Записки сельского ветеринара

— Да конечно помогу, — повторил я, — только давай где-то в это же время. Днём жарко сильно.

— Само собой вечером. Завтра моя смена пасти.

Наш разговор прервала Юля. Она вышла во двор с вёдрами и направилась к колонке, в которой мы набирали воду.

Вдруг, она повернулась к нам и плаксивым голосом обратилась к мужу:

— Вов, ну пожалуйста! Ну спроси!

— Отстань! — раздражённо отмахнулся Вовка. — Иди куда шла.

Юля опустила голову и пошла дальше.

— Случилось что? — спросил я, глядя ей вслед.

Вовка недовольно поморщился.

— Надоела со своей кошкой…

— С какой кошкой?

— Да со своей породистой. Сиамской.

— А что с ней?

Я знал, что у Пашининых дома живёт Юлина любимица сиамская кошка Муська, которую привезли ей родители из Ростова.

— Загуляла зараза, на двор выскочила, коты наши её и оприходовали. Вот теперь второй день разродиться не может. А Юлька меня достаёт, чтобы ты её вылечил.

Я с готовностью поднялся с места.

— Так чего ты молчишь?! Идём, посмотрим!

— Тебе делать что ли больше нечего? — удивлённо воззрился на меня Пашинин. — Сдохнет, закопаю в огороде и всего делов. Котов что ли у нас мало?!

— Идём, кошку смотреть, живодёр! — возмутился я такому равнодушию.

— Вот на кой я тебе только рассказал… — вздохнул Вовка. — Наливай лучше.

Мы выпили ещё по одной, забрали бутылку с закуской и пошли в дом к Пашининым.

Муська лежала в большой картонной коробке на сшитой из одеяла подстилке. Живот у кошки был большой, раздутый. Увидев нас, Муська жалобно замяукала, прося о помощи. Я осмотрел животину. Ей срочно нужно было делать кесарево сечение.

В это время в дом вошла Юля. Увидев, что мы делаем, она быстро поставила вёдра с водой и подбежала к нам.

— Серёжа, помоги, пожалуйста! — со слезами обратилась она ко мне, — Умрёт же моя Мусенька! Спаси её! Пожалуйста!

— Ну, вот что, — обратился я к главе семейства, — сейчас я принесу инструмент и будем делать операцию.

— Ты охренел?! — возмутился Вовка, — какую ещё операцию?! Прямо здесь что ли?! Сейчас?!

— Здесь и сейчас. А ты будешь мне ассистировать. Нужно спасать животину. И срочно. Это не сложно. Мы справимся.

— Да твою ж….. — разразился Вовка матерными ругательствами. — Сидели, отдыхали как люди, дёрнул меня чёрт…

— Вова, миленький, ну пожалуйста… — разревелась Юля, схватив мужа за руку.

— Ладно, чёрт с тобой. — обречённо вздохнул Вовка и посмотрел на меня. — Чё делать-то?

Я распорядился освободить стол, тщательно проутюжить чистые простыни, приготовить верёвки, настольную лампу, выбрить Муське шерсть на животе и вскипятить воду.

— Всё сделаю, Серёжа, всё сделаю! — со слезами, но уже радостными воскликнула Юля. Вовка только махнул рукой, мол, – делайте что хотите…

Пока у Пашининых шли приготовления, я сходил в контору и принёс из кабинета всё необходимое. В техникуме хирургия была моим любимым предметом. Кесарево сечение, паховые и пупочные грыжи, ампутации, я умел делать очень хорошо. Под руководством нашего преподавателя хирургии Бориса Фёдоровича Свиридова мы много оперировали и в успехе операции я не сомневался.

Пока в электрическом стерилизаторе кипятились инструменты, а Юля под моим чутким руководством готовила «операционную», мы с соседом ещё выпили и закусили.

Когда всё было приготовлено, я усыпил Муську эфирным наркозом, зафиксировал на столе верёвками и операция началась.

Увидев нас с Вовкой в халатах, масках, с повязанными на головах платками, Юлька тихо прыснула, прикрыв руками лицо, села в дальний угол и тихо просидела там до конца.

Закончив операцию, во время которой Пашинин как настоящий ассистент расторопно и толково мне помогал, мы уложили Муську в коробку. Котят было трое и все крупные. Они были уже мертвы, но за жизнь кошки можно было не беспокоиться.

