Практика выживания хищника

И тогда изменились глаза.

Не просто потемнели. Их залило. Беззвёздной, маслянистой чернотой, в которой растворились и радужка, и зрачок. Ни искры, ни отражения. Только две лужи густой, живой тьмы, впитывающие всё вокруг. Она не видела мир — она сканировала его на предмет тепла, движения, пульсации. Эти глаза не принадлежали девушке, которая боялась. Они принадлежали голоду. Звериному, древнему, бездонному. Глаза дьявола в тени гаражей.

Именно этими глазами она увидела сквозь щель. Не лица — цели. Длинная шея девушки стала схематичной картой с пульсирующей синей артерией. Запястье парня — идеальной мишенью. Её сознание, та самая сжатая точка, кричало от ужаса, глядя на мир через эти чёрные линзы инстинкта.

Она видела слишком много. Видела, как под кожей бегут эритроциты. Чувствовала, как адреналин сладостью разливается в их крови от ночной вольницы. Слюна хлынула ручьём, густая и едкая, и она давила её, закусывая собственную, теперь такую уязвимую, губу. Новые клыки легко пронзили кожу, и вкус её собственной, холодной, «неправильной» крови лишь сильнее распалил жажду к той, настоящей, что билась в такт смеху в двадцати шагах.

Контроль треснул. Не как стекло, а как плотина, с которой посыпалась крошка цемента. Первая трещина. Потом вторая. Мысли превратились в обрывки.

«...голод...»

«...всего глоток...»

«...они сильные, молодые, не умрут...»

«...просто... ослабить...»

Она уже не думала. Она вычисляла. Взглядом хирурга, но с целями мясника. Какая цель ближе? Кто повёрнут к ней спиной? Кто слабее? Её пальцы впились в бетон, оставляя на пыли следы. Ногти... казалось, они стали длиннее. Острее.

«НЕТ.»

Это был не голос. Это был последний спазм воли. Она вдавила ладони в глазницы, пытаясь физически вырвать из головы эту картинку, эти звуки, этот запах. Но это было всё равно, что пытаться не дышать. Голод был уже не в желудке. Он был в костях. В мозге. Он стал её новой автономной нервной системой.

Она прижалась лбом к холодному бетону, рыча сквозь стиснутые зубы. Рыча так, как никогда не рычала. По-звериному. В горле рвался вопль, но она давила его, кусая собственную руку до крови. Свой, чёрный, холодный вкус собственной крови лишь на секунду перебил тот, сладкий, манящий запах из-за угла.

Трещины на коже будто углубились. В них будто струился не пот, а сама тьма. Она теряла форму. Теряла себя.

А голоса смеялись. Жизнь била ключом в двадцати метрах от неё. И эта близость была самой изощрённой пыткой, какую только можно было придумать.

Всё человеческое в ней было сломано и отброшено, как ненужная оболочка. Осталось лишь идеальное орудие для кормления. И оно уже выбирало, с кого начать. Мышцы ног, готовые к рывку, свела судорога — последний протест атрофирующейся воли.

— Кристина.

Голос. Чёткий. Твёрдый. Не вливался в гул голодного безумия — рассекал его, как лезвие. Он знал её имя. Настоящее имя. Не то, что кричал инстинкт.

Она обернулась. Рывком, с низким горловым рычанием, которое сорвалось само. За её спиной, в трёх шагах, стоял Ян. Не в шикарном пальто, не с холодной усмешкой наставника. В простой тёмной куртке, лицо напряжённое, освещённое косым светом уличного фонаря. В его руке, вытянутой к ней, как к дикому зверю, была пробирка. Не пакет. Маленькая, лабораторная, с тёмно-бордовым содержимым. Она пахла. Сладко. Медно. Спасением.

— Пей, — приказ прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что её чёрные глаза на миг сузились. — Ты должна.

— Н-нет... — выдавила она сквозь клыки, с трудом владея языком, который казался чужим. Она мотала головой, и это движение было уже не человеческим, а тварьим, отрывистым. — Не буду... Не надо... из меня... в это... — Она с ненавистью ткнула пальцем (коготь? это был уже почти коготь) в свою грудь. — Лучше умру!

Он не моргнул. Его глаза, такие же древние и знающие, как её новые — слепые и голодные, смотрели прямо в её тьму.

