Перерождение Брайана Кента

Но кроме самого несчастного в убогой комнате с тусклыми обоями, грязным ковром и скудной мебелью не было ничего живого.

Вдруг человек засмеялся — безрассудным, отчаянным смехом души, чувствующей, что соскальзывает с края бездны.

Поспешно, протянув руки, он пересёк комнату и схватил бутылку виски, стоявшую рядом с лампой. С дрожащей жадностью налил полстакана красноватой жидкости. Выпил, как умирающий от жажды. Глубоко вдохнул, с кривой улыбкой покачал головой и хрипло, доверительно сказал отражению в тусклом зеркале:

— На этот раз чуть не схватили.

Снова налил, выпил.

Виски на время успокоило его. Не выпуская бутылки и стакана, он критически оглядел себя в зеркале.

Выпрямись он, обладай бодростью, положенной по возрасту, ростом был бы чуть меньше шести футов. Но от природы широкие плечи обвисли, изнурённые чрезмерным потаканием плоти; впалая грудь, исхудавшие руки и ноги, унылая поза измученного тела придавали по меньшей мере внешность жалкого слабака. Одежда из хорошей ткани, отлично сшитая, была отвратительно грязной и запущенной; ботинки покрыты толстым слоем засохшей грязи, некогда белая рубашка небрежно распахнута у горла, ни воротничка, ни галстука. Из зеркала несомненно смотрело лицо джентльмена, но широкий лоб под неопрятными рыжевато-каштановыми волосами избороздила тревога; небритые щёки впали и покрылись складками; красиво очерченный, чувствительный рот опустился в нервной слабости; правильно посаженные голубые глаза налились кровью, сверкали близким безумием.

Бедняга смотрел на страшное отражение своего разрушенного существа, словно зачарованный ужасом совершившегося. Медленно, как в забытьи, подошёл ближе и, не отрывая взгляда, поставил бутылку и стакан на комод. Подчиняясь горящим, неподвижно глядящим глазам, наклонился к стеклу ещё ближе. Искажённые черты нелепо задёргались от неуправляемых чувств, дрожащие губы складывали слова, не произнесённые даже шёпотом. Дрожащими пальцами он ощупал небритые щёки, вопросительно коснулся спутанных волос. Вдруг, словно стараясь заслониться от ужаса увиденного, спрятал лицо в ладонях и с невнятным рыдающим криком опустился на пол.

Безмолвно, с беспощадной силой река неслась сквозь ночь по назначенному пути к могучему морю.

Словно вновь позванный тёмным духом, витавшим над угрюмым потоком, человек тяжело поднялся. Лицо опять повернулось к окну. Он постоял, слушая, слушая, потом круто обернулся к бутылке и стакану, быстро налил и выпил.

Кивнув, как человек, принявший решение, медленно оглядел комнату. Черты исказила страшная усмешка безнадёжного, отчаянного торжества. Губы шевелились, словно бросая безрассудный вызов невидимому собранию призраков.

Теперь он двигался решительно, целеустремлённо, обнаруживая врождённую силу характера. Быстро уложил в чемодан одежду из комода и шкафа. Уже закрывал его, когда вдруг остановился, пожал плечами, отвернулся. Потом, словно вспомнив другое, снова склонился и вытащил свежую, непочатую бутылку виски.

— Пожалуй, ты — единственный багаж, который понадобится там, куда я иду, — причудливо сказал он. Оставил чемодан раскрытым, пересёк комнату, погасил свет. Осторожно отпер дверь, открыл. Постоял, прислушиваясь. Потом, скрыв бутылку под пиджаком, неслышно вышел.

Через несколько минут стоял на речном берегу во тьме. Позади очертания разбросанных домов городка терялись в сумраке склона. От призрачных деревьев противоположного берега торжественные холмы поднимались из более глубокой тьмы низин, окаймлявших реку мрачной тайной. В тяжёлых облаках не было ни разрыва для дружеской звезды. Ни звука, кроме мягкого плеска у берега, писка птицы в соседних ивах, редкого всплеска рыбы или водяного зверька. Но человек ощущал звук. Одинокий человеческий обломок слышал зов реки — страшный, неотступный.

