Записки сельского ветеринара

Эдуард Гадзинский

Записки сельского ветеринара

О том, как я стал ветеринаром

Стать ветеринаром я твёрдо решил, когда мне было одиннадцать лет. В четвёртом классе я случайно увидел в школьной библиотеке брошюру, в которой рассказывалось о ветеринарии. На обложке были изображены врачи в белых халатах склонившиеся над сидящей на хирургическом столе собакой с грустной, поникшей мордочкой. Я прочёл брошюру и сразу решил, что это именно то, что мне подходит. С тех пор я даже не рассматривал другие профессии. Жили мы тогда на Крайнем Севере, на Ямале, в молодом, быстро растущем городе Надым, где кроме кошек, собак, и бродящих по помойкам песцов с лисами, никаких других животных не водилось. Коров, свиней, лошадей и прочих сельскохозяйственных животных я мог видеть только во время летних каникул, когда родители вывозили меня на большую землю.

В семейном общежитии, где мы с родителями жили, по правилам проживания категорически запрещалось держать домашних животных, но это не мешало мне тащить домой с улицы бродячих собак и кошек, с которыми я возился часами, забыв про всё на свете. Родители меня за это не ругали, и соглашались оставить животное жить у нас, но пока я спал мои питомцы каждый раз куда-то «убегали». Я очень из-за этого расстраивался, а мама меня успокаивала, обещая, что скоро мы получим квартиру и сразу же заведём кошку или собаку, которая больше никуда от нас убежит.

Учился я плохо. Очень плохо. Мне было совершенно не интересно ходить в школу, сидеть на уроках и выполнять домашние задания. Два предмета, которые мне хоть как-то нравились, и по которым у меня иногда были четвёрки и даже пятёрки – это литература и история. Я очень любил читать, читал много, на разные темы, и на этих двух предметах всегда мог что-то ответить. С остальными науками была просто беда, и тройки мне «натягивали» с великим трудом. Поэтому, когда в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году я кое-как и наконец-то окончил восьмой класс, родители хотели отдать мои документы в Надымское профессионально-техническое училище на слесаря КИПиА. Профессия эта на Крайнем Севере востребованная и денежная, но у меня были другие планы. Я знал, что с моими способностями сельскохозяйственный институт мне не светит, и остановил свой выбор на ближайшем Зооветеринарном техникуме, который находился в городе Салехард и куда брали без вступительных экзаменов. До этого времени родители всерьёз не воспринимали моё намерение стать ветеринаром и не обращали внимания на довольно внушительную библиотеку по ветеринарии, которую я собирал с четвёртого класса. Мой категорический отказ идти в надымское училище и твёрдое намерение поступить в ЗВТ оказалось для них настоящим сюрпризом. Споры были долгие, но мой классный руководитель Мария Васильевна встала на мою сторону и посоветовала родителям принять моё решение. Я собрал весь пакет документов, прошёл медицинскую комиссию, и двадцать пятого августа тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года мы с мамой прилетели в Салехард.

Зоопарк

Салехардский Зооветеринарный техникум, именуемый в молодёжной среде – «Зоопарк», готовил ветеринарных фельдшеров и зоотехников для работы преимущественно на Крайнем Севере, и помимо двух коровников и свинарника, которые имелись в городе, мы проходили практику на зверофермах, пунктах заготовки пушнины и принимали участие в заготовке мяса северного оленя. При техникуме также имелся питомник подопытных животных, на которых практиковались студенты. Учили нас преподаватели высочайшего уровня, и в те времена никому даже в голову не приходило, что экзамены и зачёты можно покупать. Мы честно зубрили, сдавали экзамены, закрывали «хвосты», отрабатывали практики и приходили на производства с достаточной для начала трудовой жизни базой знаний и навыков. В техникуме я понял, что лечить кошечек и собачек дело малооплачиваемое и больше подходит для женщин, а мужчине нужно работать на молочно – товарных фермах, в свиноводческих и овцеводческих хозяйствах. Но профессия мне нравилась по-прежнему, и я был к этому готов.