— От этого не умирают, — сказал он безжалостно. — Но окончательно теряют человечность. Навсегда. Твоя душа не упокоится. Она останется здесь, в этой оболочке, и будет смотреть, как ты режешь глотки, и сходить с ума от бессилия. Поверь, если бы это было так легко — умереть от жажды, — многие бы уже давно воспользовались этим способом.

Он сделал шаг вперёд. Она отпрянула, зашипев, спина ударилась о бетон.

— Если ты сейчас же это не выпьешь, — он не повышал голос, и от этого слова звучали как приговор, — то через пять минут ты уже не будешь себя контролировать. А те люди, — он кивнул в сторону смеха, — через десять минут будут мертвы. От твоих рук. И клыков. А очнувшись... — он замолчал, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то такое старое и страшное, что даже её голод отпрянул, — ...ты сама будешь умолять меня убить тебя. И я, может быть, даже смогу. Но память об этом — останется. Навсегда.

Он протянул пробирку ещё ближе. Палец на стекле был белым от силы хватки.

— Поверь. Я через это проходил.

И в этих последних словах не было ни угрозы, ни жалости. Была страшная, горькая правда товарища по несчастью, который стоит по ту сторону пропасти и протягивает верёвку, зная, что она обожжёт руки, но это — единственный шанс.

Она выхватила пробирку из его руки движением, в котором не было ни благодарности, ни покорности — только животная, отчаянная необходимость. Стекло хрустнуло под её пальцами, но не разбилось. Она опрокинула содержимое в горло, жадно, захлёбываясь, не пытаясь ощутить вкус — ей было нужно вещество, наполнение, прекращение этой чудовищной пустоты.

Ян не отходил. Он смотрел, как она пьёт, и его взгляд был тяжёлым, как гиря. Не осуждающим. Констатирующим. Таким, каким хирург смотрит на сложнейшую операцию, зная, что это лишь первый из десятков подобных разрезов.

— На первое время, — начал он ровным, инструктивным тоном, пока она, задыхаясь, вылизывала последние капли, — оставлю тебе пару таких пробирок. И мешки с донорской кровью из банка. Чаще пей донорскую. Её достать... проще. А это, — он кивнул на пустую пробирку в её дрожащей руке, — сублимированная. Концентрат. Выведен в лаборатории НИИ. На такие... крайние случаи. Когда контроль на нуле, а донорская — как вода для пожара в степной буре.

Эффект был не мгновенным, но неотвратимым. Сначала отступила дрожь — та, что выворачивала суставы. Потом, медленно, будто противясь, влились силы. Не человеческая бодрость, а тяжёлая, свинцовая уверенность, что теперь ты не рухнешь замертво. И тогда начали отступать признаки.

Глаза. Чёрная, маслянистая бездна в них заколебалась, помутнела. И сквозь неё, как сквозь рассеивающийся дым, проступил цвет — её собственный, серо-зелёный, затравленный, полный слёз. Зрачки вернулись, крошечные точки, дико расширенные после тьмы.

Клыки. Они не втянулись обратно. Они... рассосались. Острая, давящая боль в дёснах сменилась тупой ломотой, а затем и она ушла, оставив лишь странную пустоту и чувствительность. Она провела по ним языком. Обычные зубы. Немного острые клыки, но... человеческие. Её зубы.

И в этот момент, когда тело вернуло ей видимость себя, нахлынуло осознание. Не фрагментами. Целиком. Волной, ледяной и тяжёлой, как цемент.

АВАРИЯ. Переворот. Его кровь, тёплая и солёная, на её губах. Взрыв. Провал. Пробуждение в больничной палате. Эта невыносимая ЖАЖДА. Коридоры, тянущие, как магнит, вниз... Туда, где пахнет... СЛАДКО. Банк крови. Эта женщина в халате... Её шея... Запах из разорванного пакета... Медный вкус во рту... Потом побег. И вот это... вот ЭТО... она сидела за гаражами и смотрела на людей... смотрела, как...

Она поняла. Поняла всё. Что с ней случилось. Что она теперь. Не гипотеза, не намёк — а неопровержимый, физиологический факт.

Мысль оборвалась. Колени подкосились сами, без её воли. Она не упала — она скатилась на холодный, грязный асфальт, ударившись коленями и ладонями. Пробирка выскользнула и покатилась, звеня.

