скачать книгу бесплатно
8 Марта, а теперь и 1 Мая – ещё один день в мою копилку чёрных праздников.
День Рождения
25 мая мне исполнилось двадцать два. Ну что такое возраст в двадцать два года? Ути-ути! Начало жизненного пути! Конечно, прекрасно, когда под ногами уже есть фундамент, а на нём сформирована база, но и для начинаний этот возраст не преграда. Я была полна сил и энергии, и главное, у меня получалось всё задуманное.
На календаре был вторник. С утра от администрации и комсомольского актива меня поздравили директор и Надя. Большой букет красных роз в романтично оформленной корзинке красовался на моём столе и распространял запах мёда и фруктов.
Но самый близкий коллега, физрук Владимир, в тот день отсутствовал. 9 мая стартовал футбольный турнир района, и Владимир уделял внимание не только команде комбината, но и являлся одним из организаторов всего турнира. Почти каждый посёлок имел свою, пусть невысокого уровня, но всё же играющую команду. Владимир хотя бы раз в неделю посещал тренировки каждой из команд. Таким активистом был не он один. На левом берегу местные команды курировал Алексей. Из них к концу апреля он собрал сборную Левобережья и тренировал ребят на спортплощадке школы. Условия для тренировок на левом берегу были на порядок ниже: на правом имелись и футбольное поле со скамейками для зрителей, и крытый спортзал.
Но вернёмся к моему дню рождения. Я не собиралась отмечать его широко и шумно: посидим за чаем и тортиком с соседками по квартире, а Надя с Толиком присоединятся чуть позже.
Вечером мы с девчонками хлопотали на кухне с салатиками и лёгкими закусками к бутылке розового вина. В дверь постучали. Таня пошла открывать и вернулась с букетом из девяти белых роз на длинных ножках. Элегантные розы в ажурной серебристой обёртке перехвачены большим белым атласным бантом. К банту прикреплена поздравительная открытка с коротким текстом: «С днём рождения, Ангел Лина!».
– Кто принёс? – спросила я, разглядывая открытку.
– Комендантша, – тряхнула белокурыми кудряшками Таня.
Конечно, по формулировке я поняла, от кого букет. Ну и зачем Алексей продолжает вспоминать прошлое? Он же в новых отношениях! И пока он не способен отпустить меня полностью, я тоже не в состоянии освободиться от этой невидимой тонюсенькой ниточки, всё ещё привязывавшей меня к нему, хотя и непрочно.
Открытку незаметненько убрала в карман фартука, а букет вложила в руки растерянной подруги:
– Тань, разверни упаковку и поставь цветы в вашей комнате!
Сама же отвернулась от букета нарезать ровными кругляшами редиску – с глаз долой, из сердца вон!
Наконец-то подошли Надя и Толик с тортом и бутылкой шампанского. Мы посидели все вместе за общим столом: девчонки пели застольные, Толик разбавлял хор анекдотами. Затем втроём ушли в мою спальню.
В тот злополучный первомайский день Толик действительно оставался дома из-за гриппозного состояния. Развития в отношениях Нади и Толика не наблюдалось, они оставались всё в том же подвешенном режиме. Разговоры о свадьбе стали запретной темой, хотя прошло уже больше пяти месяцев после возвращения парня с флота. А Надя рассчитывала на скорую свадьбу. Так что наша тихоня Люсенька всех обскакала!
Выпив шампанского и вина, я растревожила свою «пагубную» разговорчивость и начала резать правду-матку в глаза: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.
– Толик, в конце концов, ты собираешься жениться на моей сестре? Я дружкой ни разу не была, а так хочется! Ну сколько можно мотаться за Волгу туда-сюда? Вам уже по двадцать четыре года! Пора бы и определиться! – не дождавшись ответа, я перевела взгляд на Надю. – Надя, а ты чего молчишь? Не хочешь разве замуж? – мои мысли скакали, не успевая одна за другой. – Кстати, Надюха, тебе срочно надо выписаться из квартиры Капы и прописаться здесь в общежитии. Можешь ко мне в комнату подселиться. Скоро новый дом сдавать будут, и есть шансы получить квартиру.
