Чингиз-хан.02. Искупление

Мы переночевали у Дэй Сечена, а на следующее утро Есукай Багатур начал процедуру сватовства. Отец невесты, как это полагается по неписаным правилам, впал в размышления.

– В чем честь – в том, чтобы отдать свою дочь после долгих сговоров или сразу по первому слову? Но то не женская доля – состарится у родительского порога. Хорошо, я согласен, оставляй своего сына в зятьях-женихах.

По обычаю жених должен был год пожить у тестя, чтобы лучше понять и привыкнуть к родичам невесты и к ней самой.

В общем, помолвка состоялась. Мой отец пожаловал свату своего лучшего гнедого коня.

На прощание Есукай Багатур сказал Дэй Сечену:

– Мой мальчик, страсть, как боится собак. Ты уж, дорогой сват, побереги его от них. А в остальном я полностью доверяю сына тебе.

Действительно, после того, как в детстве меня укусил бешеный пес, я стал остерегаться собак.

Отец уехал, а я остался. Но уже через несколько дней был вынужден вернутся в отчий дом. И на то были серьезные причины.

Глава 6. Отравление Есукая Багатура

Если на пути к унгиратам мы благополучно проехали через стойбище татар, то на обратном пути моему отцу Есукаю Багатуру не удалось их миновать. В Цекцерской степи возле костра с кипящим котлом пировали татары. Они были настроены миролюбиво и пригласили отца присоединиться к ним.

Есукай Багатур знал, что их гостеприимство показное, ведь татары наши извечные враги, к тому же девять лет назад он захватил в плен и казнил их вождя Тимерчина, именем которого я был назван.

По закону Степи гостя нельзя убивать, и отец принял приглашение. Во время угощения в молочную водку незаметно подмешали яд. Это сделал сын того самого Тимерчина, 13-летний Жама. Не знаю, правда ли это, однако поговаривали, что татар надоумили меркиты, именно их лазутчики сообщили о времени и пути возвращения моего отца в свой улус. Меркиты тоже, как и татары, жаждали мести Есукаю Багатуру за похищение им невесты Чиледу. Но хотели сделать это чужими руками.

Сначала отец ничего не почувствовал, а в дороге, когда ему стало плохо, он догадался об отравлении. Ехать было еще трое суток. Еле-еле добравшись до дома, Есукай Багатур и вовсе занемог, и больше уже не вставал с постели.

Китайские летописцы придумали ложную легенду о том, что Есукай Багатур перед смертью завещал своему сыну Тимерчину отомстить татарам за его отравление, «убей всех татар, кто выше колеса телеги», якобы сказал он.

На самом деле, когда умирал мой отец, я находился у тестя моей невесты Бортэ в нескольких днях пути от родного юрта. Рядом с Есукай Багатуром был тогда его друг Менглик, который впоследствии сыграет очень большую роль в моей жизни и жизни моей овдовевшей матери Айлун.

Вот какие слова произнес отец перед тем, как его забрало к себе Вечное Небо:

– Друг мой, Менглик! Дурно мне, я умираю. Извели меня тайно татары, когда я заехал к ним по дороге, устроив в зятья своего старшего сына Тимерчина. Дурно мне, очень дурно, сейчас я умру. Прими же ты под свое попечение всех моих домочадцев: и малюток и покидаемых младших братьев, и вдову, и невестку. И привези поскорей Тимерчина!

Не дождавшись моего возвращения, Есукай Багатур скончался.

Об этом мне рассказал сам Менглик, ставший вскоре моим отчимом. Когда отец умер, ему было всего 37 лет.

Глава 7. Могул и Татар – кровные братья

– Я убью этого негодяя Жаму! – кричал я в бешенстве после похорон Есукай Багатура.

– Ты это о ком? – спокойным голосом спросил дедушка Бюртан, стараясь погасить мой гнев.

– О подлом сыне вождя татар, который отравил моего отца.