И тогда её накрыло. Не истерика. Глухое, беззвучное сотрясание, из которого вырывались не рыдания, а какие-то хриплые, надрывные всхлипы. Слёз не было. Слёзница, казалось, высохла навсегда. Она плакала пустотой, отчаянием, ужасом перед той бездной, в которую только что заглянула и из которой её вытащили силой, чтобы обречь на жизнь рядом с ней.

Она рыдала, сгорбившись, трясясь, не в силах вымолвить ни слова. Рыдала по себе. По той Крис, которая была вчера — медсестре, девушке с планами. Та девушка умерла в той аварии. А это... это что-то новое, чужое, страшное, что теперь живёт в её коже, с её лицом.

А Ян стоял рядом. Не касаясь её. Не утешая. Он просто стоял, как страж у входа в её новый ад, дожидаясь, когда первый шок пройдёт и останется лишь холодная, неуютная правда: всё, что было до этой ночи, — кончилось. Навсегда. Добро пожаловать в реальность.

— Вставай, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только усталая практичность. — Холодно. И тебе нельзя здесь оставаться. Пойдём.

***

Машина плыла по ночным улицам Санкт-Петербурга, будто через толщу чёрной воды. Стекло было холодным, почти ледяным, под её лбом — единственная точка, где она могла сосредоточиться, чтобы не думать. Не думать о том, что залило её рот там, за гаражами. Не думать о его лице, освещённом фонарём. Не думать о том, что с ней стало.

Опустошение было полным, как вакуум после взрыва. Она чувствовала не эмоции — чувствовала отсутствие. Всё, что наполняло её раньше — амбиции, усталость после смен, нежность к Диме, лёгкое раздражение на Свету за разбросанные вещи, — всё это испарилось. Осталась лишь плотная, тяжёлая оболочка, внутри которой гудел неумолчный звон — отголосок голода, страх перед его возвращением.

— Поедем ко мне, — сказал Ян, не глядя на неё. Руки его лежали на руле расслабленно, но в углу его глаза, в том, что она видела боковым зрением, была та же напряжённость, что и в момент с пробиркой.

— Нет, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я хочу домой.

Он повернул голову. Взгляд его был таким же, каким он смотрел на неё за гаражами — оценивающим, сканирующим. Он искал трещины.

— Ты сможешь себя контролировать?

Она закрыла глаза, прижалась лбом к стеклу сильнее.

— Да, — солгала она. — Контролирую. Я хочу увидеть Свету. И Сергея.

Она сказала это не из нежности. Это был последний якорь. Если они посмотрят на неё и не отшатнутся — значит, где-то ещё есть часть её мира, которая не рухнула окончательно. Или, может быть, она просто хотела увидеть последнее, что осталось от Крис, перед тем как окончательно с ней попрощаться.

Ян смотрел на дорогу, его профиль был резким на фоне мелькающих фонарей.

— В больницу тебе пока нельзя, — сказал он через минуту, голосом инструктажа по технике безопасности. — Там слишком много крови. И ран. Запах будет сводить с ума. Ты себя не сможешь контролировать.

Она кивнула, не открывая глаз.

— Оформим тебе больничный. На месяц. Отдохни дома. — Он сделал паузу. — И учись. Каждый день. Каждую минуту.

— Да, — прошептала она. — Хорошо.

Они остановились у знакомого пятиэтажного дома. Её дом. Квартира на третьем этаже, с треснувшей плиткой в подъезде и запахом борща от бабушки с первого. Она вышла из машины, и ночной воздух ударил в лицо не холодом, а букетом. Она вздрогнула.

Раньше она чувствовала город как фон: выхлопы, пыль, цветущую липу летом. Теперь он раскрылся перед ней как анатомический атлас. Из открытой форточки на втором этаже пахло спящим человеком — тёплым, сонным, с лёгкой нотой пота и стирального порошка. Из подвала тянуло сыростью, плесенью и... кровью. Мышиной. Свежей. Её горло сжалось спазмом.

— Ключи, — сказал Ян, стоя рядом. Она молча протянула ему связку. Он отпер дверь подъезда.

Лестница. Каждый шаг отдавался в её новом слухе гулко, как барабанная дробь. Она слышала за дверями: храп, тиканье часов, бормотание во сне, шелест страниц (кто-то не спит), стук сердца за стенкой... Бум. Бум. Бум.

Она остановилась на своей площадке. Дверь с облезлой краской и дурацкой наклейкой «Осторожно, злая собака!», которую Света прилепила для смеха.