– Нам пока и без штампа в паспорте хорошо, – наконец-то заговорил Толик, поймав за хвост паузу в моей тираде, – правда, Надюха? У нас ещё конфетно-букетный период. Сейчас пошла тенденция жениться по залёту. Так что как только, так сразу! А вот с пропиской в общаге – отличная идея. Надя, держи нос по ветру! Линка дело говорит: своего жилья у тебя нет, живёшь у тётушки. Не откажут тебе! Тем более, ты специалист.
Но Надя отмалчивалась, хотя её давно уже напрягала нерешительность Толика распрощаться с холостяцкой жизнью. Поэтому я и начала разговор.
– Эгоист ты, Толик! Пользуешься девчонкой по полной программе, а женитьбу хочешь только по залёту. Даже гуляка Алексей, и тот был готов жениться немедленно, вопреки своенравной мамАн.
– Ну, я – не Лёха, а Надя – не ты. У нас ситуации разные. Вы страстью горели и ею наломали дров. А у нас всё идёт своим чередом чинно, ровно, благородно, – он повернул голову за поддержкой в сторону Нади, – да, Надюх?
Надя всё ещё молчала. Разговор неприятен ей, но она понимала, что он давно назрел. И, скорее всего, в душе была благодарна мне за инициативу. Она поднялась со стула, распахнула штору на окне и выпалила:
– Лин, Алёшка под окном. Лёгок на помине!
Я вспыхнула:
– Тебя не видел?
– Нет, стоит спиной и смотрит на рощу за оврагом.
– Зашторь скорее! – моё сердце колотилось.
– И чего стоит как истукан? Караулит, кто выйдет? Или не решается войти? Лёшка и вдруг такая робость! – Надя отошла от окна и взглянула на Толика – он направлялся к двери.
– Девчонки, я не прощаюсь! Выйду покурить с Лёхой, – Толик хлопнул дверью.
– Наверное, дружинники и вахтёр не впустили. После того дебоша попросила занести его в чёрный список. Но букет роз передал. – Я нервничала. Зачем-то надкусила ноготь и с досадой посмотрела на него.
– Это те девять белых роз в зале?
– Они самые.
– А я же флористику изучала. Цвет и количество роз имеют определённый смысл. Девять белых роз – это искренние муки совести из-за проступка.
– О как?! Но за время наших отношений я столько раз наслушалась про муки совести! И давно поняла – никогда его выходки не закончатся, темперамент у него такой, – я встала, подошла к окну, чуть-чуть раздвинула штору и посмотрела в щёлочку на одинокую длинную фигуру, застывшую, как фонарный столб на мосту Александра III в Париже. – А эта его патологическая ревность?! Это же порок! Ему нужен психолог, иначе не будет счастлив в семейной жизни. Если, конечно, не женится на клуше, заглядывающей в рот. Но и тогда, ну о каком счастье можно говорить? Разве его устроит такая клуша? Он же совсем непрост! В отношениях тянется к высоким материям, копается в чувствах, философствует. «Поматросит и бросит», как говорил Анатолий.
– Ну вот поэтому он до сих пор и болен тобой. Равноценно-то заменить некем. И ты… Ты же тоже не освободилась!
– Ну, нет! Я выбор сделала: вместе нам не быть! Я его давно отпустила. Пусть женится и живёт своей жизнью без воспоминаний обо мне, – я взглянула на ноготь, поискала маникюрные ножнички в тумбочке… Всё на фиг обрежу под корень!
– Лина, ну, легко сказать «живи и не вспоминай!» А как не вспоминать, если постоянно натыкаетесь друг на друга? Память не сотрёшь ластиком…
Наш разговор прервал вернувшийся Толик.
– Ну что, Надя, по домам? Надо успеть на теплоход. Проводим до Капы вместе с Лёхой.
Он развернулся ко мне:
– Можно пошептаться с тобой?
– Если про Алексея, то не надо. Я не нуждаюсь в дипломатах.
– И всё-таки пару слов. Обещал, что передам их тебе.
– Ну, пойдём на кухню, если пара слов, – я прихватила пустую бутылку, а Толику указала глазами на стаканы. – Заодно и порядок наведём.
Мы сели за стол.
– Он просит встретиться, обещает не приставать с чувствами. Хочет выяснить один важный принципиальный для него вопрос. Без ответа на него не успокоится.
– Хорошо! Если хочет успокоиться, я согласна. Пойду с вами и останусь на ночь у Капы.
