Практика выживания хищника

— Нет! — Света уже почти рыдала. — Ничего! Вы её потеряли! Вы её вообще искали?!

— Обход сделан, охрана оповещена, полиция уведомлена. Мы...

Она резко нажала на красную трубку, и тишина в комнате стала оглушительной. Телефон выскользнул у неё из пальцев и мягко шлёпнулся на ковёр.

— Сбежала, — прошептала она, глядя на Сергея широкими, полными ужаса глазами. — Она сбежала. Или... или её забрали.

Сергей подошёл, поднял трубку, положил её на место. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.

— Не забрали, — хрипло сказал он. — Её бы не отдали. Значит, ушла сама. На своих ногах. После таких травм.

Он посмотрел на Свету, и в его взгляде была та самая, невысказанная правда, от которой у неё похолодело внутри.

— Так не бывает у людей, Свет. Только у... других.

В это же утро, в своём кабинете в частной клинике, Алла Витальевна слушала сжатый, чёткий доклад. Докладывал Ян. Он стоял перед её столом, безупречный, холодный, без единого намёка на вчерашнюю аварию. Только невероятная бледность выдавала в нём что-то нечеловеческое.

— ... таким образом, факт обращения можно считать подтверждённым, — закончил он. — Скорость регенерации, исчезновение из-под наблюдения. Логика поведения новообращённого в состоянии первой жажды предсказуема.

Алла Витальевна сидела, откинувшись в кресле, и крутила в пальцах дорогую ручку. Её лицо было маской профессионального спокойствия, но ручка в её пальцах подрагивала.

— Предсказуема, — повторила она без интонации. — И где, по твоей предсказуемой логике, она должна быть сейчас?

— Голод направляет. К ближайшему источнику, — ответил Ян. Но затем его брови почти неразличимо дрогнули — единственный знак лёгкого удивления. — Хотя... есть одна несостыковка.

— Какая?

— Медсестра в банке крови, — его голос приобрёл оттенок аналитической заинтересованности. — Она жива. Более того — у неё амнезия и быстро затягивающиеся раны. Это означает, что новообращённая не просто укусила её в припадке жажды. Она остановилась. И её слюна подействовала — затянула раны и стёрла память.

Он замолчал, давая Алле Витальевне оценить вес этих слов.

— Первая жажда новичка, особенно после таких травм и шока, — продолжил он, — это цунами. Обычно они не останавливаются, пока не высосут источник досуха. Контроль в такой момент — редкость даже для тех, кого готовили. А её... не готовил никто. Она должна была убить эту женщину. Но она этого не сделала.

В кабинете повисла тишина. Алла Витальевна перестала крутить ручку.

— Что это значит? Слабая жажда? Неполное обращение?

— Нет, — покачал головой Ян. — Регенерация и побег говорят об обращении полном. Это значит... сила воли. Или остаточный инстинкт, сильнее голода. Врач в ней, что ли... — он произнёс это почти с оттенком клинического интереса, граничащего с уважением. — В любом случае, это меняет расстановку сил. Она не просто неконтролируемая сила. Она — неконтролируемая сила с совестью. И это одновременно лучше и в тысячу раз опаснее. Потому что непредсказуемо.

Его слова прервал тихий, но настойчивый звонок внутреннего телефона. Алла Витальевна нажала кнопку, не отводя от него взгляда.

— Я предупреждала не беспокоить.

— Алла Витальевна, это срочно из главного корпуса, — голос секретаря звучал взволнованно. — Только что по внутренней связи: в банке крови на третьем этаже — происшествие. Разгром. Вызвана полиция и наша служба безопасности.

Алла Витальевна и Ян переглянулись. В её глазах вспыхнула ярость и немое «я же говорила». В его — безжалостное понимание.

— Детали, — отрезала она в трубку, глядя прямо на Яна.

— ...порваны пакеты с кровью, один отсутствует полностью. И... найдена дежурная медсестра Потапова. В шоковом состоянии, не помнит, как оказалась в хранилище. На шее... следы укуса. Но уже почти зажили. Говорит, что пошла на шум, а дальше — туман и провал.

— Ясно. Никому ничего. Я сама разберусь.

Она бросила трубку и медленно поднялась, будто давя собой воздух в кабинете.