— Позвони, — сказал Ян, оставаясь на ступеньке ниже. — Я подожду здесь. Если что...

Она не стала спрашивать «что». Кивнула и нажала на звонок.

За дверью — мгновенная тишина. Потом — топот. Не один. Два. Быстрые, лёгкие, но... не совсем человеческие в своей стремительности. Она это слышала теперь. Чувствовала.

Дверь распахнулась.

Света и Сергей стояли на пороге. На их лицах было ожидание, тревога, готовность обнять. Они сделали шаг вперёд. И замерли.

Это произошло в долю секунды. Почти незаметно. Но Крис увидела. Увидела, как ноздри Сергея дрогнули и раздулись. Как мышцы на его плечах напряглись под футболкой, будто готовясь к прыжку. Как взгляд Светы, полный радости, на миг помутнел от инстинктивного отторжения.

От неё пахло.

Не плохо. Не гнилью. Просто... по-другому. Чужеродно. Холодно, пусто, с лёгкой, едва уловимой металлической нотой под кожей. Как запах старого камня, вымытого дождём, и свежего, только что пролитого железа. Это был запах чужой территории. Врага. Запах того, что в их семейных историях, передаваемых шепотом, означало опасность, скрытность, смерть.

А от них... от них пахло жизнью. Горячей, буйной, чуть звериной. Не просто людьми. Вился запах шерстью, лесом, влажной землёй после дождя, адреналином и чем-то тёплым, молочным — возможно, памятью о детстве, о превращениях, о другой, своей, природе. Это был запах не врага, но другого вида. Сильного, здорового, но совершенно иного.

Крис стояла у двери, не в силах сделать шаг. Она видела эту невидимую стену между ними, возведённую в одно мгновение её новым существом. Её собственные инстинкты, смутные и новые, шептали: «Не люди. Не добыча. Другое. Осторожно».

— Привет, — прошептала она. Слово вышло хриплым, чужим.

Тишина длилась вечность. Сергей первым сломал её, с силой протёр ладонью лицо, будто стирая с него маску нахлынувшего зверя.

— Чёрт... — выдохнул он, и в его голосе было больше изумления, чем страха.

Но Света не думала. Её мозг, всегда быстрый и эмоциональный, на секунду отключил инстинкт. Она увидела не запах, не угрозу. Она увидела Крис. Свою сестру. Бледную, с красными от слёз глазами, стоящую на пороге, как потерянный ребёнок.

Света отбросила все мысли, все сомнения, всю древнюю память крови. Она рванулась вперёд.

Объятие было жёстким, почти болезненным. Света вцепилась в неё, прижалась лицом к её холодной щеке.

— Всё, — сказала Света твёрдо, и её голос дрожал, но не от страха. — Всё, поняла? Мы с тобой. Мы всегда будем с тобой.

Крис стояла, не в силах поднять руки, чтобы обнять в ответ. Её тело было сковано, а в носу стоял этот тёплый, звериный, такой знакомый и такой пугающий теперь запах. Она боялась пошевелиться. Боялась, что её новое нутро среагирует неправильно.

— Вместе преодолеем это, — продолжала Света, не отпуская её, говоря прямо в ухо, горячим шёпотом. — Ты слышишь? Ты теперь не одна в этом... в этом своём новом дерьме. Мы будем учиться вместе. Ты — свою жажду, а мы... — она фыркнула, и в этом звуке уже была знакомая Крис дерзость, — ...мы будем учиться не шарахаться от тебя, как кролики. Правда, Серёг?

Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Напряжение с его плеч ушло, сменившись усталой покорностью судьбе.

Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по Крис — не по глазам, а по контуру её фигуры, будто он сканировал угрозу, а не видел подругу.

— Правда, — пробурчал он, голос глухой от напряжения.

Он сделал шаг вперёд, к ним. Движение было неестественным, как будто его тянуло два разных каната. Он обнял их обеих — Крис и Свету — одним быстрым, сильным, но коротким движением. Его объятие было не объятием. Это жест — жест воли, преодоления. Его мускулы под футболкой стали каменными на секунду. Крис почувствовала, как он вздрогнул, едва коснувшись её. Не от страха. От физиологического отвращения, глубокого, как пропасть.

Он отстранился первым, не глядя ей в глаза.

— Да, мы... всегда будем рядом, — выдавил он, слова звучали пусто, как заученный урок. Потом резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью не со злости, а с такой обречённой тишиной, что стало страшнее любого крика.

