снова взглянул в сторону обрыва, словно хотел напомнить хозяину, что впереди нет дороги, а есть только пустота.
Человек улыбнулся. В этой улыбке не было беспечности. Скорее, в ней угадывалась усталость того, кто слишком долго носил в себе нечто такое, чему не находилось места в обыкновенной жизни.
Он посмотрел на небо. Первые звёзды уже проступали сквозь вечернюю синеву. Где-то далеко перекликались птицы, а ветер, усиливаясь, приносил запах холодного камня и влажной земли.
— Скажи мне, друг мой, — тихо произнёс всадник, — что ждёт нас там, за последним поворотом? Новая земля? Свобода? Или только та же самая печаль, от которой мы бежим?
Конь молчал.
Человек рассмеялся, но смех его быстро растворился в ветре.
— Конечно, ты не ответишь. У тебя нет человеческого языка. Может быть, потому ты и счастливее нас. Ты не спрашиваешь, зачем живёшь. Ты просто бежишь.
Он вновь посмотрел вниз.
Возможно, всякая большая мечта начинается именно так: человек стоит перед неизвестностью и понимает, что прежняя жизнь уже не может вместить его стремлений. За спиной остаётся привычный мир со всеми его правилами, страхами и ограничениями. Впереди — то, чего ещё никто не видел и чему пока не придумано название.
Но между ними лежит пропасть.
И далеко не каждый решается её переступить.
Всадник наклонился к коню и прошептал ему что-то, чего уже не мог разобрать даже ветер. Затем выпрямился, крепче взял поводья и направил животное вдоль края обрыва, туда, где узкая тропа ещё сохраняла возможность движения.
В ту минуту казалось, будто конь действительно слышит нечто недоступное другим живым существам. Он перестал тревожно переступать ногами, поднял голову и посмотрел вперёд.
Ему предстояло бежать.
Но куда?
Ни всадник, ни конь ещё не знали ответа.
Прошло много лет, прежде чем этот образ обрёл своё бессмертное воплощение в стихах грузинского поэта. Конь, несущийся сквозь пространство и время, перестал быть просто животным. Он стал воплощением человеческой воли, стремления к свободе, невозможности смириться с тесными границами земного существования.
Его назовут Мерани.
И тогда уже никто не сможет отделить бег этого удивительного коня от судьбы человека, который однажды услышал его топот в глубине собственной души.
Но прежде чем родиться в стихах, Мерани должен был пройти долгий путь в человеческом воображении.
А начался этот путь далеко от бездны, в городе, где по утрам над Курой поднимался лёгкий туман, где на балконах сушили ковры, где звенели колокола и голоса торговцев смешивались с разговорами прохожих.
В Тифлисе.
Там, среди старинных домов и узких улиц, однажды появился на свет мальчик, которому ещё предстояло узнать, что человеческая жизнь не всегда измеряется количеством прожитых лет.
Иногда она измеряется расстоянием, которое душа успела преодолеть.
И Николоз Бараташвили ещё не знал, насколько долгой окажется дорога его Мерани.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГОРОД, В КОТОРОМ РОЖДАЮТСЯ МЕЧТЫ
Глава 1. Тифлис под утренним небом
В те годы Тифлис просыпался не сразу. Сначала над городом поднимался свет, осторожно касаясь крыш старых домов, потом где-нибудь за Метехским обрывом начинали перекликаться торговцы, и только после этого узкие улицы наполнялись голосами, стуком колёс и торопливыми шагами людей, для которых новый день редко обещал что-нибудь необыкновенное. Над Курой ещё держался утренний туман. Река медленно несла свои воды между каменистыми берегами, словно не замечая ни мостов, ни домов, ни человеческой суеты, которая из года в год возникала на её берегах и исчезала вместе с поколениями.
Тифлис был городом противоречий. Здесь рядом жили достаток и нужда, древние обычаи и новые европейские привычки, восточная неторопливость и беспокойная энергия людей, которым хотелось перемен. В одном дворе можно было услышать грузинскую песню, в соседнем — армянскую речь, а за поворотом улицы доносились русские слова чиновника, направлявшегося по служебным делам. Купцы спорили о цене товара, ремесленники открывали мастерские, женщины выносили на балконы ковры, а мальчишки, едва успев умыться, уже затевали шумные игры.
Город жил так, будто был уверен в собственном бессмертии.