– Успокойся, внучок! Пока ты не сможешь этого сделать, ты еще слишком мал. Тебе только 9 лет, а Жаме уже 13.

– Я уничтожу всех татар и меркитов! – ярость клокотала у меня в груди, как шумный водопад с горы Бурхан, возле которого мы сидели с дедушкой, уединившись от остальных родичей, оплакивающих безвременную кончину вождя племени кыятов.

– Намерения твои похвальны, – продолжал увещевать меня дед Бюртан. – Но сначала тебе нужно подрасти и поднабраться опыта и силенок.

В Степи буйно цвела дикая ковыль, раздавалось возбужденное жужжание комаров, бабочек, ос и прочих насекомых. Наступали знойные дни. Лето года Свиньи (все важные события в моей жизни случались именно в этот год) обещало выдаться жарким и засушливым. Но здесь, возле воды, было тихо и прохладно.

Дед Бюртан чертил веткой на земле какие-то знаки, я бездумно бросал в водопад круглые черные камешки, которыми мы с ребятами обычно играли в стратегическую игру Тугыз Кумаляк – Девять Камешков.

– Победить татар – дело похвальное, – продолжил дедушка свою мысль, нарушив молчание. – Тот, кто сможет это сделать – будет великим воином, но тот, кто сможет объединить могул и татар станет великим мудрецом.

– А зачем их объединять? – поднял я на деда свои еще не совсем успевшие остыть от внезапно нахлынувшего гнева красные глаза. – Татар надо давить, как крыс.

– Ты хочешь уничтожить самого себя? – задал дедушка Бюртан непонятный вопрос.

– Как это! – не понял я.

– Скажи мне, Тимерчин, тебе понравилась твоя невеста Бортэ? Из какого она племени?

– Очень понравилась. Она унгиратка.

– А твоя мать Айлун из какого племени?

– Она тоже унгиратка.

– А кто такие унгираты?

– Татары, – раздумчиво произнес я.

– Правильно, китайцы называют их еще «черными татарами». А теперь, внучок, подумай и скажи: а кто ты есть сам?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не хотел на него отвечать, но вынужден был признать:

– Получается, что я наполовину татар, – в растерянности произнес я.

– Соображаешь, – похвалил дед и хитро прищурился. – Но не наполовину, не наполовину.

– А насколько? – опять не понял я.

– Ты слышал эту песенку? – спросил дедушка Бюртан и, возвысив, голос, торжественно продекламировал:

Мы, унгиратское племя,

С древних времен знамениты

Красою и статностью дев от жен-унгираток.

Мы брани не любим, но дев своих милых

Вашим ханам отдаем в подруги.

– Да, слышал, – подтвердил я, – ее мой тесть Дэй-Сучен пел.

– Очень хорошо. Мы, кыяты, всегда выбирали себя жен из унгираток. И твоя бабушка, моя жена, пусть Небо позаботится о ее душе, и прабабушка и еще много колен наших праматерей – все они были из породы татар. А вот теперь, Тимерчин, подумай и скажи мне, сколько в тебе могульской крови, а сколько татарской?

Эти слова повергли меня в настоящий шок! Я стал нервно ощупывать свои руки, ноги, все туловище – «я тоже татар что ли»? Это никак не укладывалось в моих помутненных мозгах.

Видя мое смущение, дед Бюртан погладил меня по голове и, заговорщически подмигнув, сказал:

– А сейчас, внучок, я расскажу тебе историю о происхождении наших родов. Будь очень внимателен, не перебивай, дослушай до конца – и ты все сам поймешь, ты ведь у нас умный мальчик.

И Бюртан начал свой рассказ:

– Татар и Могул – это имена двух родных братьев, у которых был один прародитель Аланча-хан из аймака Тюрков. Правильно имя Могула звучит, как «Мунг», что означает «Печальный». Да, он с рожденья был таким грустным. Но со временем это имя «Мунг» исказили и стали произносить, как «Могул». Вот от этих двух братьев – Хана Татара и хана Мунга (Могула) – и пошли аймаки могул и татар.