— Ну-ка, мать, сгоноши нам скорее поужинать! И самогон неси! — скомандовал Вовка, снимая перчатки. — Прибираться после будешь.

— Сейчас, сейчас! — суетилась довольная Юлька, всё поглядывая на свою любимицу.

Когда мы привели себя в порядок и собрали и помыли инструмент, на столе уже стояла большая сковорода горячей картошки с бараниной, квашеная капуста и прочее…

Разливая по стаканам самогон, Вовка покосился на хлопочущую в комнате жену и тихо спросил:

— Как думаешь, выживет?

— Можешь не сомневаться. — уверено кивнул я. — Поделаем укольчики несколько дней и будет как новенькая!

— А и сдохнет не велика потеря. — отмахнулся Вовка и поднял стакан. — Ну, давай за нас – хирургов!

В первый же базарный день про эту операцию на дому узнала вся округа. К Пашининым заходили посмотреть на выздоравливающую Муську, а меня изрядно утомили расспросами. К чудо-доктору стали приезжать за помощью не только из Сосновки, но и из других станиц и хуторов, хоть в районе имелось достаточно врачей гораздо опытней меня. Я тогда жил один, свободного времени было достаточно, и с удовольствием ездил на вызовы, знакомясь с людьми, их образом жизни и бытом, который мне, выросшему на Крайнем Севере, был чрезвычайно интересен.

Баба Тамара

Моими самыми беспокойными соседями, которые жили через стенку, были баба Тамара, её тридцатилетняя умственно отсталая дочь Галя и умственно отсталый шестилетний внук Мишка. Баба Тамара была низенького роста, худая, сгорбленная, с лицом цветом и фактурой похожим на древесную кору. Ей было хорошо за семьдесят. Всю жизнь она прожила в Тихом, с молодости крепко дружила с зелёным змием и, когда не лечилась в ЛТП[2] или не сидела в тюрьме за тунеядство, работала на ферме дояркой. Здоровье у неё, не смотря на возраст и алкоголизм, было отменное. Не раз и не два она засыпала в сильно нетрезвом виде зимой на улице, но, ни разу после этого не болела. Она вообще ничем не болела. Как-то раз она уснула на автобусной остановке в Сосновке, и чтобы её оттуда транспортировать, пришлось обрезать ножом её вмёрзшие в лёд волосы. А ей хоть бы что. Даже насморк не подхватила! Часто, особенно в церковные праздники, её можно было увидеть на кладбище в Сосновке, где она собирала с могил оставленные там сладости, и где ей иногда наливали помянуть усопших.

Дочь бабы Тамары Галя была дебелой бабищей с тёмным опухшим лицом хронической алкоголички и висящими до пупа огромными грудями. Она родилась с психическими отклонениями и своего отца, так же как и отца своего ребёнка, не знала. Галя плохо говорила, не всегда всё понимала, но была не буйная. Я часто слышал через стенку как она ругается и дерётся с матерью из-за выпивки, но к другим людям агрессию не проявляла. Её больной сын Мишка, не смотря на кошмарные условия, в которых он жил, был мальчишка спокойный и добрый. Только мать и бабка могли разобрать его речь, остальные общались с ним жестами. Если он был голоден и дома ничего съестного не было, он шёл в любой дом и хуторяне кормили его, а также отдавали старые игрушки и вещи из которых выросли их дети. Частенько он приходил с банкой на ферму и ему наливали молоко. Чаще всего я видел Мишку играющим у них во дворе под абрикосами или наблюдающим за игрой других детей. Местные ребятишки его возраста редко брали его в свои игры, но ребята постарше охотно брали его с собой на рыбалку и делились с ним уловом.

Кроме Гали и Мишки другой родни у бабы Тамары не было. Мне рассказывали, что у неё был сын, но он пошёл по кривой дорожке, сел в тюрьму за кражу и больше оттуда не вернулся. Все в округе знали про их неблагополучную семью, но, ни разу я не видел, чтобы к ним приходил участковый или представители органов опеки.

Больше всего жители нашего дома боялись приступов белой горячки у бабы Тамары, во время которой она могла натворить что угодно. В самую первую ночь на новом месте, я до рассвета слушал, как бабка громко разговаривает и ругается с кем-то по телефону, а когда утром я спросил у бригадира Николая Митрофановича кто и зачем провёл телефонную линию моим весёлым соседям, выяснилось, что телефона у них никогда не было, но баба Тамара регулярно общается по воображаемому телефону во время приступов «белочки». Иногда она гоняла по двору воображаемых женихов дочери, чтобы та не родила ещё одного дурака. В общем, скучать с ними не приходилось.