Однако никто из его жителей не мог знать, что среди этих домов, лавок, садов и каменных переулков однажды родится человек, который сумеет услышать в привычном шуме жизни нечто большее. Он увидит за повседневными заботами человеческую тоску, за красотой родных гор — недостижимую мечту, а за свободным бегом коня — судьбу целого народа и, быть может, самого человека.
Пока же ничто не предвещало этого.
В одном из домов княжеской семьи Бараташвили начинался обычный день. Дом этот не был похож на шумные купеческие жилища, где с утра до вечера обсуждали торговые дела и принимали многочисленных посетителей. Здесь чувствовалась другая жизнь — более сдержанная, связанная с семейными традициями, службой, воспитанием детей и тем особым представлением о достоинстве, которое в грузинских дворянских семьях нередко передавалось не столько словами, сколько ежедневным примером.
Семья Бараташвили принадлежала к старинному грузинскому княжескому роду. Её положение обязывало соблюдать определённые правила, поддерживать родственные связи, помнить о предках и не забывать, что фамилия — это не только наследство, но и ответственность. Впрочем, за внешней строгостью семейного уклада скрывались обычные человеческие заботы: здоровье близких, воспитание детей, расходы, служебные обстоятельства и надежды на будущее.
В доме уже давно проснулись. Из одной комнаты доносился негромкий женский голос, в другой кто-то передвигал мебель, а на кухне звякала посуда. Слуги готовили завтрак, стараясь не нарушать покоя хозяев. У окна стоял небольшой столик, на котором лежали несколько книг и раскрытая тетрадь. Рядом находилась чернильница с тяжёлой крышечкой.
Однажды эта тетрадь станет для мальчика почти таким же необходимым спутником, как собственные мысли. Но пока она оставалась всего лишь частью домашнего убранства.
Мальчик ещё не появился в этой истории. Сначала следует познакомиться с людьми, которым предстояло стать его первым миром.
В семье, где вскоре родится Николоз, особое место занимала мать. Её забота не всегда выражалась ласковыми словами. Иногда она могла быть строгой, требовательной и даже непреклонной, особенно когда речь шла о воспитании детей. Но именно в материнском голосе ребёнок впервые узнаёт интонации родного дома, а в материнском взгляде учится различать добро и тревогу.
Отец принадлежал к тому поколению грузинского дворянства, которому приходилось приспосабливаться к изменившимся обстоятельствам. Старые представления о службе и общественном положении сталкивались с новыми порядками, а привычный мир постепенно становился частью большой имперской действительности. Человек мог сохранять верность родной земле и одновременно служить в учреждениях, созданных чужой властью. В этом не всегда было противоречие: для многих грузинских семей подобная жизнь стала повседневностью.
Впрочем, маленькому ребёнку ещё предстояло узнать, насколько сложным бывает мир взрослых.
За окнами становилось светлее. Солнце поднялось над городом, и его лучи легли на стены домов, на каменные ступени и на далёкие склоны, окружавшие Тифлис. Где-то внизу раздался голос продавца, предлагавшего свежий хлеб. Ему ответил другой голос, затем послышался смех.
— Опять с самого утра шумят, — заметил кто-то из домашних.
— А когда здесь было тихо? — ответила женщина. — Тифлис без шума был бы уже не Тифлисом.
Слова эти прозвучали почти шутливо, но в них заключалась правда. Город никогда не принадлежал только одному времени. Он хранил память о прошлом и одновременно стремился навстречу будущему.
Вскоре в этом доме появится ребёнок, которому предстоит пройти через короткую жизнь, наполненную надеждами, разочарованиями, любовью и одиночеством. Он будет искать своё место среди людей, пытаться понять устройство окружающего мира и всё чаще замечать, что действительность редко совпадает с мечтами.
Но до этого ещё далеко.
Пока над Тифлисом стояло ясное утро. Кура продолжала свой неторопливый бег, на улицах начиналась обычная городская жизнь, и никто не думал о том, что время уже готовит для Грузии одного из самых необыкновенных её поэтов.
Впрочем, сама история редко предупреждает о появлении великих людей.
Она просто открывает дверь, впускает в мир нового человека и оставляет ему право самому найти дорогу.
Конец 1-й главы.