– Так, мы с ними родственники! – не выдержал и вскричал я.

– Да, внучок, причем, очень близкие, мы одной кости, одной крови. Но так иногда бывает, что родные братья становятся лютыми врагами, а чужие люди близкими друзьями. Но ты не перебивай и слушай дальше внимательно.

– Хорошо, дедушка, я больше не буду.

– Так вот, поначалу два брата Могул-хан и Татар-хан жили дружно, каждый мирно правил своим отдельным улусом. Мир царил и при их потомках – Яланчы, Атлы, Атсыз и Урда ханах. И не было в Степи такой силы, какая могла бы противостоять могуло-татарам. Но в один нехороший день безумный Байду-хан из аймака татар начал братоубийственную войну. Но в том вина лежит и на его отце Урду. Хан любил вино и женщин, наряжался в китайскую одежду и совсем не занимался воспитанием сына. Вот сыночек Байду и вырос таким безрассудным и развязал между татарами и могулами кровавую вражду, которая длится по сию пору. Татар было больше, они были сильнее, одно время даже всех степняков называли «татарами». Наши предки кыяты бежали и прятались от них в неприступных горах Аркан Куна.

Наследник Байду-хана Сюенеч пытался остановить кровавую бойню, но пожар ненависти разгорелся к тому времени так сильно, что его трудно было потушить. Один из сыновей Сюеныч-хана по имени Кышылу не захотел участвовать в этой бесконечной войне и откочевал со своими людьми далеко на запад к большой реке Итиль, где построил город Булгар и основал там свой отдельный юрт. Этот улус и сейчас, говорят, процветает, но с ним у нас уже нет никакой связи. Хотя их аймак нам очень близок по крови.

Дед Бюртан замолчал. Я тоже не мог вымолвить ни слова, с трудом переваривая услышанное. Это было откровение. Никто раньше об этом мне не рассказывал. Отец мой Есукай Багатур был храбрым и умелым воином, такие же качества он прививал своим детям. Но он мало интересовался историей наших родов.

– Ты понял, для чего я тебе это рассказал? – задал вопрос дедушка, нарушая молчание.

Я лишь кивнул загруженной новыми мыслями головой.

Дед Бюртан протянул мне прут, которым чертил на земле разные фигурки:

– На, попробуй, переломи его.

Я поднапрягся, ствол высохшей ветки был достаточно прочным, но все же мне удалось с хрустом разломать ее. А дедушка тем временем срубил охотничьим ножом еще пару по размеру примерно таких же сочных лапок призимистого вяза, привольно растущего на берегах Онона.

– А теперь сложи эти две ветки вместе и попытайся их сломать.

Как я не пыхтел, пуская в ход колени и локти, мне это сделать не удалось.

Дед довольно хмыкнул.

– На тебе, Тимерчин, лежит особая миссия, об этом говорил и кам-священник при твоем рождении, – возвестил многомудрый Бюртан. – Но нужно правильно понимать, в чем эта миссия. Ты ее понял, Тимерчин?

– Объединить могул и татар? – поднял я на деда свои вопрошающие глаза. – Поэтому ты подсунул мне эти ветки вяза?

– Молодец, внук! – лицо Бюртана озарила светлая улыбка. – Когда Степь едина, ее никто не сможет победить. Кто-то должен положить конец этой тупой и бессмысленной вражде и снова собрать татар и могул под одно крыло. А остальные, более слабые племена сами к нам присоединяться, добровольно.

– Я все понял, дедушка! – в радостном озарении провозгласил я.

– Может, это удастся сделать тебе, мой внук, – с большой надеждой в голосе произнес Бюртан. – Пусть в Степи снова воцарятся мир, дружба и согласие, как это было при нашем прародителе Аланче-хане. Степь устала от крови.

