Право зверя

Картины завораживают, восхищают, вызывают чувство уважения к мастеру, столько чётко передавшему атмосферу бойни и смерти. Но это не восхищение красотой. Это уважение к тому, кто смог так точно запечатлеть ужас — и сделать из него искусство.

Зрители занимают свои места, галдят, двигают деревянные стулья — скрип режет слух, будто точат ножи прямо у меня над ухом.

Одноглазое Лихо задралось с долговязым чёртом, не поделив место. Огромный лохматый мужик в два счёта отрывает швыряющемуся на него двурогому голову. Башка летит в гущу деревьев, — Лихо отталкивает обезглавленное тело и как ни в чём не бывало усаживается на облюбованный стул. Никто из гостей даже глазом не ведет, для них это не убийство, а просто неловкость, вроде пролитого вина.

Над зрительскими балконами возвышается самый главный. Там уже восседает местный злыдень Люциан Блэквуд — в той же расслабленной позе, в том же кипенно-белом костюме и в той же маске. Единственное, что выдаёт в нём жизнь, — монотонно постукивающий по подлокотнику указательный палец. Ритм ровный, спокойный.

Купа сидит по правую руку от него, крутит в пальцах ножку бокала, жидкость колышется в такт движениям. Ядовитые глаза проходятся по мне, на пару секунд задерживаются — и мы держим контакт. Кулаки сжимаются сами собой, вулкан злости начинает бурлить внутри, пары ярости поднимаются к горлу. Желание драться душит. Кто эта рыжая сука Блэквуду? Наложница? Сестра? Или, может, он недееспособный, и она его сиделка? Почему он в маске и молчит? Что прячется под ней — уродство, пустота или нечто такое, от чего даже эти твари шарахаются?

Ратибор проходит на своё место по левую руку от Люциана, разрывает своим туловищем наш зрительный контакт.

Мысленно встряхиваю головой, сбрасываю напряжение и избавляюсь от вопросов, которые в данный момент не имеют ценности. Сейчас не время разгадывать тайны Блэквуда и самоуверенной Фералис. Сейчас нужно выжить. Нужно вырвать себе бонус. Отнять чью-то жизнь и выгрызть место в следующем турнире.

— На арену! — выкрикивает Рэйдан призывая нас пройти в центр.

Он облачен в костюм из плотной темной ткани, она держит форму, как броня. Костюм выгодно подчёркивает спортивное телосложение: ни грамма лишнего, только то, что нужно для силы и скорости. Но нет времени любоваться.

Новоиспеченные «подруги» обгоняют меня, будто боятся, что место в первом ряду что-то меняет. Марта толкает плечом — не сильно, но достаточно, чтобы обозначить свои намерения. Делаю вид, что не придала этому значения, но галочку в списке «следующая на выбывание» ставлю.

Лилит первая занимает место возле стола с оружием — хватает короткий клинок, тут же пробует баланс, крутит в пальцах. В её движениях столько суеты, что сразу ясно: она боится.

Не спеша двигаюсь в хвосте. Снимаю платье — и балконы заливаются улюлюканьем, свистом, грубыми выкриками. Видят меня в одних стрингах, и для них это зрелище. Пусть смотрят. Пусть давятся своим восторгом.

Чувством стыда меня не напугать.

Стягиваю и стринги. Не хочу, чтобы что-либо сковывало движения. Вдруг при обращении трусы не порвутся… Зверю будет мешать драться верёвка в заднице.

Кто-то из гостей хохочет так, что, кажется, у него ребра треснут. Кто-то шипит, будто я нарушила их тайный этикет. А мне плевать. Пусть смотрят на голую меня.

— Смело, — подмигивает мне Лисунэ и снимает платье. Она ведь тоже будет обращаться, хоть и в мелкую человеко-лисицу, но всё же. В её случае размер не главное — главное, что зубы у неё острые, а скорость такая, что глазом не уследишь.

— Тихо! — Ратибор поднимается со стула, не церемонясь, затыкая толпу одним только взглядом. — Играем до первой смерти. Кто убьет — тому приз. Ну а проигравшей туда и дорога. Использовать можете всё, что придёт в ваши дурные головы.

Лесной дух не в духе. Какой-то дятел продолбил толстокорый панцирь? Ночью он был более лоялен к нашей компании.

— Вижу, вопросов у вас нет. Начали! — отрапортовал он.