Глава 2. Дом, где звучала музыка
В доме Бараташвили музыка не была редкой гостьей. Она появлялась здесь не по торжественным случаям и не только тогда, когда собирались родственники или приглашённые гости. Иногда достаточно было тихого вечера, когда дневные заботы наконец отступали, чтобы кто-нибудь из домашних подошёл к инструменту, открыл крышку и коснулся клавиш. Первые звуки возникали осторожно, словно проверяли, готов ли дом принять их, а затем мелодия постепенно наполняла комнаты, проникала в коридор и задерживалась у приоткрытых дверей.
Впрочем, музыка в грузинском доме жила не только в инструментах. Она звучала в застольных песнях, в голосах старших, в неспешных разговорах, в воспоминаниях о родных местах. Даже обычная беседа порой приобретала особую интонацию, когда кто-нибудь начинал рассказывать о прошлом. Слова тогда переставали быть простым сообщением о событиях и превращались в маленькое представление, где у каждого человека находилось своё место.
В семье Бараташвили знали цену родословной, семейной памяти и хорошему воспитанию. Но, как и в любом доме, здесь не обходилось без разногласий. Взрослые могли спорить о службе, о положении семьи, о будущем детей, а потом неожиданно переходить к воспоминаниям, которые примиряли даже тех, кто ещё несколько минут назад не соглашался друг с другом.
Однажды вечером в гостиной собрались несколько родственников. За окном уже темнело, и в комнате зажгли лампы. На столе стояли чайник, чашки, блюдо с фруктами и небольшая тарелка сладостей. Разговор сначала касался обычных домашних дел, но постепенно перешёл к музыке.
— Ты опять собираешься играть? — спросила одна из женщин, заметив, как молодой человек подошёл к инструменту.
— Если мне не запретят, — ответил он с улыбкой.
— Запрещать музыку в этом доме было бы бесполезно. Она всё равно нашла бы дорогу.
Все рассмеялись.
Молодой человек сел, некоторое время смотрел на клавиши, словно выбирал не произведение, а настроение, и наконец начал играть. Мелодия была негромкой, задумчивой. В ней не было ни праздничной торжественности, ни желания поразить слушателей виртуозностью. Она словно рассказывала о чём-то далёком, о дороге, которая уходит за горизонт и не обещает скорого возвращения.
Разговоры постепенно стихли.
Один из старших слушал, слегка прикрыв глаза. Женщина у окна перестала перебирать рукоделие. Даже человек, который до этого с явным нетерпением ожидал окончания музыкального вечера, теперь не торопился взглянуть на часы.
Когда мелодия закончилась, в комнате ещё несколько мгновений сохранялась тишина.
— Хорошо, — произнёс старший мужчина. — Только слишком печально.
— Разве музыка обязана быть весёлой? — спросил исполнитель.
— Нет. Но человек и без неё находит достаточно поводов для печали.
— Тогда, может быть, музыка и нужна для того, чтобы эту печаль понять?
Старший посмотрел на него внимательнее, но спорить не стал.
— Возможно. Только не забывай, что жизнь состоит не из одних чувств. Есть обязанности, есть люди, которые рассчитывают на тебя, есть дела, которые нельзя откладывать ради красивых мыслей.
— Я не собираюсь отказываться от дел.
— Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга.
В этот вечер разговор продолжился, но уже без прежней серьёзности. Кто-то вспомнил забавный случай из поездки, кто-то заговорил о родственниках, живших за пределами Тифлиса. Музыка отступила, уступив место обычному человеческому общению.
Однако её отголосок ещё долго оставался в комнате.
Дом Бараташвили был частью большого города, но имел собственный внутренний мир. Здесь дети постепенно усваивали правила поведения, узнавали семейные истории, слушали рассказы о людях, которых никогда не видели, и привыкали к мысли, что прошлое не исчезает бесследно. Оно продолжает жить в привычках, именах, семейных преданиях и даже в том, как человек произносит отдельные слова.
Для будущего Николоза всё это станет первым уроком культуры. Не школьной, не книжной, а той, которую невозможно получить только из учебников. Он будет впитывать её постепенно, иногда не замечая, как формируются его представления о красоте, достоинстве и человеческой душе.
Но пока в доме просто жили люди, каждый со своим характером и своими заботами.
В одном из окон вечером ещё долго горел свет. За ним двигались тени, слышались голоса, иногда раздавался смех. Город засыпал, а дом продолжал хранить своё тепло.
И если бы кто-нибудь в ту пору спросил, что связывает музыку, семейную память и судьбу ещё не родившегося поэта, никто не смог бы дать точного ответа.