И потом грустно добавил:

– Скоро я умру, но я хочу, чтобы ты накрепко запомнил мои слова. Наша родина и колыбель – это Степь. Сам не преступай ее границы ни на Западе, ни на Востоке, и своим будущим детям и внукам это накажи. И еще раз повторю: наши главные враги – не татары, а Китай, который как раз и хочет нас рассорить. Ты все усвоил, Тимерчин?

– Да, дедушка, я все понял.

Забегая далеко вперед, скажу, что в основном я выполнил дедушкины заветы. Не преступал границ Степи ни на Западе, ни на Востоке. Если я это когда и делал, то лишь для того, чтобы наказать вероломных врагов, которые нарушали наши мирные соглашения, а потом удалялся в свой родной юрт. Разговоры о моих кровожадных завоеваний чужих земель сильно преувеличены. Начали распускать по всему миру такие легенды и слухи сначала китайцы, а потом арабы и персы. Я больше оборонялся и защищался, чем наступал и завоевывал. Дух Вечного Неба Тангры был на моей стороне, и мне всегда удавалось своим многочисленным врагам давать достойный ответ, жесткий и жестокий. В Степи выживает только сильнейший. Вот мои злопыхатели и беснуются в бессильной злобе.

Что касается татар, то они долго не хотели мириться, были упрямы, дерзки и воинственны. Мне много с ними пришлось повоевать, и много отрубленных голов осталось лежать в Степи, прежде чем установился долгожданный мир. Хотя татарские племена унгират, онгут и айрибур с самого начала были моими верными союзниками.

Татары неистребимы.

В честь нашего прародителя Мунг-хана (Могул-хана) я повелел называть нашу державу "Могул улусом". Но в завоевательных походах первыми всегда шли храбрые татарские воины и полководцы. Завидев их, противник с криком "Татары идут", в страхе убегал прочь. Так нас всех без разбору стали называть татарами, а наш улус – «Татар улусом». Сначала я противился, потом понял, что это бесполезно.

К тому же я всегда помнил слова дедушки Бюртана о том, что все наши вожди брали жен из татарок. Во мне тоже текла татарская кровь. И потом, какая разница, татар или могул, главное, чтобы в Степи сохранялся мир.

Глава 8. Кто убил Бектара?

После смерти отца для нашей семьи наступили тяжелые времена. Поголовья овец резко сократилось, наши подданные с переселением вождя в иной мир перестали платить дань. Они ушли от нас и забрали с собой весь скот. Тайтчиуты во главе с Таргутаем стали править кыятами.

Мы с братьями собирали на склонах горы Бурхан дикие ягоды и орехи, охотились в тайге на белок и удили рыбу в реке Онон. И если бы не помощь Менглика, давнего и верного друга отца, о котором я расскажу позже, нам пришлось бы совсем худо.

У Есукая Багатура от двух жен Сочихел и Айлун осталось шесть мальчиков и одна девочка. От Сочихел – Бектар и Бельгутай, от Айлун – четыре сына и дочь Темлун.

Мы плохо ладили со своими старшими братьями от первой жены отца. Хачи и Темуг были еще совсем маленькими, от нападок Бектара и Бельгутая приходилось отбиваться нам с Хасаром. Особенно зверствовал Бектар. Он знал, как вывести меня из себя.

– Меркит, ты грязный меркит! – обзывал он меня, намекая на то, что я не родной сын нашего общего отца, а зачат был моей матерью Айлун от ее первого жениха Чиледу.

Такие же обиды пришлось потом переживать моему старшему сыну Джучи. В отместку за то, что Есукай Багатур умыкнул невесту у Чиледу, спустя много лет меркиты украли мою невесту Бортэ. Лишь через несколько месяцев с помощью анды Джамухи мне удалось ее отбить. Ходили слухи, что когда Бортэ была в плену, она жила в юрте младшого брата меркитского вождя Чильгира, и именно он настоящий отец Джучи. Поэтому Джучи тоже дразнили «меркитом», и он тоже, как и я, наливался гневом и набрасывался на обидчиков с кулаками.