Возня возле стола, звон металла, мат и шипение. Одна ругается, другая рычит, кто-то шепчет молитву, но её тут же топит чужой крик.

Я призываю зверя. Тело молниеносно ломается, перестраивается, наливается звериной силой. Запахи обрушиваются лавиной: кровь, пот, страх, старая пыль, раскаленный металл, гниль из дальних углов — всё это бьёт по ноздрям, как апперкот. Звуки глушат, отсекаю всё ненужное: фильтрую, вычленяю главное, отбрасываю мусор.

Ищу глазами цель. Лисунэ? Она скалится на меня длинной рыжей мордой, делает поворот головы, прижимается к земле — языком тела даёт понять, что не претендует на меня, сдаётся и подчиняется. В её глазах не злоба, а просьба: «Не трогай. Я не враг».

Дарина? Стук её сердца отдаётся в перепонках, как барабан в пустой комнате — четкий, истеричный. Худые руки берут тяжёлый пистолет, пальцы дрожат, но хватка крепкая.

Но зверь не хочет слабого противника. Он не хочет того, кто ляжет от одного удара. Он хочет борьбы, полноценной драки, хочет показать себя, потешить своё эго, произвести впечатление на толпу.

Агата. Ведьма поворачивается ко мне, губы бормочут заклинание, ладони формируют шар — он светится неровно, трещит по швам, как перегретый фонарь.

Хочу её. Вытряхнуть душу. Порвать. Сожрать. Зверь требует движения, требует крови.

Прыжок — и Агата пуляет в меня шар. Уворачиваюсь в сторону, но он всё равно опаляет бок. Падаю, стряхиваю с шерсти магическое пламя. Оно сожгло клок шерсти и обожгло кожу — боль есть, но сейчас она ощущается как от укуса пчелы: неприятно, но не смертельно. Вскакиваю, красная пелена ярости падает на глаза, смывая — стратегию, осторожность, даже мысль о том, что нужно взвешивать ходы.

В груди всё вибрирует, рык рвётся из пасти, срываясь в хриплый вой. Срываюсь с места, фиксирую глаза Агаты — застывшие, расширенные от ужаса, будто она только сейчас поняла, во что ввязалась. Прыжок. Удар в плечо — и меня разворачивает в воздухе, как тряпичную куклу. Приземляюсь на четыре конечности, боль разрывает плечо: сквозное отверстие, пуля раздробила плечевой сустав. Кровь струйкой течёт по шерсти, капает на песок, впитывается в него, оставляя алые пятна.

Дарина, дрожа всем телом, держит меня на мушке. Из ствола поднимается едва уловимое облачко дыма. Дрянь! Как она посмела рыпнуться на меня?! Убью!

— Нападаем вместе! — злобно визжит Лилит, голос срывается на фальцет.

Она вскидывает арбалет. Марта размахивает двумя клинками, лезвия ловят свет и режут воздух с тонким свистом. Агата неуверенно держит тяжелый меч в руках. Дарина облизывает пересохшие губы, руки дрожат так, что ещё немного — и крупнокалиберка выпадет из них. Селена, улыбаясь во весь рот, вяжет путы из магических зелёных нитей — они сплетаются в воздухе, шурша, как сухая трава под ветром. Лисунэ крутит в тонких когтистых пальцах острый, как тонкое лезвие, нож. Рыжие уши прижаты к голове, жёлтые глаза смотрят извиняюще, но в этом взгляде нет раскаяния — только холодный расчёт. Лиса, что с неё взять: нельзя верить ни единому её слову. Где ей выгоднее, к тому она и примкнет. Сегодня ей выпал вариант сохранить себе жизнь, объединившись против меня.

А я — самоуверенная дура. Облажалась, потеряла бдительность. Если бы сразу поняла, что заговор против меня, действовала бы по-другому. Гиены собрались в стаю. А стаей, как известно, можно загасить даже льва. Но я не лев. Я волк. Я оборотень — древнее существо, рожденное самой тьмой, награжденное силой, мощью, бесстрашием и сверх -регенерацией. Вот последнее сейчас меня и подводит. Плечо очень медленно срастается — даже в человеческом обличье травмы заживают быстрее. Что-то не так. Магия арены? Или кровь Карины внутри меня работает не как сила, а как яд?

Но думать некогда. Нужно действовать, пока меня не превратили в решето эти плешивые шакалы.