Мы вышли из подъезда. Алексей замер передо мной. Без зимней верхней одежды, в тонкой синей рубашке, в свете луны он выглядел бледным и похудевшим. Высоченный мальчишка с виноватыми глазами! Куда испарился из него тот герой-любовник, мартовский кот?
– Здравствуй, Лина! С днём рождения! – его голос, обычно шумный, звучал непривычно тихо и вкрадчиво, как будто слова слетали с губ, без участия голосовых связок, словно шорох осенних листьев под ногами…
Ох и хитрец! Даже голос и тот пустил в обольщение! Конечно, он же знает, что я темброзависимая! Я кивнула. Мы медленно пошли следом за Надей и Толиком.
– Я слушаю, Алексей!
– Мы ни разу не поговорили с того злополучного восьмого марта.
– В тот день я сказала тебе всё, что хотела сказать. И с тех пор ничего не изменилось.
– Изменилось. Я стал другим. И ты стала другой.
– И? В целом это ничего не меняет. Я жду принципиальный вопрос.
– Сначала прими мои извинения, – он широко шагнул двухметровыми ногами, развернулся лицом ко мне, преградил путь и попытался поймать мой взгляд, – я, идиот, был неправ. Впрочем, как всегда! Идиотом был в те последние минуты в клубе и ещё бо?льшим идиотом на следующее утро.
– Проехали, Алексей! – я обошла его стороной. – То, что ты идиот, я давно поняла. Но те последние минуты седьмого марта, в конце концов, привели тебя к новым отношениям. И я, правда, рада за тебя – клин клином вышибают!
– Не сравнивай, Лина! Это совсем другое… – он поравнялся со мной и робко коснулся моего плеча.
Я встряхнула его руку.
– Мне, правда, не интересно знать, насколько это у тебя другое. Твоя жизнь, и меня в ней больше нет. Наши дорожки разошлись. Я всё ещё жду принципиальный вопрос. Давай, помогу! Ты хотел спросить про Анатолия? С Анатолием у меня никогда не было никаких отношений, и в тот вечер он шёл не ко мне. Это тебя успокоит? Или принципиальный вопрос – «мой секс в общежитии»? Я тебя, моего первого и единственного мужчину, тебя, любимого, ни разу к себе не пригласила. Как же ты мог подумать, что я пустила в свою постель кого-то другого? Разве я такая доступная и распущенная? Или по себе судишь? Для тебя же флирт и вытекающие из него последствия – дело привычное.
– Лина, малышка… – он остановился и попытался обнять меня.
– Нет, нет, убери руки! Ты обещал, никаких слов о чувствах. Лучше слушай и не перебивай! Я сегодня опять разговорчивая и позволю себе многое сказать. И забудь про «малышку»! Даже на твоём фоне я давно уже не малышка. Я уже переросла тебя, Алексей, а ты всё тот же инфантильный мальчик. Лёша, пойми, мы пошли по жизни разными тропами. И лучше было бы, чтобы они нигде не пересекались, – я пнула подвернувшийся под ногу камень и чуть не вскрикнула от боли в пальце.
Да, мне было больно… и не только в пальце.
– Лина, ты меня презираешь? Неужели я настолько подлец? Я вообще хотел поговорить не об этом. Даже и не знаю, как начать.
– Начни уж как-нибудь! Ты же такой красноречивый у нас!
– Красноречивым я был только с тобой. Никто больше не вызывает желания облачать слова в красивую форму. Но ты выпила меня всего до дна, а потом своей ножкой выпнула из своей жизни, как пустую бутылку… Пустой я сейчас, Лина… О-пус-то-шён-ный…
– О-ля-ля! Как банально! Алексей, прекрати! Меня уже не купишь такими речами! Я уже не та девочка, которая попадала под подобные чары. Честное слово, сейчас эти твои выражения кажутся надуманными, нелепыми и даже смешными. Всему своё время, Алексей! Было, было да прошло! – я, наконец-то, подняла глаза и смело посмотрела ему в лицо, и ничего у меня нигде не дрогнуло и не наполнилось слезами. – Так о чём ты хотел поговорить?
– О родителях. О моём отце и твоей матери. – Он задумался. Пауза затянулась. Кашлянул в кулак и продолжил. – Они были любовниками, когда матушка была слегка беременна мной.