Сын повторял судьбу отца.

Испытав силу моих тумаков, мои сверстники вскоре перестали меня задевать. Но с 17-летним верзилой Бектаром мне было трудно справиться. И все равно каждый раз я, когда он обзывал меня «меркитом», яростно набрасывался на него, как молодой волк на матерого самца. Я догадывался о природе ненависти Бектара ко мне, – ведь не его мать Сохичел, а моя Айлун была и оставалась главной хозяйкой дома даже после смерти отца. Однако это не могло служить оправданием для оскорблений. Признаюсь честно, я хотел убить Бектара и ждал удобного случая, чтобы совершить свой тайный замысел.

Однажды мы сидели на берегу плавно текущих вод нашей кормилицы – реки Онон. Неводом, сплетенным из льна, ловили обычно плотву. Крючья удочек, на которые в качестве наживки насаживалась мелкая ребешка, часто заглатывали прожорливые ленки и хайрюзи. И вдруг на мой крючок попался огромный блестящий сохосун.

– Ого, вот это рыба-а! – восхитился Касар.

– Дай сюда, это мой улов! – нагло заявил Бектар, выхватывая пойманную добычу из моих рук.

На этот раз я не стал с ним связываться, решив пойти мирным путем. Мы с Касаром пришли к нашей матери Айлун и пожаловались на Бектара. Ее реакция была предсказуемой. Айлун хатун придерживалась нейтралитета в наших детских конфликтах, чаще вставала даже на сторону сыновей Сохичел, опасаясь, что ее могут заподозрить в предвзятости. А я никогда не говорил матери, что Бектар обзывает меня «меркитом», зная, что это напоминание об ее сватовстве с Чиледу может причинить ей боль.

Вот и сейчас Айлун хатун тяжело вздохнула и запричитала:

– Ах, что мне с вами делать? Почему так неладно живете вы со своими братьями! Ведь у нас, как говорится, нет друзей, кроме своих теней, и нет хлыста, кроме скотского хвоста. Нам нужно быть дружными, когда к нам в любой момент могут прийти тайтчиуты и отнять наше последнее добро. А вы в это время так же не согласны меж собою, как некогда пятеро сыновей праматери вашей Аланг. Не смейте больше так поступать!

– Но, мама, это же не первый раз Бектар с Бельгутаем на нас нападают, – попытался объяснится Касар. – Однажды они забрали у нас жаворонка, подстреленного стрелой годоли Тимерчином, а теперь вот рыбу отняли! Как же быть с ними в согласии?

Касар перепутал, у меня не было больше стрелы годоли, свою единственную кипарисовую стрелу я уже давно подарил анде Джамухе. А птицу я подстрелил стрелой йери – подарком анды, она тоже свистела, когда летела. Поэтому мой брат ошибся.

Айлун хатун хотела опять нам что-то выговорить, но я взял за руку своего младшего брата и молча вывел из юрты, дескать, бесполезно ей что-то доказывать.

– У меня есть план получше, братишка, – сказал я Касару и повел его за собой, поправляя лук и колчан со стрелами, которые всегда носил с собой.

– Что за план?

– Мы убьем Бектара, – твердым, не терпящим возражения голосом произнес я и посвятил его в свой план.

В это время Бектар пас лошадей у подножья горы Бурхан, где росла особенно сочная трава. Мы подкрались к нему незаметно, скрываясь за большим серым валуном, на котором он сидел, обгладывая кости сваренного в котле сохосуна.

Я выскочил из укрытия и натянул тетиву лука, целясь ему прямо в лоб. Бектар испуганно вскочил на ноги, обернулся, а там из-за валуна в него целилась другая стрела – стрела Кесара.

Поняв, что мы не шутим, он опустился на колени и жалобно заскулил:

– Не убивайте меня, не убивайте меня! Мы же все-таки братья.

