Право зверя

Не мешкаю. Хватаю его за голову и со всей дури давлю пальцами в эти мутные, безжизненные глаза. Длинное тело, похожее то ли на угря, то ли на мурену, извивается, выкручивается, сдаёт назад. Отпускаю руки — и тварь уносится прочь, растворяясь в темноте.

Возвращаюсь к двери. Дергаю. Она поддается — не сразу, но поддаётся.

Вижу краем глаза: Лисунэ, видимо, подсмотрев, как я возилась с карабином, уже открыла свою дверь и теперь плывет вверх. Вот же хитрая лиса.

Дергаю дверь сильнее, выплываю из клетки, и моя колба трескается — с тихим, злым хрустом. Вдоха хватит, чтобы добраться до поверхности. Гребу руками, помогаю ногами, чувствуя, как мышцы горят, как вода тянет назад, не хочет отпускать. Свет фонарей становится ярче, ближе, почти обжигает глаза.

Ещё движение. И я выныриваю, делаю жадный, рваный вдох. Легкие раскрываются, как разорванные паруса… Но тут резкий рывок погружает меня обратно под воду. Что-то хватает за лодыжку и тянет вниз. Легкие обжигает речной водой — я вдыхаю её.

Пытаюсь нащупать, что держит меня, бью ногой, но хватка железная.

Спускаю с поводка своего зверя. Пара секунд — и вот я уже не девушка Ника, а монстр, чудовище, от которого у всех кровь стынет в жилах. Хватаю то, что впилось мне в лодыжку, и вышвыриваю из воды. Цепляюсь за край помоста, выпрыгиваю, приземляюсь на четыре лапы.

Слышу визги тех, кто уже выбрался из воды, но не вижу никого, кроме своей цели. Инга потеряла человеческий облик: передо мной уродливая тварь — с острыми ушами, сгорбленная, челюсть слегка выдвинута, клыки торчат из-под тонких синюшных губ. Редкие волосы прилипли к яйцевидному черепу, крючковатые пальцы венчают чёрные когти.

Прыгаю вперёд, но она успевает вильнуть в сторону. У мелкой твари есть преимущество: она юркая, а я — массивный оборотень. Нужно поймать её, и тогда кровососке уже не сбежать.

Спину обжигает болью: острые когти режут кожу. Хватаю лапой воздух — вампирша снова проносится мимо. Она бегает настолько быстро, что я успеваю увидеть лишь смазанный силуэт и движение воздуха. Зловещий смех — и тварь впивается мне в загривок. Боль пробивает током, заливает глаза яростью. Инга жуёт мою шею, пытаясь добраться до артерии. Скребу лапами воздух, стараясь вцепиться в холодное, твёрдое тело. Рычу так, что доски под ногами вибрируют.

Наконец когти находят её плечо. Всаживаю всю пятерню и что есть мочи срываю с себя эту пиявку. С размаху швыряю ее на помост — тот с треском ломается под ударом тела.

Разум слегка туманится от вампирской слюны. Трясу головой, возвращая концентрацию. Делаю бросок, но той секунды моего замешательства Инге хватило, чтобы выскользнуть из моих лап. Когти проходят по её спине, как нож по мягкому маслу. Лапа проваливается в дыру в помосте, край доски рвёт мышцу на предплечье, но я уже не чувствую боли. Нужно прикончить эту мразь — чего бы это ни стоило.

— Сзади! — орёт Лисунэ.

Перекатываюсь на спину и ловлю в объятия упыря, летящего на меня с разинутой зубастой пастью. Вскакиваю. Инга болтается в моих лапах, щёлкает зубами, царапает всё, до чего может дотянуться. Брызги крови летят вместе с клочьями чёрной шерсти.

Сжимаю череп вампира. Она визжит, как ультразвук; чёрные вены сеткой расползаются по лицу, ноги молотят воздух. В последний раз смотрю исподлобья в ее безумные глаза. Победный вой рвётся из глотки. Поворот — и голова кровососки остаётся у меня, а тело падает, как мешок с цементом. Конвульсия несколько секунд сотрясает его, а затем плоть рассыпается в пепел. Только голова остаётся целой. Рот застыл в беззвучном крике, а глаза — с ужасом, отвращением и ненавистью — не моргая смотрят на меня. В них больше нет жизни.

Отшвыриваю голову. Она катится и останавливается у ног Ратибора.