Из-под чёрной стены ночи ужасный поток вырывался из Неведомого своего начала. Мимо человека река проносила мощь с неудержимой, плавной, страшной силой. В темноту уходила по грозному пути к Никуда своего конца. Неисчислимые века текла она между стенами холмов. Неисчислимые века впереди, до конца самого времени, будет проносить силы мимо места, где стоял человек.

Голос реки позвал из ночи, пока он стоял у окна тёмной комнаты. И теперь он пришёл ответить. Осторожно спускался к тёмной кружащейся воде. Намерение было несомненно. Никакого колебания. Решение принято. Он знал, зачем пришёл.

Ступни уже чувствовали прибрежную грязь, когда ноги коснулись чего-то и низкое бряцание испугало его. Потом вспомнил. Здесь привязана лодка; он задел цепь, тянувшуюся от носа к ивовому пню выше по склону. Он видел лодчонку перед закатом — грубую плоскодонку, которую здешние жители называли джонботом. Но, идя на зов реки, о лодке не думал и, занятый своим, не заметил её, почти невидимую во мраке. Машинально наклонился, свободной рукой нащупал цепь. Через мгновение осторожно поставил бутылку в лодку и отвязывал цепной причал от пня.

— Почему бы и нет? — сказал себе. — На середине легче. И вернее.

Осторожно, чтобы не нарушить тишины, уложил цепь на носу, развернул лодку по направлению от берега. Держась за борта, перенеся вес на одно колено у кормы, свободной ногой сильно оттолкнулся от суши и оказался далеко от берега. Когда толчок иссяк, сильное течение подхватило лодку и закружило вниз по реке.

Ощупью найдя виски, он выковырнул пробку перочинным ножом, пил долго, жадно.

Город, кроме единственного огонька, уже исчез в ночи. Пока он смотрел на красную точку на чёрной стене, течение пронесло лодку за излучину, и свет пропал. Страшная тайна реки сомкнулась вокруг. Мир людей далеко, очень далеко. Сотни лет назад он стоял перед зеркалом и послушался голоса, позвавшего во тьму. Теперь воображение рисовало пустую лодку, уносимую всё дальше. Среди каких пейзажей поплывёт? В какую гавань приведёт таинственная воля реки? Какой конец встретит в беспомощности?

А сам человек — человеческая ладья души — что ждёт его? Как оттолкнул он вещественную лодку от берега, предоставив беспомощно плыть без управления, так скоро оттолкнёт себя от берега всего, что люди зовут жизнью. Среди каких видов поплывёт? В какую гавань унесёт воля страшного невидимого потока? Какой конец найдёт беспомощным?

Он снова выпил. И снова.

Потом, подняв лицо к свинцовым облакам, громко засмеялся. Смеялся, пока призрачные берега не отозвались эхом и ночные голоса не замерли.

Смех закончился диким, безрассудным, вызывающим криком.

Вскочив в плывущей лодке, он погрозил тьме сжатым кулаком и в безумной ярости проклял оставленную жизнь.

Течение развернуло лодку, и он оказался лицом вниз по реке. Снова засмеялся и, высоко подняв бутылку, произнёс безрассудный, богохульный тост за неизвестность, к которой река несла его сквозь ночь.

Глава III. Письмо не пришло

Маленький бревенчатый дом тётушки Сью стоял примерно в пятистах ярдах от реки, на уступе у подножия Школьного холма. Отсюда земля полого спускалась к высокому отвесному берегу, недоступному воде даже в половодье. Извиваясь вниз по холму, дорога у конца крутого спуска поворачивала направо и уходила вверх вдоль реки. Между дорогой и рекой, выше дома по течению, лежал огород.