– Какой я тебе, брат, – насмешливо сказал я, продолжая удерживать тетиву лука в натянутом состоянии. – Я ведь «грязный меркит».

– Извини, брат, я больше никогда не буду тебя так называть, клянусь Небом.

Я не верил ему, и у меня не было ни капли жалости к этому трусливому и заискивающему теперь передо мной ублюдку. Но какая-то непонятно откуда взявшаяся сила вдруг заставила меня ослабить тетиву и опустить лук.

– Давай поступим по-честному, – сказал я Бектару. – Я не могу убить безоружного человека, будем стреляться с 25 шагов.

Ободренный таким неожиданным поворотом дела, Бектар поднялся с колен и позвал к себе перепуганного на смерть Бельгутая, прятавшегося за камнями. – Мы завяжем ему глаза, и он укажет, кому из нас выпадет стрелять первым, – предложил Бектар.

Я не возражал.

Первым стрелять выпало моему врагу. Так, наверное, было угодно Тангры, или хитрый Бектар о чем-то успел договориться со своим младшим братом Бельгутаем.

С 25-ти шагов промахнуться трудно. Но у Бектара, видимо, дрожали руки и он промахнулся. Я хладнокровно натянул лук, но… Опять какой-то незримый дух словно отдал мне команду «не убивай его!» Я прицелился и попал в серьгу, висящую на правом ухе Бектара, не повредив даже его мочки.

– Всё,поединок окончен! – громко провозгласил я.

– Нет, меркит поганый! – дико взвизгнул Бектар, поднимая свой заряженный лук. – Этого унижения я тебе никогда не прощу.

Но спустить тетиву он не успел, откуда-то сзади просвистела стрела и пронзила спину Бектара. Мой поверженный враг, как подкошенный, рухнул на молодую зеленую траву.

Наступила гнетущая тишина. Только тихо заржали лошади, словно учуяв что-то неладное.

Кто же это стрелял?

Мой брат Касар стоял рядом со мной и попасть в спину никак не мог, к тому же у него не было свистящих стрел. Через несколько мгновений из кустов вылез довольно ухмыляющийся Джамуха. Да, это был мой анда Джамуха, только у него была свистящая стрела годоли, мой подарок, который он сберег для этого особого случая. Практически он спас меня от смерти, не думаю, что Бектар промазал бы и во второй раз.

Мы с Джамухой обнялись и он стал шептать мне на ухо:

– Не переживай за смерть Бектара. Мне доподлинно известно, что твой старший брат был предателем – он через лазутчиков отправлял доносы вождю тайтчиутов Таргутаю обо всем, что происходило в вашем стане.

– Собаке собачья смерть, – ответил я ему.

Тут послышался топот копыт бешенным галопом скачущего всадника. Это был наш дозорный.

– Тайтчиуты, тайтчиуты, к нам приближаются тайтчиуты! – кричал он.

Глава 9. Бегство

Тайтчиуты во главе с Таргутаем ворвались на территорию нашего юрта. Но мы давно ожидали этого нашествия и потому были готовы к обороне. Мы укрылись за завалом из заранее натасканных из леса деревьев и начали отстреливаться из луков. Наши выстрелы не достигали цели, противник держался на безопасном расстоянии.

Таргутай вступил в переговоры, подъехав поближе, он стал громко кричать:

– Выдайте нам Тимерчина! И мы сразу уедем. Больше нам никто не нужен.

Ясно было, почему им нужен был именно я. Ведь после смерти Исукая Багатура и Бектара никто, кроме меня не мог претендовать на место вождя кыятов. Поэтому тайтчиуты хотели меня ликвидировать.

– Убирайтесь прочь! Никого вы не получите, – так же громко ответила Айлун.

– Тимерчин – преступник! – продолжал кричать Таргутай. – Он убил Бектара подлым выстрелом в спину. Его нужно судить. Вот доказательства.