После окончания техникума в тысяча девятьсот девяносто первом году я ушёл на два года в армию, а когда в мае девяносто третьего вернулся, в стране уже полным ходом строился дикий капитализм. С работой по полученной профессии на севере теперь было трудно, потому что зверофермы, коровники и свинарники закрывались одна за другой. Ни времени, ни денег на отдых у меня не было, и я уехал искать счастья в Ростовскую область, где в Волгодонске жила моя родная тётка. Колхозов и совхозов в тех краях тогда ещё было в изобилии и для ветеринарных врачей и фельдшеров работы было предостаточно.

Мои тётя Юля и дядя Володя, люди добрые и хлебосольные, встретили меня радушно и всё уговаривали немного отдохнуть, прежде чем погрузиться в увлекательный, неведомый мне мир сельского хозяйства, но я был решительно настроен на работу. Мы с дядюшкой сели на его старенький мотоцикл Урал и поехали объезжать близлежащие колхозы и совхозы в поисках работы.

Ветеринарные фельдшера и врачи требовались во многих хозяйствах, но почти нигде уже не могли предоставить молодому специалисту отдельное жильё. Народ в городах уже начал чувствовать на своей шкуре острые зубы наступающего капитализма и самые умные принялись быстро переезжать из городов сначала в самые благоустроенные, а потом уже и более отдалённые станицы и хутора, где имея огородик, десяток курей, и поросёнка с коровкой выжить в наступающем смутном времени было гораздо легче. В городах уже начинались задержки зарплат и сокращения рабочего персонала предприятий, а в сельской местности работы ещё было достаточно: работали фермы, птицефабрики, тракторные бригады, в магазинах, школах, больницах, были вакантные места, но с каждым месяцем этих вакантных мест становилось всё меньше. Хорошие колхозные дома были уже заняты, дома поплоше тоже. Кое-где оставались ещё свободными дома на двух хозяев и стоящие, пока что, на балансе колхозов развалюхи, но и их число быстро сокращалось.

Наконец, пятым местом моих поисков была станица Лозная Цимлянского района Ростовской области, где находилась контора колхоза «Завет Ильича». Колхоз был богатый. В него входили три молочно-товарные фермы, два свинарника, большая овцеводческая ферма и несколько тракторных бригад. Главный ветеринарный врач Паньков Николай Михайлович встретил меня с распростёртыми объятиями и сообщил, что на МТФ№2[1], которая располагалось в двадцати километрах от станицы Лозной, срочно требуется ветфельдшер. Там же для меня имеется и вполне приличное отдельное жильё. Мы сели на его служебный УАЗик и поехали смотреть моё будущее место работы.

Оказалось, что ферма, где мне предстояло работать, стоит в живописном месте на краю Лозновского заказника. Мы ехали по просёлочной дороге через красивейшие сосновые леса, дикие абрикосовые рощи, поросшие разнотравьем балки, и, наконец, на возвышенности показались маленький хуторок, в котором было не больше двух десятков домов. Чуть дальше виднелись длинные строения коровников и бетонные ограждения силосных ям. А в стороне между деревьями поблёскивала узкая лента реки. Я был так очарован красотой этого места, что ещё не видя, ни своего места работы, ни дома, в котором мне предстоит жить, уже решил, что останусь здесь навсегда.

МТФ№2

Хутор назывался Тихий. В нём было шестнадцать дворов, и единственной его достопримечательностью был магазин, размещавшийся в деревянном здании довоенной постройки с красивым резным крыльцом и ажурными наличниками. Всё взрослое население Тихого работало на ферме. Дети ходили в школу в ближайших хутор Сосновка, до которого нужно было идти пешком два километра по хорошей асфальтированной дороге. В Сосновке проживало около тысячи человек. Там была школа, магазины, автозаправка, фельдшерский пункт, большой новый клуб, в котором по выходным проходили дискотеки и дважды в неделю показывали кино. На окраине хутора располагалась база лесного хозяйства с пилорамой и мастерскими. Словом – цивилизация.