В дальнем от дома нижнем углу огорода сильное течение глубоко врезалось дугой в высокий берег и образовало заводь. При обычном уровне воды с одной стороны её окаймляла узкая полоска земли между водой и подножием основного берега. Грубые ступени спускались из огорода к этой естественной пристани — единственному месту на стороне тётушки Сью, где на три мили вверх и вниз можно было выйти из лодки на сушу.

С веранды, если смотреть вверх по реке, были видны пологий огород, заводь под высоким берегом и прекрасный водный простор Излучины. Широкая плавная дуга в миле от дома терялась за лесистым обрывом. Там во время отпусков или охотничьего сезона порой поднимался дым из каменной трубы клубного дома, построенного людьми из большого шумного города, далёкого от мирных озаркских мест. На противоположном берегу Излучины, выше дома тётушки Сью, за прибрежными ивами, низкая пойма тянулась на три четверти мили к подножию густо заросшего хребта, за которым поднимались более высокие холмы. Но прямо напротив дома хребет резко сворачивал к реке. А менее чем в четверти мили ниже могучий горный отрог вытягивался от плеча Школьного холма, будто желал преградить путь воде. Образованный им высокий утёс здешние жители называли Элбоу-Рок — Локтевая скала.

Спокойные воды Излучины двигались так плавно по широкому ложу, что с веранды течение почти не различалось. Но перед бревенчатым домом, где берега сжимали реку, ленивый поток просыпался и ускорялся. Взглянув вниз, можно было увидеть, как вода оставляет широкие тихие плёсы и мчится всё быстрее между сужающимися берегами, пока всей свирепой мощью не ударяет в утёс Элбоу-Рок. Там, кипя и мечась в безумной ярости, с рёвом поворачивает под прямым углом, огибает мыс и снова выходит на спокойный участок. Немало рассказов о захватывающих приключениях и трагических случаях было связано с этим опасным местом на пути реки к морю. Опытные речники, удерживая джонботы и каноэ у дальнего берега, проходили пороги благополучно. Но ни одна лодка, попавшая в свирепую хватку главной струи между относительно тихой Излучиной и ревущим хаосом у скалы, не уцелела.

Летний день клонился к вечеру. По привычке тётушка Сью стояла на веранде и смотрела на закат. На огромном небесном поле над мягко округлыми холмами не было ни облачка. Ни ветерка в листьях бескрайних лесов, ни ряби на сияющей Излучине, отражавшей зелёные берега с деревьями и горы в голубых тенях. Сквозь тишину, с другой стороны реки, из-за поймы, слабо доносилось протяжное «У-у-и! У-у-и!»: фермер Джексон созывал свиней. С холма за домом звучал глубокий мягкий звон коровьего колокольчика: скот соседа Тома возвращался с лесного выпаса. Стайка ворон неторопливо перелетела реку к вечернему сборищу. Водоплавающая птица медленно взмахивала крыльями вверх по течению. Ласточки то кружили изящными кольцами над блестящей Излучиной, то молнией ныряли к серебряной поверхности. Голубизна гор густела до пурпура, розовый свет из-за западных холмов заливал небо; серебряное сияние воды менялось вслед за небесными красками. Тени прибрежных деревьев углублялись, пока линия берега не исчезла в надвигавшихся сумерках.

Как река отражала небесный свет и цвет гор, так кроткое лицо седоволосой женщины, смотревшей с любовным благоговением, отражало красоту мира. Мир и покой вечера её жизни были подобны тихой прелести сумеречного часа.

И всё же в одиночестве стройной фигуры чувствовалась трогательная печаль. Порой она прижимала тонкие руки к груди, словно от слишком пронзительной сладости чувств; глаза светились нежнейшими воспоминаниями и драгоценными мечтами. Несколько раз поворачивала голову, оглядывалась, будто хотела с кем-то разделить волновавшую красоту. Наконец позвала. В тихом, чистом голосе было то же, что в свете её глаз.