С этими словами он по вертикальной траектории запустил в наше укрытие свистящую стрелу, которая, падая с неба, со звоном вонзилась и затряслась на одном из бревен завала прямо рядом с моим плечом. Да, это была моя окровавленная стрела годоли, которой анда Джамуха расправился с Бектаром. В спешке мы плохо скрыли следы убийства и тайтчиуты нашли улики. Все знали, что только у меня была такая редкая свистящая стрела из кипариса, доставшаяся мне по наследству от отца. Но никто не знал, что я подарил ее своему анде. Все подозрения падали на меня. Джамуху я, конечно, выдать не мог, взяв вину за убийство брата на себя, о чем сразу предупредил свидетелей – Касара и Бельгутая.

Моя мать Айлун, увидев окровавленную стрелу, набросилась на нас с Касаром с руганью.

– Вы сгубили своего брата, как дикие псы! Не даром этот душегубец, – указуя на меня перстом, со злобой проговорила она, – появился насвет из моей утробы, сжимая в руке своей комок запекшейся крови!

Оправдываться было некогда. Враги наседали, их было больше, они были сильны, и рано или поздно все равно прорвали бы нашу слабенькую оборону. Мы решили бежать.

Бельгутай с Касаром отстреливались, прикрывая отход матерей с детьми и остальных домочадцев в тайгу. Я оседлал своего мерина и поскакал в сторону вершины Тергун, где в заросшем густом лесном ущелье у меня был тайный лаз. Тайтчиуты погнались за мной, но не догнали. Гадая, куда я мог скрыться, они окружили вершину и стали ждать, когда я сам к ним выйду. Без еды и питья я не мог там долго отсиживаться.

Трое суток пролетели быстро и незаметно, я решился выходить.

Вдруг случилась неожиданная задержка: с лошади сползло седло. Осмотрев коня, я увидел, что седло сползло при туго подтянутых подпруги и нагруднике. Я стал раздумывать: «Подпруга, ладно, всякое может быть, могла и слететь, но как могла сползти подгрудная шлея? Не иначе, как само Небо меня удерживает». И я вернулся назад и провел в своем укрытии еще трое суток. Больше выдержать не мог.

Но когда спустился вниз, увидел, что белый валун-кремень, большой, величиной с походную юрту полностью загораживал выход из ущелья, оставляя лишь маленькую щель, куда даже с моим низкорослым конем никак не протиснуться. Лошади было легче, чем мне, которая в отличие от меня могла питаться подножным кормом. «Не ясно ли, – сказал я самому себе, – что Небо снова меня удерживает здесь».

Еще девять дней я продержался без всякой пищи, совсем ослаб и подумал: «Ужели довести себя до бесславной смерти? Выйду теперь!» И принялся своим ножом для очинки стрел долго и упорно срезать деревья, которые не давали прохода, окружая тот белый валун, величиной с юрту, что свалился с вершины холма Тергун и заслонил проход. Я еле-еле провел через него свою спотыкавшуюся лошадь, она тоже ослабла, стал выходить на прогалину. И тут меня схватили тайтчиуты, надели на шею тяжелую деревянную колодку кангу и увезли в ставку Таргутая.

Глава 10. В плену с колодкой на шее

В плену у тайтчиутов закончилось мое детство. Согнувшись в три погибели под тяжелой колодкой на шее, я перебирался из юрты в юрту, где мне предоставляли скудное пропитание и ночлег.

Почему Таргутай меня не убивал? Не знаю. Может быть, он находил какое-то извращенное наслаждение, наблюдая за унижением не состоявшегося вождя знатной «семьи золотого семени», как нас называли в Степи. Я был на грани отчаяния. Но даже рук не мог на себя наложить, потому что они были скованы этой лишавшей меня подвижности деревянной колодкой – кангой. И все же я старался не сдаваться и вынашивал план побега, ожидая подходящего случая.