– Я в курсе. И даже в курсе, что чисто теоретически, как сказала Капа, ты и я могли бы быть братом и сестрой по отцу. У нас разница в возрасте всего три месяца. По срокам сходится.
– Ты это знала?! – он схватил меня за плечи и резко развернул к себе.
– Аккуратнее на поворотах, Лёша! – я демонстративно скинула его руки. – Про связь родителей сначала просто догадывалась, а ты разве нет? Ты не видел, как твои родители пожирали меня взглядами за столом? И как отец спросил про номер дома? И как твоя мать возмущалась, когда я назвала адрес? Ну а потом Капа подтвердила мои догадки. Про брата и сестру, Лёша, я никогда в голову не брала. Не переживай, мы не родственники! Я родилась семимесячной. Можно сказать – жертва неудачного аборта. Моя мать после расставания с твоим отцом почти сразу вышла замуж. Неужели ты мог подумать, что я твоя сестра? Ты что, слепой, Лёша? Мы же совершенно разные!
– Уф! Ты меня успокоила… – он всё-таки набрался наглости, обхватил меня, приподнял, покружил и бережно поставил. – Я чуть не чокнулся, когда матушка рассказала.
– Господи, Лёша, ну что же ты такой наивный?! Я тобой поражаюсь! Твоя матушка подкинула палку в огонь, чтобы лишний раз убедить, что мы не пара. Но сейчас я понимаю, как тяжело ей было видеть меня в своём доме, если я так разительно похожа на мать. Так что, обиды на Нину Васильевну у меня нет. Лёша, всё, что делается в жизни, делается к лучшему: мы расстались… Примут и полюбят твои родители эту Пышечку. И нарожаете вы деток. Тебе же от жизни большего и не надо! И будете вы все счастливы!
– Как же ты изменилась! «Жертва неудачного аборта» – непреклонная сильная малышка… – он громко набрал воздух, наверное, чтобы заглотить ком в горле.
Знакомое состояние. В чувствах и переживаниях мы совпадали.
– Да, Лёша! Я изменилась. Я уже не та! Поэтому успокойся! Ты любил совершенно другую девочку: наивную, трепетную, доверчивую, слушающую тебя с открытым ртом. Но её больше нет! Ничего этого во мне уже не осталось. Не мучь себя воспоминаниями! В одну воду дважды не войдёшь, – я старалась сдержать слезу, напрашивающуюся выкатиться на свободу. – Отпусти меня с миром, как я отпустила тебя. И мы же не враги, Лёша! Ты мне многое дал эмоционально. Я повзрослела с тобой. След в моей жизни ты уже оставил. Наследил, одним словом! Да и я, всё, что могла отдать тебе за это короткое время, я отдала сполна.
Слезу я сдержала, сложнее было с комом в горле – он постепенно нарастал. Комом я пока ещё не научилась управлять, но набралась сил продолжить:
– Про то, что я выпила тебя всего… извини, Лёша! Но это большой вопрос, кто кого выпил! Я была невинной девочкой, а ты был уже опытным мужчиной… Это я отдавала себя, а ты, Лёша, брал. Больше я ничего дать тебе не могу, как и ты мне. Отношения исчерпали себя, – наконец-то мне удалось сглотнуть тяжёлый ком, и стало легче, и я взбодрилась. – Даже если бы мы решили снова быть вместе, я не могу представить, на какой почве мы строили бы отношения и совместную жизнь. Что конкретно связывало бы нас? Лёша, даже просто другом стать не получится: я не хочу близкого и частого общения с тобой. Мне ведь тоже подошла пора строить личную жизнь, а ты был бы помехой, как бельмо на глазу.
Он шёл. Молчал. Слушал. Слушал, понурив голову.
Моё сердце болезненно ныло от сочувствия, жалости и спрятанной куда-то глубоко в закрома души нежности…
Ну что за дисбаланс в моём организме?! Голова моя понимала, что никакой совместной счастливой жизни нам построить не удастся! И на это сто причин! А душа и сердце не хотели слушать мою разумную голову… Глупая ветреная душа хотела вылететь и обняться с Лёшкиной… Обняться и закружить… Закружить и улететь…
– Всегда знал с самой первой минуты, что ты особенная, – он скрестил пальцы обеих ладоней и звонко щёлкнул ими, я вздрогнула. – Но не мог даже представить, что окажусь в такой зависимости от девушки и стану для неё бельмом на глазу. Какой же болван я был! За пять минут разрушил всё, что связывало нас, – он пнул пустую бутылку, попавшую ему под ногу, и повторил, – болван!