— Джуди! Милая Джуди! Иди же, посмотри, какое чудесное, чудесное небо!

Из дома ответил пронзительный, ворчливый, протяжный голос, столь характерный для бедных белых горцев Юга:

— Чего-о?

Быстрая улыбка углубила морщинки у глаз тётушки Сью. Она снова позвала с ласковым терпением:

— Иди полюбуйся закатом, дорогая! Так красиво!

На этот раз Джуди появилась в дверях.

По виду несчастной можно было дать от пятнадцати до тридцати пяти: искривлённое, уродливое, угловатое, жёсткое тело, тощая перекошенная шея, старое-молодое, худое желтоватое лицо с чёрными, как бусины, настороженными глазами не выдавали возраста. Мне же случилось знать, что Джудит Тейлор, дочери печально известного озаркского самогонщика Джэпа Тейлора, едва минуло двадцать в год, когда она поселилась у тётушки Сью.

Искоса глядя на пожилую даму со странной смесью вызова, подозрения и привязанности на почти злобном лице, Джуди протянула:

— Меня звали?

— Да, Джуди. Хочу, чтобы ты помогла мне смотреть закат, — оживлённо ответила тётушка Сью и указала на сияющий запад. — Смотри!

Лукавые, уклончивые глаза Джуди продолжали изучать озарённое лицо старшей подруги.

— Не думаю, что вам больно нужна помощь, раз всё время на него смотрите, — ответила она сухим, высоким, однообразным голосом. — Поглядеть — вы уж достаточно взрослая, чтоб и одной справиться.

Тётушка Сью тихо, музыкально засмеялась и с любящей нетерпеливостью возразила:

— Но разве ты не понимаешь, дитя? Разделить такую красоту — прибавить счастья. Когда кто-то радуется рядом, всё становится так… так… больше! Иди, милая!

Она протянула руку с умоляющим жестом; на дорогом старом лице было желание, перед которым не устоял бы никто.

Всё ещё хитровато наблюдая, Джуди осторожно приблизилась. Тётушка Сью нежно обняла кривые плечи, вновь указала на запад и тихо, с дрожью чувства сказала:

— Смотри, Джуди! Смотри!

Чёрные глаза сдвинулись; старое-молодое, ничего не выражавшее лицо повернулось к чудесной красоте пылающего неба, цветных гор, сияющей реки. Пожалуй, в ворчливом однообразном голосе появилась едва заметная мягкость:

— Не вижу, куда уж больше. Да и зачем больше, кабы можно было. Бог знает, и так хватает. И ухабов хватает — сами бы узнали, кабы пришлось всю жизнь по тем горам таскаться, как мне.

— Но разве сегодня не чудесно, Джуди? Кажется, никогда не было так совершенно.

— Всё как всегда, по мне. Разве весной река выше и грязнее, — ответила девушка. — Я родилась там, по ту сторону плоской горы, возле устья Ред-Крик. Почти на реке выросла; плавать да лодкой править научилась раньше, чем себя помню. Ред-Крик начинается за тем длинным хребтом, в Индейской лощине. Там винокурня…

Она вдруг осеклась, испуганно покосилась на тётушку Сью, потом повернулась и показала в другую сторону с притворным оживлением:

— Вон туда поглядите, мэм! Какая чёрная старая река, где в Элбоу-Рок бьётся, и какие белые волны, где кипит и мечется. Попадись туда в джонботе — наверняка утянет, верно? Послушайте! Ревёт, будто взбесилась. Слышите?

Но пожилая женщина опять обернулась к тихой Излучине.

— А мне больше нравится Излучина, Джуди. Посмотри, как совершенно отражаются деревья и холмы, как вода хранит цвет неба. Правда, Бог добр, раз создал для нас такой прекрасный мир?