К августу месяцу мой быт более-менее наладился. Я обжился в доме и соорудил себе во дворе летний душ, но мне, городскому человеку, не давала покоя мысль, что зимой мне придётся греть воду на печке и мыться в корыте. Да и посуду мыть в тазике мне тоже категорически не нравилось. Для начала, я решил провести в дом воду и выкопать сливную яму, благо ассенизаторских машин в колхозе было достаточно и всегда можно яму откачать, а на следующий год я запланировал пристроить к дому из самана помещение и сделать в нём ванную комнату с туалетом. Выходить каждый раз по нужде на улицу мне тоже не нравилось. Провести в дом воду оказалось делом не сложным. Василий, тракторист с нашей фермы, прокопал мне от дома до колонки траншею, Павел Дорохов, сварщик из нашего хутора, помог мне найти по дешёвке хорошие трубы и сварил их. За пару дней я прорыл траншею под фундаментом, чтобы завести водопроводную и канализационную трубы в дом. Самым сложным делом оказалось выкопать сливную яму. Василий смог углубиться трактором только на два метра в песок, а дальше шла похожая на камень бурая глина с белыми кристаллическими вкраплениями, которую местные называли «белоглазка». Приходилось заливать яму на ночь водой и на следующий день ковырять размокшую глину. Каждый день моя яма углублялась не больше чем на штык, но я упорно продолжал копать. К концу августа у меня получился септик шириной полтора и глубиной четыре метра. Зарплату в колхозе к тому времени уже задерживали, и мне пока не хватало денег, чтобы купить бетонные кольца и завершить это строительство.

В самом конце августа на несколько дней зарядили дожди. Асфальтированными были у нас только дорога из Сосновки в Тихий и ещё площадки и дорожки на ферме. К летнему загону вела грунтовка, которая от дождей раскисла и ходить по ней можно было только в резиновых или кирзовых сапогах.

В то день я как обычно поднялся в четыре утра, выпил кофе и, надев кирзовые сапоги и плащ, вышел из дома. Небо было затянуто тучами, монотонно моросил мелкий противный дождь. Проходя по двору мимо выкопанной ямы, я вдруг услышал какие-то непонятные звуки.

— Эй! Кто там?! — послышался рядом чей-то голос.

Я оглянулся, но вокруг никого не было.

— Кто там есть?! — снова услышал я тот же голос.

Я подошёл к краю ямы и посмотрел вниз. Там на дне копошилось что-то живое тёмно-бурого цвета.

— А! Появился! Чтоб ты сдох! — раздалось со дна ямы, и я узнал голос бабы Тамары.

Я нагнулся и увидел, что это действительно была она. С ног до головы она была вымазанная глиной и стояла по щиколотку в бурой воде.

— Чего вылупился ……. — дальше последовал длинный ряд непечатных выражений, — Лестницу тащи! Из-за тебя всю ночь тут просидела!

Я быстро побежал за лестницей, которую сделал сам из крепких жердей акации.

— Ты как там оказалась? — спросил я, осторожно спуская лестницу вниз.

— Я по своим делам шла! А ты накопал тут ….. — зло выдала бабка новую партию непечатных выражения. — Руку дай!

Я помог ей выбраться на поверхность.

— Ты же знаешь что здесь яма… — начал я ей было объяснять, но рассмотрев её вблизи не выдержал и расхохотался. Вид у бабы Тамары был такой, что словами не передать! Вся одежда и волосы у неё были сплошь покрыты густой вязкой глиной, а из-под глиняной маски на меня зло таращились два глаза мутно-голубого цвета.

В это время из дома вышел мой сосед Вовка Пашинин. Сегодня была его смена пасти скот. Удивлённо уставившись на нас, он быстро понял, что произошло и громко расхохотался.

— Они ещё ржут как два мерина! — возмутилась баба Тамара. — Чтоб вас обоих посерёдке скрутило! Бабка чуть не убилась, а им весело!

— Так это же мой двор… — снова попытался я оправдаться, но бабка меня перебила:

— Я тут ходила и буду ходить! А свою яму закопай, ни то пожалуюсь председателю!

— Вот прям так и иди к нему! — снова рассмеялся Вовка.

Кроя нас отборным матом, бабка поковыляла в сторону речки.