– Лёша, это произошло не за пять минут. Это давно накапливалось капля за каплей. Мы разные с тобой! Наверное, единственное, что связывало нас, так это сходная чувственность. А про любовь мне всё ещё неясно до конца, была ли она на самом деле у нас: любимого человека так не унижают, как это сделал ты, Лёша.
Мы подошли к дому Капы. Толик уже попрощался с Надей и поджидал у подъезда Алексея.
– Лина, ну, посмотри на меня, посмотри мне в глаза… Ну в последний раз… Просто посмотри! Больше я ничего уже и не прошу.
Он пальцами поднял мой подбородок, как когда-то на танцах. И мои глаза окунулись в его озёра. Дёрнулось правое веко (как долго такого не случалось!).
– Всё, Лёша, прощай! Опоздаете на теплоход.
Он склонился ко мне и поцеловал в глаза.
– Будь счастлива, малышка! Ты для меня навсегда ею останешься. И спасибо за урок жизни!
– Прощай, Лёша! И прости…
Я тихонечко прошмыгнула в комнату Нади, упала на кровать и разревелась. Слёзы всегда приносили облегчение.
– Не простила? – присела на уголок кровати Надя, не зная, как меня утешить.
– Простила и… отпустила с миром… И сама попросила простить. Надя, это не любовь! Это наваждение! Мы же доведём друг друга до нервного срыва. Похоже, что и мне тоже надо лечиться. А с утра я была уверена, что всё уже в прошлом. Ну нельзя нам пересекаться! – я приподнялась, присела рядом с Надей, и она обняла меня.
– Парня тебе завести надо! Хотя бы просто друга, – Надя протянула мне носовой платок, и я промокнула слёзы, – Толькин сослуживец Иван, ну, который поцелуй у тебя вырвал, когда в бутылочку играли, он постоянно интересуется тобой. Сам он из посёлка Заречный. Давайте в воскресенье вчетвером съездим в областной центр, посидим в ресторане, погуляем по городу.
– Какой такой Иван, Надя?! – я скрутила носовой платок и от возмущения швырнула его на пол. – Даже лица его не помню! Разве мне тогда до этих сослуживцев было? Кроме Лёшки я же никого вокруг не видела… Он был моим единственным светом в окошке… – я опять заплакала.
– Вот умудрились же вы встретиться! Оба ненормальные… как оголённые провода… – её голос задрожал. – Да, я понимаю, что сейчас ни Лёшка, ни ты не сможете найти достойную замену. Ну и как быть дальше?!
– «Две белые вороны в городе, а поэтому заметили друг друга, пересеклись и не оставили шанса чёрным воронам», – так однажды сказал Владимир. Получается, он был прав. Оказывается, со стороны виднее. И все были правы: и Анатолий, и Владимир, и Андрей, и даже Капа! Одна я слепая! – я схватила подушку, уткнулась в неё лицом, чтобы заглушить рыдания и не перепугать Капу за стенкой…
– Ты не слепая. Ты была влюблённая. А когда любят, то не за что-то, а вопреки – народная мудрость.
Надя отобрала подушку, притянула меня к плечу, мы соприкоснулись головами, и я успокоилась.
– Надя, это не народная мудрость. Так сказал философ и психолог Эрих Фромм. И да, я принимала Лёшку таким, каким он был. Но как вспомню его в день 8 марта, до сих пор мороз по коже! – я встала с кровати, подошла к столу налить воды из графина в стакан, но вода расплескалась – дрожали руки. – В его глазах, обычно таких прекрасных, вдруг вспыхнуло столько ужасающей меня агрессии… Вообще, не его глаза, а глаза какого-то хищного зверя… Мне казалось, он мог бы убить: в этом необузданном гневе ударить головой об стену и размазать всю меня по ней… А за что, Надя?! Ну как такое простить? Как такое принять и любить вопреки? Значит, в нём всё-таки живёт демон. И, по-моему, он сам об этом знает. Не зря говорил, что у него много пороков… Эх, не наломал бы дров!