Моё новое жильё представляло собой одну комнату с просторной кухней и отдельным входом в большом доме на четыре хозяина. Когда-то в этом здании, построенном из ракушечника, располагалась колхозная контора. Потом ближе к ферме выстроили новое здание из кирпича, а старое разделили перегородками и отдали колхозникам для постоянного проживания. Моими соседями были потомственный казак Володя Пашинин с женой Юлией и маленькой дочкой, цыган Володя Шпатов с женой Анной и двумя маленькими сыновьями, и пенсионерка бабка Тамара с тридцатилетней дочерью Галей и шестилетним внуком. Оба Володи работали в колхозе пастухами и держали своё хозяйство. Бабка Тамара была самой известной в округе пьяницей. Её дочка Галя и внук Мишка были от рождения умственно неполноценными. Баба Тамара получала пенсию и пособия за дочь и внука, и беспробудно пила вместе с дочерью, доставляя немало хлопот не только соседям, но и хуторянам Тихого и даже Сосновки.

Наш дом стоял на берегу реки Кумшак особняком от остальных домов, и свободной земли вокруг было много. У каждого из четырёх жильцов был огорожен большой участок для хозяйственных нужд. У Пашинина и Шпатова были выстроены большие сараи для скота, вместительные сеновалы и добротные курятники. У бабки Тамары был только небольшой сарай, в котором давно уже ничего кроме пустых бутылок не водилось, да пара вечно голодных кошек.

До меня в моём жилище проживала пожилая пара таких же пьяниц как бабка Тамара, но недавно старик умер и бабку забрали к себе какие-то родственники. Двойные рамы с облупившейся краской за отсутствием половины стёкол были забиты целлофановой плёнкой, вся мебель была поломана и никуда не годная, полы давно не крашены, побелка с печки облезла. В моём дворе росло несколько яблонь с вишнями, имелся вполне пригодный погреб, только без полок. За то туалет был недавнего строения с глубокой ямой. Общее впечатление от всего этого у меня поначалу было не очень радостное, но на следующий день со складов привезли стёкла, доски, краску, известь, приехали рабочие, и в три дня привели в порядок моё жильё. Из тракторной бригады мне привезли большую железную кровать с новым матрасом и подушкой, и кое-какую посуду. На полученные восемьдесят рублей подъёмных я купил в Сосновке два комплекта постельного белья, полотенца, шторки на окна, тазы с вёдрами, электрическую плитку и разную мелочёвку, без которой в хозяйстве не обойтись. И начались мои трудовые будни.

Всем на МТФ№2 заправлял бригадир Николай Митрофанович Дуб – пятидесятилетний щуплый дядька маленького роста, выглядевший гораздо старше своих лет. Когда-то он работал здесь скотником и был первым алкоголиком на хуторе. Часто возвращаясь с ночной смены в изрядном подпитии он материл на чём свет стоит всех встречных доярок шедших на утреннюю дойку и показывал им голый зад. Но лет семь назад он по пьяному делу перевернулся на мотоцикле, пролежал почти месяц в коме и после этого стал другим человеком: бросил пить, взялся за ум, и со временем за усердие и трезвое поведение был назначен бригадиром. Старые колхозники его слушались, но всерьёз особенно не воспринимали. Все его называли просто Митрофаныч. Его жена – Дуб Нина Семёновна была тех же лет что и муж, выше его на голову, плотного телосложения с суровым характером и отменным здоровьем. Когда она на кого-то повышала голос, её, наверное, было слышно даже в Сосновке. Работала она учётчиком. Супругам работать на руководящих должностях не полагалось, но кроме неё эту работу никто из хуторских баб не потянул бы, потому что Нина Семёновна была женщина боевая, ответственная, и совсем не употребляла спиртного. Вообще, на МТФ№2 из-за удалённости многое было не так как на других фермах, но надои на «двойке» всегда были высокие, откормочный скот давал рекордные привесы, и колхозное правление закрывало глаза на некоторые нарушения.