— Ну и сильный у неё ангел-хранитель... — покачал головой Пашинин, глядя ей вслед. — И как только голову себе не свернула. Ведь четыре метра летела! Ну, ничего, в кои веки помоется да одежду свою постирает.

В тот же день я накрыл яму досками, чтобы больше в неё никто не упал, а баба Тамара как ходила через мой двор, так и продолжала ходить.

Спустя три года баба Тамара умерла. Сгорела от водки. Жители Тихого собрали деньги и похоронили её на кладбище в Сосновке. Галю с Мишкой увезли на скорой и после обследования поместили в Зверевский Психоневрологический интернат. Их жилплощадь отдали Шпатовым у которых к тому времени родился третий ребёнок.

Витька Зелёный и дед Кудряш

Неподалёку от нашего дома, так же особняком у самой речки стоял старый саманный дом на два хозяина. В одной его половине проживал наш скотник Витька Зеленов с женой Ириной, сыном двенадцати лет и пятнадцатилетней дочерью. В другой наш тракторист Валерка Кудряшов – молодой парень лет двадцати пяти, со старым отцом Матвеем Семёновичем, которого все звали - дед Кудряш.

Зеленовы лет пятнадцать назад переехали в Ростовскую область из Воронежа. Витька Зеленов, по прозвищу Зелёный, по профессии был водителем со всеми категориями и поначалу работал в колхозе на молоковозе. Выпивал он редко, но метко. Например, с молоковоза его сняли, после того как однажды утром его ЗИЛ нашли врезавшимся в большую скирду колхозного сена. Он, вопреки законам физики, каким-то образом перелетел на своей машине через широченную траншею, отделявшую скирду от дороги, а между кабиной и бочкой застрял большой кусок шлагбаума. Витька же безмятежно спал на водительском сидении. Как он перенёсся через траншею и откуда взялся этот кусок шлагбаума, так и осталось загадкой, но машину Витьке больше не доверяли. Потом он некоторое время работал на тракторе, пока отметив свой день рождения, не утопил его в реке Кумшак. Последние годы он работал скотником или пастухом, и его редкие но меткие загулы особенного ущерба не наносили. Отличительной чертой Зелёного была любовь к чтению. Книги из экономии он не покупал, но к моему появлению прочёл всю литературу у всех знакомых в Тихом и Сосновке. Первый его вопрос после нашего знакомства был: — «Есть что-нибудь почитать?». У него была превосходная память, он был эрудирован, и с ним можно было говорить на любые темы. Он мог бы получить любую профессию, но, по его словам, не хотел тратить время на просиживание штанов в институте. Зеленовы жили не богато, но денег на основные нужды им вполне хватало. Ирина работала дояркой, у них было неплохое хозяйство, но при этом Витька ловил черепах и ежей, варил из них себе суп и с удовольствием его ел. Его семья вкусы главы семейства не разделяла и никогда не употребляла приготовленных им «деликатесов».

Валерка Кудряшов был отличным трактористом, выпивал очень редко и совсем не много. Когда мы с ним познакомились, он был целиком и полностью поглощён поисками жены. На одной колхозной зарплате, которую к тому же стали задерживать, хорошо не заживёшь, и Валерка, как и все, держал большое хозяйство, но одному со всем справляться было трудно. Он держал двух коров, делал масло и отдавал его на реализацию жене Володи Пашинина Юле, которая продавала его на рынке со своим товаром. Помимо коров и кур, у него было десятка два свиней, которых он продавал живым весом, и какие-никакие деньги у него водились. Но девушки, которые были готовы за него пойти, ему не нравились, а те, кто ему нравился, за него не шли. С этой проблемой Валерка боролся всерьёз. Он не был застенчивым парнем и активно знакомился с девушками, но когда те узнавали, где и с кем он живёт, прекращали общение. Его мать умерла когда ему было лет восемнадцать, а от отца всегда было больше проблем чем помощи. У Валерки были где-то ещё старшие брат и сестра, но я ни разу их не видел.