— Предсказуемо, говоришь? — её голос зазвенел ледяной, отточенной сталью. — Она только что разнесла одну из самых охраняемых зон в больнице! Наших правил не знает, контроля у неё ноль, а инстинкты, как выясняется, — с гуманитарным уклоном! Она — ходячая биологическая бомба с непредсказуемым таймером, и теперь она где-то в городе! И это твоя работа, Ян. От начала и до конца.

Ян слушал, не моргнув глазом, принимая этот удар как должное.

— Значит, её нужно найти раньше, чем жажда пересилит её «совесть», — сказал он. — И обучить. Это моя ответственность.

— Ответственность? — Алла Витальевна горько, беззвучно рассмеялась. — Ты хочешь сказать — искупление. За то, что не доглядел в машине. За то, что твоя древняя, проклятая кровь теперь бродит по улицам в теле какой-то девчонки-интерна. — Она сделала паузу, давая каждому слову врезаться, как ножу. — Хорошо. Ищи. Учи. Контролируй. Но если она сорвётся снова... если полиция, пресса, или, не дай бог, охотники выйдут на след... ты устранишь проблему. Любой ценой. Или я это сделаю сама. Через свои каналы. Наш договор это позволяет. И тебя — заодно.

Он молча кивнул. Это был не просто кивок. Это была клятва. Клятва охотника, который выпустил дичь, и теперь должен либо поймать её, либо пристрелить, чтобы она не натворила бед в чужом лесу.

— Она будет искать укрытие, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу, его силуэт чётко вырисовывался на фоне светлого окна. — Место, где её не найдут люди. И где она не найдёт их. Я знаю, с чего начать.

Ян вышел из клиники в хмурое питерское утро. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в его трущобах и подворотнях только что родился новый, голодный и абсолютно неконтролируемый хищник.

Он стоял на ступенях, втягивая холодный воздух, пытаясь отделить миллионы городских запахов от одного — её. Запаха страха, боли, свежей крови и... его собственной, древней сущности, которая теперь была вплетена в её ауру. Это был слабый след, призрачный, но он был.

Его глаза, казалось, смотрели не на улицу, а сквозь неё, в те тёмные места, куда бегут раненые звери. На пустыри, в заброшенные дома, в технические подполья. Он мысленно набрасывал карту вероятностей.

«Страх. Стыд. Жажда. Она не пойдёт к людям. Не пойдёт домой. Значит, вниз. В тень.»

Он сделал первый шаг, растворившись в утреннем потоке людей. Охота началась. А впереди было самое трудное — не найти добычу, а сделать так, чтобы дикий, напуганный зверь доверился охотнику, который сам его и создал.

***

Сознание вернулось к Крис вместе с болью. Но не с внутренней — с внешней. Ослепительной, всепокоряющей, белой. Она лежала на спине на раскалённых за день деревянных плахах старого пирса, и августовское солнце, ещё не смилостивившееся к вечеру, било ей прямо в лицо.

Это не был свет. Это было наказание.

Первым сработал инстинкт — она зажмурилась, резко повернула голову, но было поздно. Боль в глазах была не похожа ни на что из человеческого опыта. Не резь от яркости, а глубокая, разрывающая пульсация где-то за глазными яблоками, будто солнечные лучи были раскалёнными спицами, пронзающими сетчатку и вбивающимися прямо в мозг. Она вскрикнула — сухой, хриплый звук вырвался из пересохшего горла — и откатилась в тень, под нависающие пролёты ржавой причальной эстакады.

В темноте, прижавшись лбом к прохладному, пахнущему тиной и мазутом бетону, она ждала. Ждала, что кожа начнёт шипеть и обугливаться, как в дешёвых фильмах ужасов. Но огня не было. Было что-то хуже. Ломота. Глубокая, костная ломота, будто всё её тело — каждый позвонок, каждую косточку в запястьях и рёбра — зажали в гигантские тиски и начали медленно сжимать. Солнце не сжигало её. Оно давило. Оно выжимало из неё остатки жизни, делая каждую клетку тяжёлой, больной, чужой.

«Значит, не сгорю, — пронеслось в голове, и в этой мысли не было облегчения, только горькая насмешка. — Буду просто медленно растворяться, как слизняк на солёной земле. Вечный гриб. Вечный паразит, который даже не может посмотреть на небо.»