Делаю обманный выпад в сторону Лилит, пригибаюсь — и стрела со свистом пролетает мимо уха, едва не срезая шерсть. Плечо горит, будто в него воткнули факел и провернули: раздробленная кость хоть и начала срастаться, но даёт только иллюзию опоры — каждый рывок отзывается в теле острой, ломающей волной.

Бросок — и я вгрызаюсь Марте в толстую руку, чувствую, как клыки впиваются в плотную, жирную плоть. Рывок головой — и конечность водяной падает в песок, голубая густая кровь брызжет, как из прорвавшейся плотины. Она орёт до хрипа, голос срывается на визг, и этот звук только подстегивает меня.

Выпад, раскрываю пасть, чтобы сомкнуть клыки на её глотке, — но позади кто-то проносится, воздух едва успевает шевельнуться, и тут боль, как от разряда тока, прошибает ноги. Падаю, как подкошенная, колени втыкаются в песок. Хочу тут же встать, но ноги не слушаются, будто из них вынули кости. Кровь под ними собирается в алые лужи, впитывается в песок, делает его липким.

«Сука! Мне перерезали сухожилия!» — эта мысль бьёт в висок, как молот.

Лисунэ пожимает плечами, сжимает окровавленный нож, выглядывает из-за орущей Марты, и в её жёлтых глазах мелькает что-то, похожее на извинение.

— Убью! — сотрясает воздух мой рык, полный ярости и боли.

Не работают ноги? Значит, буду ползти! Но не сдамся. Никогда!

Кости в плече, кажется, практически вернулись в первоначальное состояние. Быстро перебираю передними конечностями, тяну за собой задние, как русалка тянет хвост по сухому берегу. Сокращаю расстояние до ближайшей ко мне Дарины. Она направляет на меня дуло, оно дергается, как в эпилептическом приступе.

Успеваю подсечь её ноги — и в тот же миг меня неведомой силой отбрасывает к дереву. Припечатывает спиной, ломает пару рёбер, выбивает воздух из лёгких так, что мир на секунду меркнет. Перед глазами плывёт, всё в красных разводах, будто я смотрю сквозь кровавую плёнку. Ловлю на себе размытый взгляд Купы: она смотрит с презрением и отвращением, будто я — не боец, а просто барахтающаяся в луже грязи крыса.

На её пальцах рябь, следы от магической энергии. Эта сука только что меня о дерево шмякнула? Какого чёрта она вмешивается?! Моё возмущение пресекается путами от Селены — она торжествующе швыряет их в меня. Зелёная энергия в виде веревок сжимает шею, прижимает голову к шершавой коре, режет шкуру, впивается в мышцы, как живые лезвия. Руки выворачиваются назад, ломаются по суставам, заставляя меня заскулить от боли.

— О, как душещипательно… Пёсику больно, — Лилит корчит рожу, целится в меня.

— Потерпи, сейчас твои страдания закончатся, — Агата начинает формировать серебристые молнии в ладонях, они потрескивают, искрят, жадно тянутся к моей коже.

Рычу, скалюсь, дёргаюсь в попытках освободиться. Путы рвут кожу, мышцы, кости хрустят с каждым рывком, но я не останавливаюсь. Силы покидают меня, вытекают вместе с кровью, с каждым вздохом, с каждой искрой боли.

Тут что-то не так. Со мной что-то не так. Я бы справилась и с путами, и с этим отребьем. Даже с переломанными ногами я бы нашла способ добраться до горла хотя бы одной из них.

Зверь всегда находил выход. Всегда.

Вспышка воспоминаний: бокал от лярвы, запах пряностей, первый глоток, эйфория, которая накрыла, как тёплая волна.

«Блять! Блять! Блять!» — мысль бьется в голове, как загнанная птица. — «Идиотка! Меня опоили какой‑то дрянью!».

Стрела пронзает грудину, входит в легкое. Сначала — острая, слепящая боль, потом ощущение, будто из тебя высасывают воздух и тут же погружают под воду. Делаю вдох — из отверстия пузырится розовая пена. Чувствую в пасти металлический вкус крови: тёплая жидкость наполняет её и стекает по брылям, тяжелыми каплями падает на песок.

Злость на себя рвёт меня на части. Представляю, как жалко и убого я сейчас выгляжу: изломанная, истекающая кровью, с глазами, полными ярости и бессилия. Зрители затихли в ожидании кульминации, будто боятся спугнуть этот миг, когда жизнь вот-вот выскользнет из моего тела.