Позади меня солнце поднимается над горизонтом. Воздух с шумом выходит из пасти, образуя облачка пара. Лягушки квакают, где-то журчит ручей. Кровь из ран, смешанная с речной водой, стекает по шерсти и капает на помост.

Мои соперницы сбились в кучу за спиной Ратибора. Карина вообще сидит, спрятав голову, уткнувшись лицом в колени, и раскачивается, как психопатка.

— Вот поэтому раньше мы не брали оборотней в Игру, — Ратибор почесывает затылок, покачивая носком ботинка голову Инги.

Раны горят, пульсируют, как гнойный нарыв. Если бы их нанёс кто-то другой, они бы уже затянулись. Но от укусов упыря регенерация идет медленнее.

— Ника, ты это… давай возвращайся к нам, — Марта выглядывает из-за Ратибора.

— А по мне это очень сексуально, — Лилит закусывает губу, недвусмысленно глядя на меня.

— Да с тобой всё понятно, — отмахивается от неё Марта.

Отключаю слух, прикрываю глаза, успокаиваю сердце и дыхание. Адреналин гуляет в крови, как алкоголик по спиртзаводу. Зверь не устал — он бы ещё долго мог драться после этого долгого воздержания. Но во всём нужна мера. Хотя кому она нужна? Мне — нет. Ну да ладно.

Тело возвращается в человеческий облик. Стою нагая перед всеми.

— Не, ну в принципе мне стесняться нечего. Я могу и так ходить, — пожимаю плечами, глядя на Ратибора.

Движение приносит боль. Стискиваю зубы, терпя ее. Пусть все думают, что я машина, не чувствующая ни страха, ни боли, ни жалости.

— Пойдём, нужно подлечить тебя, — леший снимает рубашку и накидывает мне на плечи. Ткань сразу пропитывается кровью.

— Пойдём, коль предложил, — киваю и следую за ним, чувствуя на себе косые взгляды остальных.

— А вы чего стоите? — оборачивается к ним Ратибор. — Вас всех ещё нужно расселить, будь вы неладны…

— Зачем так грубо? — равняется со мной Лисунэ. — Мы что, даже не почтим память ушедших?

— Было бы кого почитать, — кривится Агата.

— Ой, девки… Чую, жаришка только начинается, — Марта виляет полными бедрами и уходит вперёд.

Лилит на ходу обнимает меня за плечи — и в этот момент мне хочется вырвать её рога и вставить во все отверстия, которые у нее чешутся. Но я только стискиваю зубы и терплю: сейчас не до разборок.

— Вы заметили, что дышать стало приятней? — она втягивает воздух, будто пробует его на вкус, и расплывается в довольной улыбке. — Нет этого токсичного вампирского послевкусия. Прямо как после грозы — всё смыло, и пахнет приятно.

— Согласна, — сзади раздаётся голос Дарины, про которую все успели забыть. Медиум плетется сзади, как привидение. Её плечи опущены, руки безвольно висят, а взгляд устремлен сквозь нас.

Марта, идущая чуть впереди, фыркает и косится через плечо:

— Дарина, ты как призрак на собственных похоронах. Хоть бы вид сделала, что жива.

Дарина чуть вздрагивает, будто только сейчас осознаёт, что она не одна, и медленно поднимает глаза:

— Я жива. Просто… я всё ещё слышу её. Софью.

Агата, шагающая рядом с Мартой, хмурится и скрещивает руки:

— Не надо нам этого. Мы и так на взводе.

— А мне нравится, — Лилит отпускает мои плечи, делает шаг к Дарине и заговорщицки подмигивает. — Чем страшнее, тем интереснее.

Карина, по-прежнему бледная, словно выточенная изо льда, наконец поднимает голову:

— Лучше бы я тогда умерла.

На этих словах все невольно замедляют шаг. Даже Ратибор, ведущий нас по узкой тропе между деревьями, чуть оборачивается.

Я же просто иду вперед, чувствуя, как рубашка Ратибора липнет к ранам, как каждый шаг отдается болью в теле. Зверь внутри притих, переваривает битву. И ждет, когда снова понадобится.

Ратибор останавливается у небольшой хижины, притулившейся у корней старого дуба — будто дом вырос из самого дерева. Дверь приоткрыта, из щели тянется слабый запах трав и дыма.

— Здесь тебя подлечат, — кивает он мне. — И не смотри так. Это не милость. Это приказ свыше.