Пожалуй, только время знало, что всё это однажды соединится в стихах Николоза Бараташвили.
Идём дальше, родной! Теперь в центре повествования появляется сам Николоз — Тато, как называли его близкие. Здесь особенно важно показать не будущего классика, каким его знает история литературы, а ребёнка, который ещё только открывает для себя окружающий мир.
Конец 2-й главы.
Глава 3. Мальчик с задумчивыми глазами
В доме, где рос Николоз Бараташвили, не сразу поняли, насколько необычным ребёнком он станет. Впрочем, разве можно распознать будущую судьбу человека по тому, как он смотрит на окружающих, о чём спрашивает взрослых или почему иногда надолго замолкает посреди весёлой игры?
Его называли Тато. Это домашнее имя было гораздо теплее и привычнее полного имени Николоз, которое звучало торжественно и словно заранее предполагало некоторую серьёзность. Тато же оставался просто мальчиком, которому полагалось расти, учиться, слушаться старших и не слишком огорчать мать своими шалостями.
Он родился в Тифлисе 4 декабря 1817 года. Его отцом был князь Мелитон Бараташвили, человеком непростой судьбы, а матерью — Ефимия Орбелиани, происходившая из известного грузинского рода. По материнской линии мальчик был связан с царским домом Ираклия II. Однако родовитое происхождение не означало беззаботной жизни: материальное положение семьи постепенно ухудшалось, и за внешним достоинством дворянского дома скрывались заботы, которые взрослые старались не перекладывать на детей.
georgianencyclopedia.ge+2
Мать занимала в жизни Тато особое место. Ефимия была образованной женщиной, хорошо знала грузинскую литературу и отличалась тонким пониманием национальных традиций. Именно она пробудила в сыне любовь к родному слову, познакомила его с литературным наследием предков и помогла почувствовать, что язык — это не только средство общения, но и память народа.
В детстве Тато, вероятно, не задумывался о подобных вещах. Он просто слушал мать, когда она читала или рассказывала что-нибудь из услышанного в юности. Иногда ему нравилось само звучание слов, иногда — история, скрывавшаяся за ними. Бывали минуты, когда он просил повторить понравившийся отрывок, хотя уже знал его почти наизусть.
— Ты опять хочешь слушать то же самое? — могла спросить Ефимия, замечая, что сын устроился рядом с ней и приготовился внимать.
— А разве нельзя слушать дважды?
— Можно. Но разве ты не помнишь, чем всё заканчивается?
— Помню.
— Тогда зачем?
Мальчик немного подумал.
— Потому что мне нравится, как это рассказывают.
Ефимия улыбнулась. Ей, должно быть, было приятно видеть, что сын замечает не только содержание рассказа, но и красоту самого повествования.
— Значит, ты слушаешь не только ушами, Тато.
— А чем ещё?
— Иногда сердцем.
Мальчик не стал спорить. Он ещё не вполне понимал смысл материнских слов, но запомнил их интонацию.
Отец, Мелитон Бараташвили, был человеком иного склада. Его жизнь проходила в мире служебных обстоятельств, денежных затруднений и отношений с людьми, от которых порой зависело благополучие семьи. Он принадлежал к дворянству, привыкшему помнить о своём положении, но прежние возможности рода уже не соответствовали действительности.
Мелитон не всегда умел скрывать раздражение. Когда дела складывались неудачно, его настроение менялось, и домашние старались не беспокоить его по пустякам. Тато наблюдал за отцом, как наблюдают дети, ещё не умеющие объяснить увиденное, но уже способные различать человеческие состояния.
Однажды, услышав разговор взрослых о деньгах, мальчик спросил:
— Отец, почему люди так часто говорят о деньгах?
Мелитон посмотрел на сына.
— Потому что без них трудно жить.
— А если у человека много денег, ему уже легко?
Отец усмехнулся.
— Не всегда. Иногда денег много, а покоя нет.
— А что тогда нужно человеку, чтобы был покой?
Мелитон не сразу ответил. Возможно, вопрос показался ему слишком серьёзным для детского возраста.
— Хорошая семья, здоровье, честное имя. И чтобы человек умел довольствоваться тем, что имеет.
— А если ему хочется чего-то другого?
— Тогда ему придётся самому решить, что важнее: желание или возможность.