Агата готовится нанести удар.

— Подожди, у меня ответочка, — Марта останавливает её, из культи, туго обмотанной тряпкой, продолжает сочиться кровь.

Водяная поднимает меч, заносит его, улыбается во весь рот. Сейчас она похожа на толстую мерзкую жабу: от прежней миловидности не осталось и следа, только жестокость и торжество в глазах.

Лезвие падает мне на ногу — влажный хруст, и моя ступня тихо падает в песок. Разряд боли пробегает по нейронам, до скрипа стискиваю пасть, от безвыходности клацаю зубами, кусаю воздух.

Дарина кружится вокруг себя, нараспев произносит:

— Мы все умрём! Мы все умрём!

Потом резко останавливается и стреляет в меня. Пуля попадает в то же плечо, ломает сустав, дробит ключицу. Не могу сдержать стон: он сам, вместе со скулежом, выходит из глотки. Ещё немного — и сознание меня покинет. Какой-то яд забирает силы, не дает восстановиться и думать. Я как в дурмане, в оморочке, не в себе.

Агата переступает с ноги на ногу, молнии в её ладонях искрят, потрескивают, готовятся нанести удар. И я чую: он будет последним. Именно он и заберёт мою душу, мою жизнь. Вот к чему приводит излишняя самоуверенность, безответственность, доверие и безалаберность. Идиотка. Сама себя положила гиенам на шведский стол. Вот и получай по заслугам.

Лилит пинает песок возле меня — он попадает в глаза, скребёт по слизистой, и от этого мелкого, издевательского жеста ярость становится еще острее. Им нравится издеваться над сильным, почувствовать свое превосходство, зная, что мне не вырваться. Ублюдины.

Через боль заставляю себя смотреть в глаза своему палачу. Агата с раздувшимся эго задирает подбородок, по бокам стоят ее сообщницы, с чувством выполненного долга ухмыляются, победно смотрят на меня. Представляю, сколько веков они будут рассказывать о своём подвиге: как им удалось повергнуть оборотня. Чтоб их черти драли в анус горячей кочергой!

— Пока, блохастая! — выплёвывает ведьма, замахиваясь молнией.

Тёмное лезвие топора ловит свет искусственного солнца. Позвонки хрустят, как сухари. Голова Агаты падает, катится ко мне по песку, оставляя за собой дорожку крови. Тело еще несколько секунд стоит, будто не поняло, что его уже нет; молния в замерших руках тухнет, рассыпается искрами. Ноги подгибаются, и ведьма падает навзничь.

Лисунэ держит топор, тяжело дышит. Она подмигивает мне.

— Вот ты, сука, хитрожопая, — Лилит топает ногой, лицо перекошено от досады. — Ты ведь обещала придерживаться договоренностей!

— Правда? А я вам разве не сказала, что у меня память плохая? — Лисунэ поднимает голову Агаты, кровь капает с обрубка шеи. — Склероз у меня…

Кровь. Мне нужна кровь. Она поможет вернуть себя.

Лисунэ протягивает голову ведьмы. Высовываю язык, тяну его вперед, почти касаясь…

Удар по морде — резкий, хлесткий, аж клыки клацнули, и в ушах зазвенело, будто в голове лопнула струна. Лисунэ отпрыгивает, озирается по сторонам: никого нет. Но я знаю, кто это сделал.

Ищу глазами рыжую голову на балконе. Зелёные глаза сверлят меня, прожигают насквозь, губы изогнуты в отвращении. Вот же сука! Какую дорогу я перешла Купе?!

Дротик безжалостно вонзается в шею.

Да что ж за день такой?! Когда из меня прекратят делать решето?!

Глаза закатываются, в ушах нарастает ультразвук, тело не поддается сигналам, словно провода перерезаны. Сознание тонет в черном киселе, густом и холодном, который затягивает всё глубже.

Трибуны рукоплещут, звук доносится как из-под толщи воды. Ратибор объявляет победительницу, голос его звучит за гранью сознания.

А я… я просто теряю связь с этим миром.

Глава 8

Пьянящий медный запах цепляется за ноздри, выдергивает меня из сна. Распахиваю веки — и первое, что я вижу, — металлическая миска, наполненная свежим мясом. Инстинкт не дает времени на раздумья. Вскакиваю и начинаю жрать. Именно жрать — как голодная уличная собака, загнанная в угол и забывшая про страх. Куски залетают в глотку. Кровь растекается по языку, как божественный нектар, густой и терпкий, будоражащий каждую клетку.