— Прекрасный! — вскричала бедная искалеченная Джуди с пронзительной злобой. — Если Бог есть, как вы вечно говорите, если он и вправду всё создал, как вам кажется, со мной-то он обошёлся нечестно!

— Тише, Джуди, — взмолилась тётушка Сью. — Пожалуйста, не надо, дитя.

Но горянка бунтовала:

— Посмотрите на меня! Только посмотрите! Коли ваш Бог такой добрый, чего позволил отцу напиться, избить меня младенцем, чтоб я выросла вся кривая? Добрый? К чёрту! Дрянной, проклятый Бог — вот как я его зову!

Некоторое время тётушка Сью молчала, подняв лицо к небу. Потом тихий ласковый голос опять нарушил тишину:

— Смотри, дорогая: свет почти погас, а ни облачка нигде. Вчера вечером, помнишь, заката вовсе не увидели — такие густые, сплошные были облака. Сегодня луна будет прекрасна. Пожалуй, подожду её.

— Тогда лучше сядьте, — снова протяжно проворчала Джуди. — Принесу кресло.

Она принесла с другого конца веранды удобную деревенскую качалку, исчезла в доме, через мгновение вернулась с тяжёлой шалью.

— Солнце совсем село, сейчас холод пойдёт. Нельзя вам мёрзнуть.

Тётушка Сью кротко поблагодарила. Подняв руку, поймала ладонь девушки, неловко укладывавшей шаль на худые старые плечи.

— Принеси и себе стул, посиди со мной, милая.

Она ласково погладила твёрдую костлявую руку.

Джуди грубо выдернула ладонь:

— Ни к чему так со мной. Посижу, только стул не нужен.

И села прямо на пол, спиной к стене.

Последний вечерний свет ушёл. Над землёй легла мягкая темнота ясной звёздной ночи. Нежный ветер проскользнул через горы, тихо зашелестел в лесу, пересёк реку и коснулся серебряных волос тётушки Сью.

Первой нарушила молчание Джуди:

— Видела, сосед Том нынче к вечеру целую кучу писем принёс, — с любопытством сказала она.

В ласковом голосе тётушки Сью прозвучала тревога:

— Из банка письма не было, Джуди.

— Не было?

— Нет. Почти четыре недели прошло, как я послала деньги. Не понимаю.

— Я ещё тогда боялась: не надо бы простым письмом. Больно много денег доверять этим почтовым негодникам, пусть даже деньги чудные, новомодные. Взять хоть старого Тода Стимсона на Переправе: этот дьявол украдёт всё, что не слишком тяжело поднять.

— Это были аргентинские банкноты, Джуди. Я была уверена, что всё в порядке: брат Джон прислал их обычным письмом из самого Буэнос-Айреса. И помнишь, я завернула в очень плотную бумагу, вложила в два конверта, один поверх другого, и сама отправила в Томпсонвилле.

— Так-то должно быть надёжно, коли не на Переправе отправляли, где старый Стимсон лапы запустить может, — согласилась Джуди.

Через несколько минут молчания добавила утешительнее:

— Думаю, всё будет ладно, мэм. Я бы не тревожилась. В банк тот, поди, уйма писем идёт. Понятное дело, всем разом ответить нельзя.

— Конечно, — согласилась тётушка Сью. — Просто задержка с подтверждением, только и всего. Может, ждут, пока выяснят, настоящие ли банкноты. Или их письмо ко мне заблудилось: вернётся, и придётся посылать заново. Уверена, через несколько дней получу ответ.

Так они говорили, пока из-за тёмных гор, силуэтами вставших перед её светом, не появилась луна. Глядя, как царица ночи всё выше поднимается царственной дорогой и сумрачный пейзаж превращается в сказку неземной красоты, тётушка Сью забыла о непришедшем письме.