Валеркин отец дед Кудряш из своих шестидесяти трёх лет, двадцать шесть просидел в тюрьме. Он отбыл в местах заключения пять или шесть сроков преимущественно за кражи и хулиганство. Последний раз его арестовали в день возвращения домой после очередной отсидки. Едва вернувшись, он поссорился с женой и ударил её поленом по голове, отчего та попала в больницу. Матвей Семёнович освободился года два назад и пока что жил относительно спокойно. Худой, сгорбленный, с пышной седой шевелюрой и густой седой бородищей он выглядел на все девяносто. Речь его была быстрой, словно он говорил скороговорки, голос хриплый, а зубов совсем не было, отчего понимать его с непривычки было очень трудно. Он был хорошим плотником, и когда наступало время делать прививки или брать на анализ кровь у крупнорогатого скота, я всегда обращался к деду Кудряшу за помощью. Никто лучше него не мог сколотить правильный по всем параметрам и крепкий раскол[3] для скота. Ещё уникальной способностью Матвея Семёновича было его мастерство копать ямы. Если нужно было поздним вечером пройти к реке мимо их дома, следовало всегда очень внимательно смотреть себе под ноги. Там, где ещё вчера ты проходил беспрепятственно, сегодня можно было упасть в большую и глубокую яму. У реки грунт преимущественно был песчаный, копался легко, но и от дождей осыпался тоже легко. Дело в том, что дед Кудряш разводил кроликов и делал это самым простым способом: он выкапывал большую круглую яму, делал там какие-то перегородки из подручных материалов, накидывал туда тюки с сеном и соломой и запускал кролей. Те делали там себе норы, замечательно плодились, никогда не дохли и ничем не болели. Дед закидывал в яму свежую траву, овощи и когда приходило время, спускался и ловил столько, сколько ему было нужно. Кроличье мясо он продавал и менял на самогон. Иногда свои ямы он накрывал кусками шифера, но чаще всего совсем не накрывал. Когда яма сильно осыпалась, он за день выкапывал новую, я старую засыпал. Скотина и люди не раз попадались в «ловушки» деда Кудряша, но его это не очень беспокоило.

Однажды осенью на несколько дней зарядили сильные ливни. Кроликов тогда у Матвея Семёновича в двух ямах развелось огромное количество, и он как раз собирался их оптом продать какому-то покупателю из Цимлянска. Но от скверной погоды он впал уныние и запил. Ямы от дождей осыпались, всё кроличье поголовье, какое не засыпало, вырвалось на свободу и разбрелось по хутору. На каждой утренней и вечерней дойке хуторяне костерили деда Кудряша на чём свет стоит, а кролей ловили и с удовольствием ели. Как-то в очередной раз перед работой, слушая причитания доярок по поводу кроличьих бесчинств в огородах, я пристыдил их: — «Две недели едите мясо, которое вырастил старик, а сами ругаете его последними словами. Хоть кто-то из вас отнёс пойманных кролей Кудряшу и потребовал компенсацию за погрызенную капусту или морковку?». Все сразу заткнулись и больше эту тему при мне не поднимали.

Через шестнадцать лет Витька Зелёнов вместе с женой Ириной угорели насмерть в своём доме. Зима в тот год выдалась холодной, угля на обогрев уходило много, приходилось экономить. Кто-то из них, видимо, чтобы не выпускать драгоценное тепло, раньше времени закрыл печную заслонку. Их сын и дочь тогда жили в Волгодонске. После смерти родителей, их дочь Валентина переехала с мужем в родительский дом, где и живёт по сей день. Сын Зеленовых Славка живет и работает в Волгодонске. Валерка Кудряшов живёт там же. Он наконец-то нашёл себе жену, у них сейчас двое детей. Дед Кудряш спокойно дожил свой век на свободе и ещё успел понянчиться с внуками.