Опустошаю миску, вылизываю всё до последней капли — и только сейчас понимаю, что я всё ещё в обличье зверя. В мышцах гудит первобытная сила, а разум едва пробивается сквозь звериную пелену.

Шорох в углу. Оборачиваюсь — там сидит Рэйдан. На маленьком деревянном столе трещит свеча, отбрасывая дрожащую тень на острые черты его лица. От железной кружки вверх поднимается пар, завиваясь тонкими спиралями. Рэй смотрит с прищуром, не отводя взгляда — в нём нет ни осуждения, ни страха, только холодная, выверенная внимательность.

Вспышка в мыслях: арена, нападение, унижение, боль, Ратибор объявляет победителя, Рэйдан направляет на меня трубку — дротик пробивает шкуру на шее, и темнота накрывает, как могильная плита.

Зачем он выстрелил в меня? Против меня и так все ополчились. Купа с чего-то точит на меня зуб. Теперь ещё и он. Гнев молниеносно поджигает фитиль внутри, толкая наказать обидчика.

Бросок вперёд — лязг металла. Меня дёргает назад, будто невидимая рука вцепилась в загривок. Металлический ошейник давит на горло, на запястьях и ногах — оковы, цепи тянутся к кирпичной стене, звеня тяжёлой, безжалостной музыкой. Рычу от бешеной ярости, наматываю звенья на кулаки, с силой рву на себя. Стена даёт трещину, пыль взмывает в воздух густым серым облаком, мелкие камни сыплются на бетонный пол.

— Ника, успокойся, всё хорошо, — Рэйдан поднимается, выставляет ладони вперёд.

— Успокойся?! — реву демоническим голосом, от которого Рэй отшатывается назад, упираясь спиной в чёрную решётку. — Меня, как псину, держат на цепи, а ты говоришь успокойся?!

Вновь дергаю цепь — она с треском вылетает, освобождая мою руку. Перехватываю другую цепь, рву, вырываю, освобождая вторую.

— Ника, я пришёл помочь, пожалуйста, — синие глаза умоляюще смотрят на меня.

Почему он не убегает? Не верит в то, что я могу его убить? Или в этом опять какой‑то подвох: стоит мне освободиться — и на меня вновь посыплются пули, мечи, стрелы и магические удары?

Останавливаюсь. Тяжёлое дыхание отражается от стен, возвращается ко мне эхом, словно сама тьма успокаивающе шепчет: «Тише… тише…» Вокруг темно, только свечка даёт свет — крохотный, дрожащий огонёк, бессильный против этой каменной громады. Но сейчас я вижу всё: глазам оборотня не нужно освещение. Зрение обострилось до предела — каждая трещина в камне, каждый скол, каждый изгиб решетки проступает с пугающей четкостью.

За решёткой — длинный коридор. Там нет дверей, нет комнат, просто кишка тянется на много метров вперед, а затем сворачивает вправо, исчезая в чернильной тьме. Стены, потолок — всё каменистое, грубое, вырублено в подземелье или скале. В воздухе витает запах сырости, пыли, мужского пота, трав, ржавчины и еле уловимый, едва заметный запах серы.

— Я что, в плену? — медленно перевожу внимание на Рэя. В груди клокочет не только ярость, но и горькое, колючее недоумение.

— Нет, — коротко улыбается он, вытирая бисер пота со лба, и в этой улыбке столько натянутости, что она скорее похожа на гримасу. — Это для твоего блага.

— Моего… что?! Ты специально меня бесишь? — рык рвется из глотки, брыли поднимаются, обнажая клыки, острые, как осколки льда.

— Что мне сделать, чтобы ты… чтобы ты приняла человеческий облик?

— Снять с меня эту дрянь и на время заткнуться, — приближаюсь к нему на всю длину цепи.

— Я всё сделаю, — он кивает, осторожно протягивает руки к ошейнику.

Борюсь с желанием вцепиться ему в глотку. Не хочу давать дотрагиваться до себя — каждое чужое прикосновение это опасность. Но желание понять, где я, и желание выбраться отсюда преобладает над инстинктом.