И тогда, как будто солнечный свет развязал все узлы, её накрыло оно. Голод. Не тот, что урчит в желудке. Металлический, пульсирующий зов, исходящий из самой сердцевины костей. Он разлился по венам жгучей пустотой, сжал горло спазмом, заставил челюсти непроизвольно сжаться. Она почувствовала, как клыки, маленькие и острые, нажали на дёсны, требуя выхода. Требуя наполнения.

Перед глазами, против её воли, всплыло воспоминание: тёплый, густой, невероятно живой вкус, хлынувший ей в горло из шеи той медсестры. Волна силы, покоя, сытости, последовавшая за ним. Тело, уже познавшее этот катарсис, требовало его снова. Требовало с животной, неумолимой настойчивостью.

«Нет, — мысленно закричала она, впиваясь ногтями в собственные предплечья. Острая, знакомая боль на секунду перебила внутренний гул. — Нет. Умру. Сдохну прямо здесь, на этой вонючей доске, но не трону никого. Не стану... этим. Уж лучше голодная смерть, чем быть монстром.»

В этот момент на пирсе появился он. Пожилой мужчина в лохмотьях, с измождённым, обветренным лицом. Бомж. Он шаркал по доскам, что-то бормоча себе под нос. Его взгляд, мутный и равнодушный, скользнул по ней, задержавшись на её бледном, искажённом гримасой лице и порванной, испачканной больничной одежде.

И Крис почувствовала. Не увидела — почувствовала. Биение. Слабый, неровный, но отчётливый стук его сердца. И запах. Сначала — просто обещание. Тёплый, солоноватый, манящий шлейф крови, доносящийся сквозь толщу немытой кожи и старой одежды. Её взгляд сам собой прилип к его шее, где под тонкой, покрытой прожилками кожей пульсировала сонная артерия. Голод внутри взвыл, требуя, настаивая. Она непроизвольно сделала шаг вперёд.

И тогда ветерок донёс до неё другой запах. Едкий, тошнотворный, кислый запах немытого тела, перебродившего пота и старой мочи. Он ударил в нос с такой силой, что Крис физически отшатнулась, будто получила пощёчину. Это не было просто неприятно. Это было физиологическое отвращение, заложенное в её новую природу где-то на уровне инстинкта чистоты, инстинкта охотника, который не станет есть падаль. Жажда и голод, секунду назад казавшиеся неодолимыми, схлопнулись, подавленные волной тошноты.

Бомж, увидев её реакцию, фыркнул и отпрянул сам, крестясь.

— Шиза наркоманская, — буркнул он, плюнув в сторону воды, и пошёл прочь, покачиваясь.

Крис стояла, дрожа, впиваясь ногтями в собственные ладони до хруста. Острая, отрезвляющая боль пронзила кожу. Отвращение спасло её. На этот раз. Но что будет, когда рядом окажется не вонючий бомж, а... кто-то чистый? Кто-то вроде Димы? Мысль заставила её содрогнуться от ужаса.

Она огляделась. Питер в предвечерних лучах был красив и безразличен. Где-то там, в этом городе, была её комната, Света, Сергей. Тёплый, пахнущий пирогами дом, который теперь казался недосягаемой сказкой. Она не могла туда пойти. Не из-за страха их реакции. Из-за страха за них. Страха, что этот голод, этот монстр внутри, проснётся снова, и она не сможет остановиться. Что она увидит пульс на шее Сергея и не почувствует запаха мочи, а только чистый, живой, неотразимый аромат крови.

«Домой нельзя. Здесь оставаться нельзя. Солнце...» — она посмотрела на полоску света, медленно ползущую по пирсу к её убежищу. Скоро и этой тени не останется.

Ей нужно было укрытие. Срочно. Место, где не будет солнца. Где не будет людей. Где она сможет прийти в себя, подумать, понять, что с ней делать дальше. Пещера. Подвал. Чердак. Заброшенное здание.

Её новый, обострённый слух уловил далёкий гудок теплохода на Неве. Глаза, уже адаптировавшиеся к полутьме, выхватывали детали: тёмный пролом в кирпичной стене старой фабрики на противоположном берегу, заколоченные окна какого-то склада. Это были знаки. Указатели в её новом, тёмном мире.