С неизменным воодушевлением сереброволосая учительница пыталась передать девушке из глуши частицу богатства своего взгляда. Но хотя они смотрели на один пейзаж, двадцатилетние глаза не видели того, что так ясно видели семидесятилетние. Бедная Джуди! Река, извилисто текущая среди холмов от далёких родников к океану последнего устремления, во всех настроениях и переменах, во всей красоте и неудержимой силе никогда не могла значить для неё то, что значила для тётушки Сью.

— Для охоты на опоссумов ночь самая подходящая, — наконец сказала девушка, поднимаясь и стоя в своей искривлённой позе, с головой, склонённой перекошенной шеей. — Джексоновы парни наверняка пойдут.

Тётушка Сью тихо засмеялась.

От лесной опушки за пойменными полями на другом берегу донёсся лай гончих.

— Уже там, — сказала Джуди. — Слышите? Биллингсы, что напротив клуба, тоже, верно, вышли. В лунную ночь они всегда за опоссумом да енотом. В тёмную — рыбу с острогой бьют. Ну, пойду я, мэм, — заключила зевая. — Не вижу смысла сидеть, когда делать нечего, только спать.

Неловко ответив на пожелание доброй ночи и сладких снов, горянка ушла в дом.

Ещё час пожилая дама сидела на веранде бревенчатого дома у реки и смотрела на лунный мир. Теперь она не жаждала общества, как при закате. Духом была далеко от земных нужд и забот, там, где никакая тревожная мысль не нарушала безмятежного покоя, а дорогие мечты были явью. Не пришедшее письмо забылось.

Глава IV. Воля реки

Останься тётушка Сью в тот вечер на веранде на несколько минут дольше, она могла бы увидеть нечто, плывущее вниз по мягкому течению Излучины.

Плавно огибая поворот выше клуба, предмет сначала скрывался бы в глубоких тенях отражённых деревьев и гор. Но постепенно вышел бы из них на более широкий, открытый луне простор. Приближаясь в ярком свете, скоро принял бы для наблюдателя с веранды форму лодки — пустой лодки, решил бы тот, сорвавшейся с причала где-то выше. И сквозь тихий ночной воздух наблюдатель услышал бы тяжёлый глухой рёв безумных вод у Элбоу-Рок.

Так беспомощно отдавшись главному течению, судёнышко, казалось, было обречено. Оно мягко проплывёт по спокойной лунной Излучине. Перед домом двинется всё быстрее. Там, где река сужается, могучие руки, скрытые под потоком, схватят и повлекут ещё стремительнее. Вокруг будут прыгать и кипеть бешено несущиеся воды, трясти и швырять беспомощную жертву своей свирепой власти, не оставляющей спасения. Наконец, в высшей точке речного безумия, предмет гневной игры ударится об утёс; страшный вес потока разорвёт, раздавит, расплющит его о каменную наковальню, превратит в бесформенные обломки.

Лодка приближалась. Достигла места, где изгиб дальнего берега сжимает реку в узкий бег порогов. Начала чувствовать усиливающуюся тягу невидимых рук, так легко пронёсших её по Излучине. И тут… тут беспомощное, неуправляемое судёнышко отозвалось на мягкое давление завихрения или поперечной струи и чуть отклонилось. Через несколько футов новое движение усилилось. Легко уступив течению, нежно тянувшему через невидимую границу между безопасностью и гибелью, лодка повернула к берегу. Ещё минута — и вплыла в береговую дугу, где круговорот заводи закружил её.

Она словно колебалась. Останется ли в безопасной гавани, куда привело дружелюбное течение? Или снова выйдет на главную струю — к собственной гибели?

Трижды нос, направленный из заводи, пересекал черту опасности и на мгновение зависал у самого края. Трижды невидимые руки мягко возвращали его в безопасность. Наконец лодчонка, такая одинокая и беспомощная среди многочисленных течений великой реки, успокоилась у узкого уступа под берегом, ниже огорода тётушки Сью.