— Конечно, — усмехаюсь я, стараясь вложить в эту усмешку побольше равнодушия. — Всё исключительно ради Игры.

Он хочет что-то добавить, но только качает головой и отходит в сторону, давая мне пройти первой.

Внутри хижины полумрак, пахнет землей и пеплом. У очага сидит старуха с лицом, похожим на сморщенный урюк: морщины глубокие, глаза — темные, бездонные. Она молча кивает, достаёт из корзины пучок сухих трав и ставит на огонь небольшой котёл.

— Садись, — говорит она тихо, но так, что не возникает желания спорить.

Я опускаюсь на низкую лавку, прижимаю рубашку к ране, чтобы не капало на пол, и смотрю, как старуха растирает травы в ступке. Её движения неторопливы.

Когда она прикладывает к ране прохладную, пахучую мазь, я наконец выдыхаю от облегчения.

Глава 5

Тело полностью восстановилось — раны затянулись, остались лишь шрамы, но и они со временем сойдут на нет.

Я-то думала, нас поселят в каком-нибудь ангаре, где мы будем спать на голом полу, вонять немытыми телами и жевать подножный корм. Но я ошибалась.

Окидываю взглядом джакузи, в котором только что отмокала моя тушка, и с грустью выдыхаю, натягивая мягкий белый халат. Ткань приятно скользит по коже, впитывает остатки влаги, пахнет свежестью стирального порошка. Гидромассаж, который подарил мне этот акриловый друг, здорово расслабил нервную систему. Неплохо было бы промять и мышцы — с помощью мускулистого массажиста, но… кажется, я забываю, где нахожусь.

— Ника, не наглей, — говорю себе, выходя из ванной. Голос звучит в просторной комнате глухо.

Комната большая, но от этих больничных тонов слепит глаза: белые стены, белый текстиль. Всё слишком чистое, слишком аккуратное.

Огромная кровать с коваными ножками и таким же изголовьем. Сажусь на упругий матрас. Провожу пальцем по витиеватому металлу изголовья, нащупываю шероховатости, потёртости. Кожа цепляется за мелкие неровности.

— Следы от наручников… Интересно, приковывали для удовольствия или для пыток? — рассуждаю вслух.

Люблю разговаривать сама с собой. Приятно поговорить с умным человеком.

На прикроватной тумбе стоит лампа. Рядом лежит металлический браслет с надписью. Буквы незнакомые, угловатые. Решаю не трогать его: мало ли, вдруг сдетонирует и оторвет мне руки. Да, они отрастут, но это адски больно. Травмы, полученные в человеческом обличье, заживают куда дольше, чем в облике оборотня. Тело хуже отзывается на восстановление потерянных конечностей, а боль ощущается куда острее.

Тишина гробовая. Звукоизоляция отрезает все внешние звуки — и от этой глухой тишины становится не по себе, будто я не в комнате, а в саркофаге. Заставляю себя отвлечься и продолжаю изучать детали, цепляясь взглядом за каждую мелочь, лишь бы не слышать эту звенящую тишину.

Напротив кровати стоит шкаф. Открываю дверцы — они протестуя издают противный, скрипучий стон. Втягиваю голову в плечи, замираю, сжавшись, и жду: сейчас кто-нибудь ворвется, начнёт журить за то, что лажу там, где не положено.

Проходит пара секунд. Никого. Продолжаю.

На полках вещи разложены с педантичной аккуратностью: с одной стороны — всё в белых и молочных тонах, как для ангела, с другой — черное и хаки. Посередине — выдвижной ящик, набитый разнообразным нижним бельём. На самой нижней полке — две пары тактических ботинок. Рассматриваю их, примеряю взглядом: мой размер.

— Отлично, меня тут ждали, — киваю себе и аккуратно возвращаю обувь на место.

Внимание притягивает камера в углу под потолком — тёмный глаз, мигающий зеленым огоньком. Смотрю прямо в него, будто могу разглядеть того, кто по ту сторону. Интересно, кто сейчас следит за мной? Хотела бы я взглянуть на него так же, как он на меня. Приветственно машу рукой. Камера не отвечает.

Идем дальше.

Дверь сделана из темного стекла. Из-за яркого освещения не видно, что за ней, — только мое отражение и отражение интерьера виднеется на стекле. Поворачиваю ручку в надежде открыть. Заперто. Ну конечно. А ты думала что? Что тут как в санатории — можно гулять по территории, осматривать окрестности? Наивная…

Кстати, об окрестностях. Быстро подхожу к окну, резко отдёргиваю тяжёлые шторы. Солнце тут же бьёт в лицо, заставляет зажмуриться. Привыкаю к нему и смотрю вниз.