Крис глубоко вдохнула, набираясь решимости. Она не знала, куда идти. Но она знала, от чего бежать. От солнца. От людей. От самой себя. И этого пока было достаточно, чтобы сделать первый шаг. Она выскользнула из-под эстакады и, прижимаясь к стенам, к заборам, к любым полоскам тени, побежала прочь от реки, вглубь мрачных, промышленных задворок города. На поиски своей первой вампирской берлоги.

***

Вечер опустился на город, но в квартире Светы и Сергея свет не горел. Они сидели в темноте, в гостиной, где ещё пахло Крис — её духами, книгой, которую она не дочитала. Тишина была тягучей и звонкой, как струна перед обрывом.

И тогда в тишине раздался стук. Не громкий, не настойчивый. Точный. Три чётких удара в дверь, как отмеренные удары метронома.

Света и Сергей встрепенулись, переглянулись в полумраке. Никто не должен был знать их здесь, в этом новом доме. Сергей поднялся, движением хищника, и бесшумно подошёл к глазку.

За дверью, в тусклом свете коридорной лампы, стоял он. Высокий, закутанный в тёмную, объёмную олимпийку с наглухо застёгнутым капюшоном. На лице — большие, почти закрывающие половину лица, чёрные очки. Он стоял неподвижно, не повторяя стука, просто ожидая.

Сергей отшатнулся от двери, его лицо исказила смесь ярости и животной ненависти.

— Он, — прошипел он Свете.

Света вскочила, её сердце забилось чаще. Страх за сестру пересилил личный ужас. Она бросилась к двери, но не открыла, а прильнула к ней.

— Убирайся! — крикнула она через дерево. — Нам нечего тебе сказать!

За дверью раздался ровный, низкий голос, слегка приглушённый тканью капюшона.

— Впустите меня. Нам нужно поговорить. О Кристине.

— Ну уж нет! — Света почти фыркнула от злости. — Мы твои дурацкие правила знаем! Войти не сможешь, пока не пригласим. Так что проваливай!

Пауза. Потом тот же, невозмутимый голос:

— Правила — для охоты и вражды. Это не то и не другое. Это необходимость. Если вы хотите, чтобы она жива осталась и не стала тем, чего вы боитесь, откройте дверь.

Сергей подошёл к сестре, положил ей на плечо тяжёлую руку.

— Не надо, — сказал он тихо. — Это ловушка.

— А если он прав? — прошептала Света, глядя на него полными слёз глазами. — Если она и правда где-то... в опасности?

Их молчаливый спор разрешил голос за дверью:

— Я не могу войти без приглашения. Это закон, который не обойти. Вы тратите время, которого у неё, возможно, уже нет. Вы можете сколько угодно бояться меня за этой дверью, но единственное, что сейчас имеет значение — это её жизнь. Так впустите меня и дайте нам шанс её спасти.

Сергей нахмурился, но кивнул. Света, дрожащими руками, сжала кулаки, будто ища опору в собственном теле. Она сделала глубокий, шумный вдох, глядя на дверь, за которой стоял их общий кошмар.

— Я делаю это только ради неё, — выдохнула она, больше для себя. Потом, чётко и громко, словно отрубая себе путь к отступлению, произнесла прямо в дерево: — Можешь войти.

Она резко дёрнула ручку.

Ян переступил порог в тот же миг, когда прозвучало приглашение, будто незримая печать была сорвана. Он не вошёл — он вплыл в темноту прихожей, как тень. В тесном пространстве от него исходил холод, и тот самый, едва уловимый запах старого камня и застывшей крови. Света невольно отступила.

Он снял очки. Его глаза в полумраке казались просто тёмными впадинами. Но даже без прямого света он щурился, его лицо было напряжённым, будто даже отражённый, рассеянный свет из окна причинял ему дискомфорт. Он не стал снимать капюшон.

— Где она? — тут же выпалила Света, забыв про страх. — Что ты с ней сделал?!

— Я здесь, чтобы ответить на второй вопрос, — сказал Ян, его взгляд скользнул по ней, а затем остановился на Сергее, который стоял в боевой стойке, блокируя проход в комнаты. — На первый — ответа у меня нет. Я ищу её так же, как и вы. Только у меня больше шансов её найти.

— Зачем? Чтобы доконать? — рыкнул Сергей. Его тело вибрировало от сдерживаемой ярости.