Тато задумался. Взрослые часто говорили о возможностях, но ему казалось, что они не всегда замечают желания. Может быть, потому, что желания нельзя положить на стол, пересчитать или обменять на необходимые вещи.
Он ещё не знал, что однажды сам столкнётся с этим противоречием.
Детство, однако, не состояло из одних серьёзных разговоров. Тато любил наблюдать за людьми, прислушивался к уличным голосам, запоминал лица и мог увлечься самой обыкновенной сценой, мимо которой другие проходили, не задерживаясь. Ему были интересны не только события, но и причины, по которым люди поступали именно так, а не иначе.
Если кто-нибудь из домашних сердился, мальчик мог долго размышлять, почему вчера тот же человек смеялся и шутил, а сегодня не желает разговаривать. Если взрослые спорили, Тато пытался понять, кто из них прав, хотя постепенно замечал, что правда не всегда принадлежит одному человеку целиком.
Особенно его привлекали истории о прошлом. В них жили люди, которых уже не было рядом, но их поступки продолжали обсуждать, их имена произносили с уважением или сожалением, а их судьбы становились частью семейной памяти.
По материнской линии Тато был родственником Григола Орбелиани — поэта, военного и общественного деятеля, который впоследствии сыграет важную роль в истории грузинской культуры. Для мальчика имя дяди постепенно становилось не просто именем известного родственника, а напоминанием о том, что слово может иметь вес, а поэзия — быть частью жизни общества.
dspace.nplg.gov.ge+1
Но пока Тато был ещё слишком мал, чтобы осознать значение этого родства.
Его мир оставался домашним и близким: материнский голос, отцовские наставления, разговоры старших, книги, городские улицы и бесконечное множество впечатлений, из которых постепенно складывался характер.
Иногда он подолгу смотрел в окно. За ним двигалась жизнь Тифлиса: проезжали экипажи, шли прохожие, кто-то останавливался у соседнего дома, кто-то торопился по своим делам. Вдалеке поднимались горы, и их очертания менялись в зависимости от времени суток. Утром они казались близкими и ясными, к вечеру уходили в синеву, словно приглашая воображение туда, куда ещё не ступала нога.
— Тато, ты опять задумался? — спрашивала мать.
— Нет, мама.
— Тогда почему молчишь?
— Я смотрю.
— На что?
— На город.
Ефимия подходила к окну и становилась рядом.
— Разве ты его раньше не видел?
— Видел. Но сегодня он другой.
Она взглянула на сына. За окном действительно ничего необычного не происходило. Тот же свет, те же крыши, те же улицы. Однако спорить с детским восприятием она не стала.
— Может быть, это ты сегодня смотришь на него иначе, — сказала она.
Тато повернулся к матери, словно хотел задать ещё один вопрос, но передумал.
Возможно, именно в такие минуты и начиналось то, что позднее станет поэтическим зрением Николоза Бараташвили. Не внезапное озарение и не чудесный дар, проявившийся однажды среди обычных детских занятий, а медленное накопление впечатлений, чувств и вопросов, на которые взрослые не всегда могли дать ответ.
Мальчик ещё не знал, что ему предстоит пережить разочарования, несбывшиеся надежды и раннее расставание с родным городом. Он не знал, что его собственная жизнь окажется намного короче, чем жизнь многих людей, чьи имена он будет слышать за семейным столом.
Пока он просто рос.
И каждый новый день добавлял к его внутреннему миру ещё одну подробность: слово, мелодию, человеческое лицо, случайный разговор или вид далёких гор.
Тогда никто не мог предсказать, какие из этих воспоминаний однажды вернутся к нему в стихах.
Но, быть может, именно из них и складывалась та невидимая дорога, по которой через много лет помчится Мерани.
Конец 3-й главы.
Глава 4. Уроки, которые не давали книги
В те годы дорога к Тифлисскому благородному училищу стала для Тато частью привычного распорядка жизни. Утром город ещё только пробуждался, над крышами домов поднимался лёгкий дымок, торговцы начинали раскладывать свой товар, а на узких улицах уже слышались голоса извозчиков, звон колокольчиков и перекличка людей, спешивших по своим делам. Тато шёл рядом с сопровождавшим его взрослым или, когда позволяли обстоятельства, старался пройти часть пути самостоятельно. Он любил смотреть по сторонам, замечая то, мимо чего другие проходили, не задерживая взгляда.