Пашинины

Родителей Вовки Пашинина звали Николай Николаевич и Анна Григорьевна. Я их называл просто тётя Аня и дядя Коля. Кроме Вовки у них ещё была дочь, которая вышла замуж за военного и давно уехала на Дальний Восток. Связь они поддерживали, но дочь уже много лет не навещала родственников. Старые Пашинины жили в большом саманном доме, который построил дядя Коля лет тридцать назад. В Тихий они переехали из Сосновки. Дядя Коля был потомственным казаком и гордился своими предками, которых знал до пятого или шестого колена. Тётя Аня тоже была из старинной казачьей семьи. Они были уже на пенсии, занимались домашним хозяйством и нянчились с внуками от всех трёх Вовкиных жён. Как у настоящего казака, у дяди Коли во всём был порядок. Дом и летняя кухня всегда идеально выбелены, сараи и загоны для скота сделаны крепко, добротно и всегда вычищены, комбикорм для скота, дрова, уголь, сено, всегда запасено с избытком. Дядя Коля очень любил лошадей и разбирался в них лучше многих наших цыган. Число лошадей в его хозяйстве колебалось, приблизительно, от трёх до шести. Одних он продавал, других покупал, выводил жеребят, улучшая породу, иногда сам объезжал молодых. Несмотря на возраст, много ездил верхом, хотя имел в своём «автопарке» две телеги, сани и двуколку. Сбрую для своих нужд и на продажу дядя Коля изготавливал сам и постоянно ругал «безруких шорников», делавших продававшуюся в магазинах упряжь. Если кто-то покупал в магазине новый хомут или седло, то сразу нёс его Пашинину и тот доводил покупку до ума. Он где-то находил разные виды кож, и изготавливал из них вожжи, уздечки, недоуздки, потники и нарытники. Кнуты, которые плёл дядя Коля, славились по всей округе и у всех пастухов были кнуты именно его изготовления. У него была небольшая кузница, в которой он сам ковал удила и мундштуки для уздечек, а также некоторую хозяйственную утварь. Но подковы и ухнали[4] для лошадей старый всегда заказывал у цыгана Мишки – лучшего кузнеца в округе, а подковывал лошадей сам. Всему что умел делать сам, дядя Коля научил и сына. Вовка ремонтировал сёдла и хомуты, но пока был жив отец, редко занимался изготовлением сбруи. Когда колхоз мне выделил лошадь и седло, Вовка привёл в порядок седло, а дядя Коля сплёл мне хорошую уздечку и хлыст. Они же и научили меня ездить верхом по-казачьи, - управляя конём одной рукой. У них я купил и свою первую лошадь Змейку – пятилетнюю гнедую кобылу со звёздочкой на лбу, шикарной белой гривой и белыми венчиками на ногах.

Дядю Колю любили и уважали все, но в большие праздники, когда весь хутор собирался на берегу реки жарить шашлыки из свинины и баранины и варить шулюм, старого Пашинина не подпускали к приготовлению чего бы то ни было на пушечный выстрел. Потому что старый приносил с собой мешочек со жгучим перцем и норовил всё поперчить «для вкусу». Когда дядя Коля по случаю какого-нибудь события приглашал в свой дом гостей, к нему шли с большой неохотой, потому что всё изобилие, которое стояло на столе, простому человеку есть было никак невозможно. Пашинин сам выращивал в огороде острый перец и совал его чуть не во все блюда. Бог знает, где он брал эти семена, но злее перца я в жизни не пробовал. Только несколько человек из Тихого и Сосновки могли есть угощения дяди Коли. На праздниках же бабы тряпками гнали его от стола и казана с шулюмом.

Характер у старого казака был боевой. Лет за десять до моего появления в хуторе, в Тихом жили двое братьев по фамилии Морозовы. Оба были первые скандалисты и дебоширы на всю округу. Оба были женаты и жёны их тоже не отличались спокойным характером. Как-то во время общего праздника на природе, братья Морозовы, уже в изрядном подпитии, стали нехорошо подшучивать над дядей Колей, а когда тот стал им жёстко отвечать, прилюдно избили его до бессознательного состояния. Придя в себя, дядя Коля взял большой нож, которым разделывали баранов и на месте зарезал обидчиков. Дело было громкое, за Пашинина вступилось много народа, люди коллективно писали письма во все инстанции, и в итоге, дяде Коле дали восемь лет вместо запрашиваемых прокурором пятнадцати. Семьи Морозовых на общем собрании было решено выселить из хутора, и они, собрав пожитки и оставив дома, уехали. Иначе бы их просто пожгли.

Вовкина мать тётя Аня была типичной казачкой. Послушная мужу, со спокойным характером, она умела делать по хозяйству всё, в том числе и мужскую работу, но если дядя Коля во хмелю начинал слишком много командовать, могла погонять его черенком от лопаты вокруг дома. Когда-то она работала в колхозе дояркой и много раз была награждена грамотами за отличную работу. На таких женщинах как тётя Аня держались все крепкие колхозы и совхозы и благодаря таким женщинам, на износ работающим в тылу, мы выиграли Великую Отечественную Войну.

Дядя Коля Пашинин из-за своего пристрастия к острой пище умер от сердечного приступа в две тысячи первом, а тётя Аня пережила мужа всего на три года. Вовка с семьёй переехали в дом родителей, где живут и здравствуют до сих пор.