— Чтобы спасти. От неё самой. И от других, — ответил Ян, не повышая голоса. — Она обратилась. Это факт. Вчерашний голод она утолила в банке крови. Ей повезло, что она успела выпить из пакета перед тем, как наткнуться на человека. Это дало ей микроскопическую долю контроля, чтобы остановиться. Но кровь из пакета — это вода для умирающего от жажды в пустыне. Эффект продлится максимум сутки.

Он сделал паузу, давая им понять.

— Потом голод вернётся. В десять раз сильнее. И если она не будет есть... она не сможет контролировать себя. Совсем. Жертв будет не избежать. И тогда...

— Тогда что? — прервала его Света, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги.

— Тогда на её след выйдут охотники, — произнёс Ян, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, как гранит, серьёзность. — Люди, которые делают именно это. Или... Клан.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее.

— В смысле, клан? — Света обернулась к Сергею, но тот смотрел только на Яна, его лицо стало маской понимания и ярости. — Они... они её теперь к себе заберут? Как свою?

— Не как свою, — холодно поправил Ян. — Как ресурс. Как нарушителя спокойствия. Как проблему, которую нужно либо поставить под контроль, либо ликвидировать. У них свои законы. Старше и жёстче моих. Им не понравится, что на их территории завёлся неконтролируемый новичок, устроивший погром в человеческой больнице.

— А ты? — вклинился Сергей, его голос был тихим и опасным. — Ты что, не из их... клана?

— Я старше их. И живу по своим правилам. И у меня с ними... договорённости, — ответил Ян уклончиво. — Но сейчас они, возможно, уже в курсе. Событие в банке крови не останется незамеченным. Слишком криминально-вампирская подпись: амнезия, заживающие укусы, украденная кровь.

Света схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Картина, которую он рисовал, была ужаснее любых кошмаров: Крис, обезумевшая от голода, преследуемая фанатиками-охотниками, а потом пойманная какими-то древними, безжалостными судьями.

— И что... что мы можем сделать? — выдохнула она, в её голосе звучало отчаяние.

Ян посмотрел на неё прямо.

— Я найду её первым. И обучу. Контролю, выживанию, скрытности. Я сделаю так, чтобы она не была угрозой и не стала добычей.

— А почему мы должны тебе верить? — вырвалось у Сергея. — Ты же сам всё это и устроил!

— Да, — признал Ян без тени сожаления. — И поэтому это моя ответственность. Мой долг. И моё искупление. — Он произнёс это слово так, будто оно было выбито у него на костях. — Я не позволю Клану или охотникам забрать её. Но чтобы сдержать это обещание, мне нужно знать всё, что можете рассказать вы. Где она могла бы спрятаться? Куда бы побежала, напуганная, чувствуя себя монстром?

В комнате воцарилась тишина. Света и Сергей переглядывались. Ненависть к этому существу боролась в них с ещё более сильным чувством — страхом за сестру. Ян не угрожал. Он предлагал худший из всех зол вариант, который, однако, звучал как единственный шанс.

— Она... она не пойдёт к людям, — тихо начала Света, глядя в пол. — Она их боится. Себя боится. После вчерашнего... она, наверное, считает себя чудовищем.

— Значит, будет искать безлюдное место, — заключил Ян. — Заброшенное. Тёмное. Без окон.

— Промзона, — хрипло сказал Сергей. — Заводы у реки. Старые склады. Там много таких дыр. Мы... я иногда там бегал. Знаю некоторые места.

Ян кивнул, и в этом кивке была благодарность.

— Дайте мне адреса. Или координаты. Всё, что знаете.

Света вдруг подняла на него глаза, и в них вспыхнула старая злость.

— А если найдёшь... что ты с ней сделаешь? Не... не причинишь ей боль?

Ян смотрел на неё, и в его тёмных, неотражающих свет глазах, казалось, на миг мелькнуло что-то вроде... усталой печали.

— Больше всего боли ей причинит голод и незнание. Я научу её с этим жить. Это всё, что я могу обещать.

Он протянул руку — не для рукопожатия, а как жест, чтобы принять листок. Сергей, скрипя зубами, достал обрывок бумаги и что-то быстро начертил на нём — схему промзоны с крестиками.

Ян взял бумагу, спрятал её во внутренний карман.

— Не выходите ночью. Не ищите её сами. Если она появится... позвоните по этому номеру, — он положил на комод визитку с единственным номером телефона. — И не приглашайте в дом никого незнакомого. Даже если они будут выглядеть как люди.

Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт уже сливался с темнотой прихожей.

— Ян, — окликнула его Света. Он остановился, не оборачиваясь. — Спаси её. Пожалуйста.

Он не ответил. Просто кивнул, снова натянул капюшон и очки и растворился в коридоре, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.

Света опустилась на пол, обхватив голову руками. Сергей подошёл к окну, глядя в ночь, в ту сторону, где были склады. Вынужденное перемирие было заключено. Теперь их сестра была разменной монетой в игре между древним вампиром, таинственным Кланом и её собственной, неконтролируемой природой. Исход этой игры зависел от того, кто найдёт её первым.

***

Солнце, наконец. Отступило. Не как свет — как раскалённый пресс, поднявшийся с её кожи. Но облегчения не было. Была пустота. Сухая, звонкая, как треснувший колокол.

Крис лежала за грудой ржавых бетонных блоков — бывшего гаража, теперь — её склепа на эту ночь. Асфальт под ней отдавал запахом пыли, машинного масла и... крови. Не явной. Следовой. Миллионы невидимых капель, втоптанных в городскую грязь за годы. Её новый мир пах катастрофой в замедленной съёмке.

А в жилах... в жилах гудело. Не голод. Голод — это когда хочешь есть. Это было иное. Физиологический бунт. Каждая клетка, лишённая того, что стало для неё кислородом, кричала тихим, неумолимым визгом. Кожа, ещё вчера упругая и живая, сегодня натянулась на костях, как пергамент. Под взглядом луны она видела, как на тыльной стороне ладони проступает сеточка трещин — не глубоких, а словно фарфор, который слишком долго сушили на огне. Сухость. Вечная, всепоглощающая сухость изнутри.

Она вцепилась в единственный якорь. Дмитрий. Его улыбка, которая появлялась в уголках глаз раньше, чем на губах. Запах не одеколона, а больничного антисептика «Ахдез» и кофе из автомата, который всегда витал вокруг него после смены. Запах их общего мира, мира «скорой», который теперь для неё закрыт.

Она вспоминала его тёплые, сильные ладони — те самые, что ловко накладывали шины и одним движением вводили катетер, — как они сжимали её пальцы, когда он провожал её до дома после долгой ночной смены. Вспоминала его смех, хриплый от усталости, когда они, выбравшись на крыльцо больницы под утро, делились самым абсурдным случаем за ночь: «Крис, представляешь, мужик с переломом ключицы требовал, чтобы я ему гипс на лоб наложил — «для симметрии, доктор!»».

Но образ рассыпался. Как стерильная марля, поглощающая кровь, его тёплые воспоминания впитывали её нынешний холод и чернели на глазах. Он — там, в ярко освещённом отделении, где пахнет жизнью, пусть и больной. Она — здесь, в ржавой тьме, где пахнет смертью и ржавчиной. Он — лечит. Она... она теперь то, от чего люди бегут к нему в травматологию с переломами и рваными ранами.

Контраст был невыносим. Её якорь не держал. Он разрывал душу пополам. Каждая мысль о нём была теперь уколом: «Что он скажет, если увидит меня сейчас? Каким шприцем он будет от меня защищаться?»

«Я не могу...» — прошептали её потрескавшиеся губы без звука. Но это была уже не мольба о спасении. Это было признание поражения. Тот мир, где был Дима, — умер. И память о нём лишь подчёркивала мертвенность её нынешнего существования.

Сознание — то самое, человеческое, врачующее, упрямое — сжималось в крошечную, дрожащую точку где-то в глубине черепа. Его затягивало в воронку инстинкта, в тот самый чёрный омут, который она боялась ощутить на дне себя.

И вдруг — ГОЛОСА.

Сначала — как далёкий гул. Потом — отдельные ноты. Смех. Жизнь. Молодая кровь.

Крис замерла. Но это был не замерший человек. Это было затаившееся животное. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло. Не в мозгу. Глубоко в челюсти, у корней зубов. Тупая, распирающая боль — и дикое, щекочущее облегчение.

Клыки. Они выдвинулись сами, как клинки автоматического ножа, наполнив ей рот острым, металлическим привкусом собственной плоти. Десны заныли, будто их проткнули раскалёнными спицами. Она провела языком по новым, чужеродным контурам — длинным, острым, совершенным для одного-единственного действия.