Под окнами — ухоженный газон с сортовой травой, клумбы с розами всех оттенков: от чёрного, будто выкрашенного самой ночью, до снежно-белого. Высокие туи стоят плотными рядами, образуя живой забор. За ними виднеется лес: пики сосен тянутся к небу, а на горизонте горы покоятся в дымке тумана, словно нарисованные акварелью.

Тянусь, чтобы открыть окно, вдохнуть этот воздух, почувствовать, что я всё ещё в реальном мире. Но вовремя одергиваю руку. По стеклу пробегает легкая рябь, как по воде от брошенного камня. Оно под охраной.

Зачем ставить массивный забор для скота, если можно протянуть тонкую линию под электрическим напряжением? Так и здесь: зачем решётки на окнах, если есть магия, способная остановить любого, кто решит сбежать.

Делаю шаг назад, обвожу комнату взглядом. Это клетка, в которой постарались сделать так, чтобы пленник не сразу понял, что он пленник.

Зелёный огонёк камеры на долю секунды гаснет — а потом вспыхивает красным.

Я скрещиваю руки и говорю прямо в объектив:

— Ну давай, покажись. Или смелости не хватает?

Дверь с тихим щелчком открывается, и я подпрыгиваю. Не ожидала, что на мой вызов кто-то придёт.

На пороге появляется высокая фигура в белой футболке и серых спортивках. Влажные тёмные короткие волосы слегка небрежно торчат. Гладко выбритое лицо украшает открытая улыбка, которая собирает складочки на щеках. Синие, как океан, глаза, сверкая, смотрят из-под длинных темных ресниц.

— Так смотришь, будто чудище увидела, — молодой мужчина говорит тихим голосом.

— Красив, как боженька, — не сводя с него взгляда, бормочу я.

— Ты видела его? — он вопросительно приподнимает бровь.

— Пока не довелось, но примерно так я себе его и представляла, — заправляю прядь волос за ухо и мысленно раздеваю представителя сильного пола.

— Я Рэйдан, — протягивает мне ладонь.

— Ника, — пожимаю горячую, чуть шершавую руку. — Кто ты, Рэйдан?

Рэй отворачивается, завозит вешалку на колесиках:

— Тот, кому поручено следить за вами и по возможности развлекать.

— Последнее меня интересует больше всего, — отхожу в сторону, давая ему дорогу.

Либидо воет, как стая голодных волков. Похотливые инстинкты отключают все остальные, но держусь из последних сил, чтобы не наброситься на объект, способный потушить пожар внизу моего живота. Ох уж этот зверь внутри меня: чем больше даешь, тем больше он требует. Ну ведь погулял ты уже сегодня, можно и утихомириться, так нет же — теперь ещё и секс ему подавай.

— Из последнего пока что ничего не могу предложить, — он наклоняет голову набок, мило улыбается. — Как только получу указание вышестоящих, сразу оглашу список моих возможностей.

— Ты сейчас меня отшил, да?

— Выставил границы дозволенного.

— Ты за этим ко мне пришёл? Чтобы выставить границы и подразнить?

— Сегодня вечером будет открытие сезона. Участницы тоже приглашены. Я привёз тебе наряд. Будь добра к шести вечера надеть его, приведи себя в порядок.

— Не могу.

— Почему?

— Быть доброй не могу, моя природа мне не позволяет.

Рэйдан сам себе кивает, идет к двери, останавливается на выходе, поворачивает голову:

— В шесть вечера я заберу тебя. Платье, туфли и приличный вид — это обязательно.

— Раз секса не будет, хоть поесть дайте, — тяжко вздыхаю я.

— Скоро обед, — дверь закрывается.

Провожу ладонью по лицу, и внутри ворочается маленький червячок стыда. Порой самой от себя противно: я веду себя как животное, отдаваясь инстинктам. А если задуматься всерьез: я ведь наполовину зверь… Или это только оправдание?

Дверь вновь открывается. Стою у вешалки, не оборачиваясь, бросаю через плечо с нарочитой небрежностью:

— Рэй, ты всё же решил помочь даме снять напряжение?

— Этот распиздяй забыл сделать самое важное, — низкий голос, как удар молота, заставляет меня резко обернуться.