За дверью. Тишина. Потом — приглушённый, сдавленный звук. Удар. Не о стену. О плоть. Сергей стоял, прислонившись лбом к косяку, и с силой, от которой хрустели кости, вжимал в рот собственный кулак, кусая суставы до боли, до крови, которую он сейчас ненавидел, потому что её запах был частью этого кошмара. Слёз не было. Была ярость. Немая, бессильная ярость на всё: на судьбу, на вампиров, на себя, на свою природу, которая не позволяла ему просто обнять девушку, в которую он был влюблен с пятого класса.

«Запах... — крутилось в его голове, разрывая её на части. — Этот чёртов... генетический запах врага. Он в ней. Он теперь в ней навсегда. Как это вытравить? Как на это смотреть? Как дышать этим, когда каждый клеточный рефлекс кричит: «ЧУЖОЙ! ОПАСНО! БЕГИ ИЛИ УБИВАЙ!»»

Он сжал зубы ещё сильнее, и на его руке выступила кровь. Его собственная. Тёплая, родная, звериная. Её вкус был знакомым и своим. А там, за дверью, была Крис. Её запах был холодным и чужим. И между этими двумя истинами не было моста. Была только дверь. И его кулак во рту, заглушавший рык.

Крис наконец смогла поднять дрожащие руки и слабо похлопать Свету по спине. Это было всё, на что она была способна.

— Спасибо, — выдохнула она, и в этот раз в её голосе прорвалась настоящая, человеческая боль. — Мне... мне так страшно.

— Знаю, — прошептала Света, ещё крепче сжимая её в объятиях. — Знаю, сестра. Но мы тут. Мы дома.

А внизу на лестничной клетке, в тени, стоял Ян. Он всё слышал. И на его лице, обращённом к темноте подъезда, не было ни умиления, ни облегчения. Было лишь холодное понимание. Первый, самый простой рубеж взят. Впереди — десятки других, куда более жестоких. И то, что только что произошло, было не счастливым финалом, а всего лишь прологом к настоящей войне. Войне за себя. И за тех, кого она, возможно, всё ещё может любить.

***

Сон не приходил. Он вообще, казалось, навсегда вычеркнул её из своего списка. Ночь была не тёмной, а густой. Она слышала всё: скрип матраса в соседней комнате, где ворочался Сергей; ровное, глубокое дыхание Светы; шорох мыши в стене за шкафом; и гул города — миллион сердец, бьющихся за кирпичом и бетоном, сливавшихся в один пульсирующий, навязчивый гул. Это был звук пира, на который её не позвали. Или позвали, но в качестве блюда.

Утро настало не с рассветом. Оно настало со звуком. Звонок будильника у Светы, лязг замка, приглушённые голоса на кухне, запах кофе, который теперь пах для неё не кофе, а горькой, обжигающей химией. Она лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и слушала, как собираются на работу те, чья жизнь ещё имела расписание, смысл, будущее.

Щелчок входной двери. Тишина. Они ушли.

Только тогда она поднялась. Движения были осторожными, будто она боялась разбудить что-то в себе. Надела халат, обвила его покрепче. В квартире пахло ими — тёплой шерстью, лесом, жизнью. И где-то под этим — им. Её новым миром.

Она подошла к холодильнику. Рука на мгновение замерла на ручке. Что она увидит? Обычные продукты? Уже нет.

Она открыла дверцу. Яркий свет осветил полки. И она увидела.

Её полка. В самом низу, отделённая от сыра, колбасы и йогуртов пустым пространством, будто карантином. Аккуратно стояли ряды вакуумных пакетов с тёмно-бордовой жидкостью. На каждом — этикетка. Группа, резус, дата забора. Света не просто положила их. Она бережно убрала, выделила. Проявила заботу. Самую чудовищную заботу на свете.

«Хм, — беззвучно пошевелила она губами. — Как мило.»

Она взяла один пакет. Он был холодным, упругим, как желе. Держала его в руках, разглядывая. Это не еда. Это медицинский материал. Её завтрак. Обед. Ужин. Её всё.

С отвращением и любопытством она надорвала уголок. Запах ударил в нос — металлический, сладковатый, живой. Её слюнные железы отозвались мгновенной, предательской болью. Она поднесла пакет к губам, сделала маленький глоток.