Рэйдан даже не дышит, ритм сердца заметно ускорился. Карабин щёлкает, и ошейник падает на пол с глухим стуком. Он приседает, снимает оковы с ног — движения точные, будто он боится спровоцировать меня одним неверным жестом.

Пока он там возится, прикрываю глаза, ухожу в себя, медленно вдыхаю, выдыхаю, расслабляю мышцы — сначала челюсти, потом плечи, затем спускаюсь ниже, сантиметр за сантиметром смиряя напряжение. Зверь сопротивляется, ворчит, не желая уступать место, но всё же поддаётся, неохотно отступает в темный угол сознания. Холод мгновенно цепляется за кожу, впивается тысячей ледяных иголок.

Открываю глаза — Рэйдан передо мной. Он быстро скользит взглядом по моему голому телу, но тут же останавливает его на лице, будто боится увидеть в нём зверя, который вот-вот вернётся.

Меня начинает знобить; обхватываю плечи руками, зубы цокотят, выдавая дрожь, которую не скрыть.

Рэй снимает с себя белую рубашку — ткань чуть тёплая, пропитанная его теплом и запахом. Отдаёт мне, и нагретая его телом ткань ложится на гусиную кожу, как робкая попытка защитить от холода.

— Начинай. Хочу знать, какого чёрта я здесь делаю, — сажусь на стул, надеясь хоть немного согреться возле слабенькой свечи. Пламя дрожит, отбрасывает на стены кривые, дерганые тени.

Только сейчас обращаю внимание на тело Рэя. Свет прыгает по мышцам, вычерчивая рельеф, над которым он явно долго работал. Но всё оно покрыто шрамами: одни — белесые, еле заметные, выцветшие от времени; другие — тёмные, почти фиолетовые, длинные и короткие. То ли от когтей, то ли от плетей, а может, и от того, и от другого. Мрачная карта боли украшает мужское тело.

— Ты чуть не погибла, — начинает Рэйдан.

— То, что я чуть не сдохла, я уже поняла. Кто меня отравил? Ты? — слежу за его реакцией, но ни один мускул не дрогнул.

— Какой смысл мне тебя травить? — хмурит брови, ведет плечом.

— Мне откуда знать. Это я у тебя хочу спросить, — горячий напиток привлекает моё внимание. — Что это?

— Выпей. Это доктор передал — лекарство.

— Такое же лекарство, каким угостила меня лярва? — беру кружку, нюхаю. Пахнет разнотравьем — горьковато, пряно, с едва уловимой кислинкой сушёных ягод.

Откуда-то сбоку раздается отчаянный крик:

— Я не знаю! Пожалуйста, хватит! Не знаю я, откуда яд… А‑а‑а… Пож… — лярва визжит, как поросенок, которого режут, — пронзительно, до звона в ушах.

Рэйдан кивает в сторону крика:

— Аким как раз занимается этим вопросом. Господин Блэквуд приказал найти того, кто это сделал.

— С чего вдруг такая забота? — делаю глоток горячей жидкости. Она разливается по горлу, принося тепло и расслабление, но вместе с ним приходит и странная, вязкая усталость. Тело наконец‑то осознало, сколько всего выдержало.

— Это не забота. Зрители хотят видеть тебя в игре. Им нужно зрелище, бойня. Некоторые сразу заподозрили неладное и выдвинули претензии о нечестности игрищ.

— Да уж… Тут же всё так честно и законно, аж тошнит, — усмехаюсь я.

— Ну… Мы всё-таки не в райском саду, — улыбается Рэйдан; мелкие морщинки собираются в уголках глаз.

— Кто ты, Рэй? Я никак не могу понять: ты вроде человек, а вроде нет. Назови себя.

Он подходит к решётке, отмыкает замок. Тот гремит в пространстве, эхо отскакивает от стен, множа звук.

— Ты же умная — догадайся, — говорит, не оборачиваясь.

— Тут не всё так просто. Что за тайна?

— Расскажу как-нибудь в другой раз, — вновь улыбается, пытаясь спрятаться за этой улыбкой, как за ширмой. — Допила?

Заглядываю в опустевшую кружку.

— Ага. Потом, так потом.

— Тогда пойдём отсюда. Стремно тут и холодно.

Поднимаюсь, подхожу к нему, провожу пальцем по выпуклому шраму на спине. Мурашки пробегают по его коже, и он едва заметно вздрагивает. Поворачивает голову вполоборота. Синие глаза смотрят из-под ресниц — внимательно, настороженно.