Свет в окне её комнаты погас. Мягкое лунное сияние заливало горы, долину, реку. Безумная вода ревела в дикой ярости у Элбоу-Рок. Всегда, всегда, неудержимо, неизбежно, неустанно река несла свою силу к морю.

Глава V. Тётушка Сью узнаёт джентльмена

На следующее утро, прежде чем солнце поднялось над Школьным холмом, Джуди вышла накопать картофеля.

Скоро должны были прийти мальчики Тома Уордена, выкопать весь урожай и убрать в погреб на зиму. Но спешить пока не требовалось: придут, когда удобнее. А до тех пор Джуди ежедневно копала столько, сколько нужно кухне бревенчатого дома. Несмотря на бедное искривлённое тело, горянка была сильна, привычна к тяжёлой работе, и лёгкое дело её не тяготило.

Как бывает, впервые выйдя утром из дома, она остановилась оглядеться. Ещё вчера ясное, светлое небо стало сияюще-серым. Горы исчезли в призрачном мире тумана, по которому река двигалась в крадущемся безмолвии — тусклая тайна с редкими серебряными бликами на затуманенной поверхности. Тополя и ивы другого берега были лишь снами о деревьях: серыми, бесформенными, странными. Воздух полнился сырым запахом земли. Тяжёлый громовой рёв бесконечной войны вод у Элбоу-Рок звучал громче, грознее и всё же нереально, словно сам туман наполнился угрозой.

Для Джуди утро было только началом очередного дня. Она смотрела, но не видела. Многочисленные переменчивые настроения природы ничего не значили. С корзиной в руке она спустилась к нижнему краю огорода, где копала прежде и оставила воткнутые в землю вилы.

Нескольких минут хватило наполнить корзину. Но перед возвращением девушка снова остановилась поглядеть на реку. Может, побудило смутное воспоминание о вчерашнем разговоре с тётушкой Сью, может, неясный тёмный инстинкт. Что бы ни было причиной, Джуди оставила корзину и подошла к краю высокого берега над заводью.

В следующий миг с быстротой дикого существа родных горных лесов отскочила, пригнулась к земле, прячась от увиденного внизу. Каждое движение искривлённого тела выражало изумление и страх. Глаза были дикими, возбуждёнными. Она осторожно оглянулась, высматривая опасности в тумане. Однажды открыла рот, словно хотела позвать. Приподнялась, будто намереваясь бежать к дому. Но любопытство, видимо, победило. Легла плашмя, поползла к краю. Осторожно, бесшумно заглянула сквозь высокую траву и сорняки над заводью.

Лодка, которую добрый порыв реки так мягко отвёл от сильной струи, несущей к верной гибели у Элбоу-Рок, по-прежнему упиралась носом в берег, куда прижала её круговая вода. Но Джуди испугал человек, лежавший, по-видимому, без сознания на мокрых грязных досках днища.

Затаив дыхание, она ждала движения. Грязная, скорченная груда несчастной человеческой плоти была так неподвижна, что нельзя понять: жива или мертва. С опаской Джуди отметила: ни вёсел, ни ружья, ни рыболовных снастей. Шляпы нет. Одежда в грязи, сбилась. Лицо не видно.

Отползла, осторожно огляделась. Подняла тяжёлый ком земли со вспаханного края огорода, снова пригнулась у обрыва, готовая бежать, и бросила в воду рядом с лодкой. От всплеска неподвижное тело не дрогнуло. Выбрав ком поменьше, она швырнула на корму. Он рассыпался. Фигура чуть шевельнулась.

— Живой, точно, — сказала Джуди себе, удовлетворённо ухмыльнувшись результату исследования. — Только вставать давно пора.

Выбрала ком ещё меньше и прицельно бросила в человека. Попала в плечо. Он беспокойно зашевелился, пробормотал неслышное и наполовину повернулся на спину, открыв измождённое небритое лицо. В руке девушка увидела зажатую пустую бутылку виски.