— Да где вас таких набирают? — театрально прикладываю руки к груди, видя перед собой новый мужской экземпляр.

— Там, где брали, таких больше не осталось. Мы — последние, — мужчина шагает к тумбе, берёт браслет. Движения размеренные, без суеты.

Он одет так же, как Рэйдан: футболка и спортивные штаны, ростом чуть ниже, зато шире в плечах, как из камня выточен. Цвет волос — как у меня: чернее чёрного. Глаза серые, холодные, словно отлитые из стали, и в них нет ни капли тепла — только спокойная уверенность. На лице — аккуратная, тщательно подстриженная растительность: чёткая окантовка вдоль линии челюсти, ровные контуры у скул и подбородка. Чувствуется, что над ним поработал умелый барбер.

Он приседает у моих ног, поднимает на меня взгляд. Лицо бесстрастно, лишь зрачки едва заметно расширяются.

— Меня зовут Аким, — он осторожно касается моей лодыжки. — Дай мне ногу.

— Могу дать не только ногу, — шепчу себе под нос.

— Взял бы не только ногу… — на секунду уголок его губ вздрагивает, тут же прячась под маской невозмутимости. — Но такого разрешения пока не поступало.

Аким застёгивает браслет на моей лодыжке, затем его пальцы скользят чуть выше, замирают у колена — и он встаёт в полный рост.

— Что это? — спрашиваю, вглядываясь в его по-мужски красивое лицо, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной невозмутимостью.

— Проверял степень небритости ног.

— Я про браслет.

Аким потирает ладонью подбородок.

— Браслет блокирует любые магические проявления, в том числе и оборотничество. Пока он на ноге, ведьмы не смогут колдовать, суккуб — очаровывать, и так далее.

— Но на испытаниях их будут снимать, верно? — я слегка напрягаюсь.

— Конечно, — коротко отвечает он, скользя по мне взглядом, и это скольжение ощущается как прикосновение.

Делаю шаг ближе, втягиваю запах его тела — смесь пота, железа, тестостерона и адреналина.

— Аким, не смотри так на меня. У меня слабая выдержка, — беру его за шею, чувствую под пальцами жар кожи, шепчу на ухо. — Тебя не предупредили, что оборотни отличаются повышенной страстностью и озабоченностью?

— Я справлюсь, — его шепот отзывается лавиной бегущей по коже. — Видишь камеру?

В этом «справлюсь» столько мужской уверенности, что становится только жарче.

— Угу.

— Когда она горит красным — за тобой наблюдают. Зелёный — значит, у тебя есть свобода… на какое-то время.

Он шепчет почти беззвучно, прямо в ушную раковину. Дыхание обжигает кожу, заставляя каждый нерв натянуться как струна.

— Сейчас горит зелёный, — я киваю, глядя на темный глаз объектива в углу.

— Следи за ним. Как только загорится красный — сразу скажи, — он просовывает руку мне под халат.

Я замираю от его напора. Не думала, что Аким так быстро перейдёт к делу. Мелькнула даже мысль изобразить сопротивление, но уже на первом движении его пальцев всё здравое вылетает из головы.

Его прикосновения бьют точно в цель — без промахов, без лишних поисков. Каждое движение совпадает с желаниями, будто он заранее знает, как отзывается моё тело. Внутри сначала всё сжимается, а потом распахивается. Меня накрывает горячей волной, и я уже не могу ни думать, ни контролировать себя.

Прижимаюсь к его груди. Пальцы впиваются в бицепс. Только бы не сорваться. Только бы удержать хоть каплю контроля.

— Следи за камерой.

Спокойный голос у шеи, как будто ничего не происходит.

Объектив — черная точка в углу. Держусь за неё взглядом. «Красный — стоп». Мысль как поручень. Хватаюсь за неё. Держусь.

Но ритм ломает всё. Четкие, выверенные движения. Ни миллиметра мимо. Точно туда, где тело отзывается сильнее всего. Снова. И снова. Без паузы. Как приказ, которому нельзя не подчиниться.

Воздух застревает в горле. Пульс везде: в висках, в горле, в пальцах. Держусь за его руку.

Ещё.

Только не останавливайся.

Напряжение стягивается в одну точку. Плотное. Тяжёлое. Невыносимое. Тянет. Сжимает. С каждым движением всё сильнее.