Холод. Ледяная, тяжёлая волна, обжигающая горло неестественным холодом. Вкус был... пустым. Как пить ржавую воду. Ни удовольствия, ни насыщения. Только физиологический факт: в желудок поступила жидкость. Её тело взбунтовалось. Это было неправильно. Кровь должна быть тёплой. Должна пахнуть страхом или жизнью. Должна гореть.

Она выплюнула остаток в раковину, давясь. Отдышалась. Потом взяла стакан, налила в него из пакета. Тёмная жидкость выглядела в стекле ещё более чужой и пугающей. Она поставила стакан в микроволновку. Нажала кнопку. Тихий гул. Десять секунд. Двадцать.

Достала. Парок шёл от поверхности. Она осторожно поднесла к носу. Запах изменился. Стал глубоким, бархатистым, почти шоколадным. С нотками... железа? Меди? Тёплой кожи?

Она сделала глоток.

И мир щелкнул.

Теплота разлилась по пищеводу, не обжигая, а наполняя. Вкус ударил по нёбу — сложный, насыщенный, с кислинкой и долгим, медным послевкусием. Её вкусовые сосочки, которые до этого онемели, взорвались сигналами. Это не было похоже на человеческую еду. Это было похоже на включение системы. Голод, тихо рычавший на задворках сознания, успокоился, удовлетворённо урча. В мышцы пришла слабая, но настоящая сила. Туман в голове рассеялся.

Она опустошила стакан, чувствуя, как жизнь — чужая, анонимная, упакованная в пластик — возвращается в её жилы.

«Вот, — подумала она, глядя на пустой стакан. — Моя реальность. Подогретая в микроволновке. С любовью от безымянного донора.»

В этот момент зазвонил телефон. Не её старый, а новый, дешёвый «раскладушка», который Ян сунул ей вчера. «Для связи». На экране — незнакомый номер.

Она подняла трубку.

— Алло.

— Спускайся. Я у подъезда. — Голос Яна, ровный, без приветствий.

Она взглянула на себя в зеркало в прихожей: бледное лицо, тёмные круги под глазами, влажные от напитка губы. Выглядела как после тяжёлой болезни. Что ж, так оно и было.

— Зачем? — спросила она, уже зная, что отказ не обсуждается.

— С тобой хочет познакомиться сестра. Поехали, познакомлю.

Сестра. Значит, у него есть семья. Другие вампиры. Мир, в который её теперь вводят как новобранца. Страх сковал её на секунду. А вдруг они окажутся ещё страшнее, чем он? Хищниками, которые смотрят на неё не как на ошибку, которую нужно исправить, а как на добычу, слабое звено, которое можно оборвать? Вдруг для них она — просто незаконнорожденная, дикарка, которую нужно либо уничтожить, либо подчинить?

Её опыт общения с вампирами пока ограничивался Яном (холодный наставник-палач) и её собственным отражением в зеркале (чудовищем с чёрными глазами). Что, если все они такие? Что, если там, куда они едут, её ждёт не знакомство, а суд?

— Я... — начала она.

— Спускайся, Кристина, — он не повысил голос, но в нём появилась та самая железная нота, что была за гаражами. — Пора начинать.

Она вздохнула. Вытерла губы, на которых ещё оставался медный привкус её нового «завтрака». Надела первое, что попало под руку — старые джинсы и толстовку. Потом остановилась. За окном, сквозь щель в шторах, бил яркий, безжалостный свет. Солнце. Оно не жгло ей кожу — ещё нет, — но сама мысль выйти под его лучи вызывала смутный, инстинктивный ужас, как у ночного зверя, застигнутого на открытом месте.

Она развернулась, порылась в шкафу и нашла длинную, тёмно-серую кофту с огромным капюшоном. Натянула её. Ткань была плотной, почти не пропускающей свет. Потом, на цыпочках, достала с верхней полки солнцезащитные очки — большие, с почти чёрными стёклами, которые она носила разве что после бессонной ночи на смене. Теперь они стали щитом.

Она надела их. Мир погрузился в безопасные, прохладные сумерки. Взглянула в зеркало в прихожей: бледное лицо, наполовину скрытое тканью и тёмным пластиком, — призрак в своих же собственных одеждах. За её спиной была дверь квартиры, за которой оставалась короткая иллюзия, что мир может быть прежним.

«Новый день, — напомнила она себе. — В этой оболочке.»