Не могу думать. Не могу держаться за «красный — стоп». Не могу держаться вообще ни за что. Тело больше не моё.

Точка доходит до предела. Держится секунду. Две. И лопается.

Оргазм разлетается по телу. Мир исчезает. Нет камеры. Нет комнаты. Только вспышка. Только рассыпающиеся искры.

А потом — тишина. Слышу его ровное дыхание. И свое — сбитое, дрожащее, будто я только что вынырнула из ледяной воды.

Медленно разжимаю пальцы. Бицепс под ними все еще напряжен, твёрдый, как сталь. Делаю крошечный шаг назад — и комната наваливается на плечи всей своей тяжестью. Холод пола пробирается сквозь ступни, возвращает меня в реальность.

Камера в углу по-прежнему мигает зелёным.

Провожу ладонью по лицу, стирая с кожи остатки этих сумасшедших минут. В груди всё ещё гулко колотится сердце.

Аким наклоняет голову к плечу, будто считывает эту перемену: как из уязвимой я снова становлюсь хищницей.

— Довольна? — спрашивает ровно, без лишних интонаций.

— Вполне, — усмехаюсь я.

Глава 6

С трудом поспеваю за Рэйданом, туфли скользят по гладкому полу, будто я иду по льду в бахилах. На глазах — чёртова повязка, делающая из меня слепого котёнка. Вцепившись в руку Рэя, семеню ногами, как будто учусь ходить заново: высокие шпильки то и дело норовят свернуть мне лодыжку, а каждый шаг отдаётся резкой болью под сводом стопы.

Останавливаемся. Слышу, как совсем рядом едет кабина лифта.

— Для чего этот маскарад? — поправляю глубокий вырез на платье, пытаюсь хоть как-то прикрыть себя. — Туфли жмут, стринги хотят разрезать меня надвое. Еще этот белый цвет... Я в нём выгляжу как жертва на алтаре.

— Шикарно выглядишь, — спокойно резюмирует Рэйдан. — Вам оказана честь побывать на открытии Игр. На твоём месте я бы держал язык за зубами и…

Не даю ему договорить — резко дергаю руку, но тут же снова вцепляюсь в него, потому что без опоры рухну прямо здесь:

— На моём месте ты бы уже сдох!

Он делает шаг в лифт, я следом, едва не падая. Двери закрываются, не издавая никаких сигналов. Не могу определить, в каком направлении двигается кабина: настолько плавно она едет, будто её вообще ничего не тянет, а она просто парит в воздухе.

— Ника, во всём должна быть мера, — Рэйдан чуть подтягивает меня ближе к выходу, будто боится, что я свалюсь в щель между кабиной и шахтой. — Не туши огонь, но и не лезь на рожон. Если ты понравишься кому-то из господ, для тебя это будет огромный плюс.

— Меня интересует только Блэквуд, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Не столько потому, что хочу его внимания, сколько потому, что он — ключ. Единственный, кто может дать то, что мне нужно.

Рэйдан наклоняется к уху, его голос, становится ниже, чуть суше:

— Вопрос в том, заинтересуешь ли его ты.

Кабина замирает так же беззвучно, как и ехала. Двери разъезжаются, и в нос ударяет запах, которого не было в моей комнате: тяжелый, пряный, с нотой дыма и дорогого парфюма — будто весь зал пропитали властью, чтобы даже воздух напоминал, кто здесь решает судьбы.

Рэйдан снимает повязку, мягко подталкивает меня в спину:

— Иди на сцену.

— Сцену?

Свет софитов до боли слепит глаза, заставляя зажмуриться так, что перед веками вспыхивают алые пятна. Моргаю, привыкаю к свету, и мир постепенно складывается из размытых пятен в четкие, слишком яркие очертания. Передо мной — небольшая сцена, окутанная легкой красной дымкой, будто воздух здесь подкрасили кровью. Преодолеваю три ступеньки — каждая отзывается цокотом шпилек, который тут же глотает гул зала.

На сцене уже стоят мои соперницы, потягивают из бокалов искристые напитки. Лисунэ приветственно машет мне, в её жесте столько непринужденности, словно мы не на Играх, а на девичнике у подруги.

Остальные бросают оценивающие взгляды, явно пытаются угадать, сколько раундов я продержусь.

Все облачены в одинаковые платья; даже на пышную Марту нашли наряд по размеру — ткань натянулась на бедрах, но держится, будто ее сшили из воли к победе.