К моему удивлению, в местный коллектив я влился легко, и скоро чувствовал себя так, как будто прожил много лет среди этих людей. Тогда я часто вспоминал, как в детстве, во время летних каникул мы отдыхали у родственников в селе Сингури Житомирской области. В селе, где мы гостили, жил старый дед по прозвищу «Кацап». Кацап – это пренебрежительное прозвище, которым на Украине называют русских, но тот дед совсем не казался русским и говорил на украинском языке чисто. Расспросив о старике, я узнал, что его родители в самом деле были русскими и приехали жить в Сингури, когда деду было лет пять. Старик был добрый и всю свою долгую жизнь прожил в этом селе, но для местных жителей он не стал своим. Он так и остался для них кацапом, и местная детвора частенько дразнила его неприятными стишками про кацапов. Прожив ещё какое-то время в Ростовской области, и пообщавшись с людьми, я понял, почему меня так легко приняли хуторяне. Спокон веков на Дон бежали люди из самых разных уголков России. В основной массе это были беглые крепостные, беглые каторжники, и просто рисковые люди, жаждущие воли и приключений. Главнейшим правилом казачьей вольницы было: «С Дону выдачи нет». На территории Донского войска мог селиться любой, жить по местным законам и рассчитывать на защиту. С тех давних времён и до наших дней на Дону принимают всех, и относятся к тебе так, как ты этого заслуживаешь. А ещё, здесь все обращаются к знакомым и родственникам на «ты». Даже молодёжь к взрослым людям и старикам. И это не от бескультурья, а просто потому, что считают тебя своим, близким. «Вы» говорят только незнакомым людям старше себя и ещё высокому начальству, - потому что они тоже чужие.

В первый рабочий день, перед вечерней дойкой, Митрофаныч представил меня всему коллективу. От доярок я выслушал кучу шуток и вопросов о моём возрасте и семейном положении, от пастухов, скотников и трактористов был только один вопрос – пью ли я самогон. Получив ответы на свои вопросы, все разошлись по рабочим местам.

Была середина июня. Все триста тридцать голов дойного стада уже давно были переведены на летний выгон, и каждая корова уже знала, в какой станок ей нужно заходить. На каждую из десяти доярок приходилось два станка для механической дойки и тридцать коров, которых она знала «в лицо». На дойке всегда присутствовал бригадир и электрик, чтобы следить за порядком и исправностью оборудования, учётчик, чтобы считать, кто сколько сдал молока и я – ветеринарный фельдшер. Если у какой-то коровы появлялись проблемы, доярка сначала выдаивала её, а после обращалась ко мне. У меня всегда имелся под рукой необходимый набор инструментов и лекарств.

Мой кабинет располагался в здании конторы. В просторном помещении находился стол со стулом, небольшой диванчик, длинные во всю стену полки с лекарствами и инструментарием и небольшой сейф. В первые же дни я составил подробный список всего недостающего и вместе с главврачом привёз всё, что мне нужно из колхозной ветаптеки. Паньков сразу меня предупредил, что кабинет в моё отсутствие должен быть всегда заперт, так как местные труженики имеют неискоренимую привычку воровать всё что плохо лежит в не зависимости от того нужно им это или нет. А препараты: Эстрофан, кофеин-бензоат натрия, глюкозу в ампулах, спиртовую настойку чемерицы и противогельминтные средства, всегда хранить в закрытом сейфе. Эстрофан воровали местные бабы для прерывания нежелательной беременности, что может привести к маточному кровотечению со смертельным исходом, кофеин местные мужики для получения пущего кайфа добавляли в чифирь, глюкозу тащила детвора. От неудачной опохмелки спиртовой настойкой чемерицы умер уже не один пастух и скотник в колхозе, но других это ничуть не смущало – всё равно её воровали и пили. А противогельминтными препаратами местные бабы могут гонять глистов не только у скотины, но и у членов семьи, что тоже может кончиться очень печально. Впоследствии мне не раз довелось убедиться в правоте Панькова, и все опасные препараты я всегда хранил с особой тщательностью.

Чтобы я мог в любое время выезжать в Лозную за лекарствами или в случае необходимости на пастбище, мне выделили смирную вороную кобылу Монашку с седлом. Я быстро научился ездить верхом и в свободное время объезжал окрестности, знакомясь с местной природой. Мне нравилось лежать на траве под деревьями и вдыхать сладкий запах трав. Здесь в сосновом лесу терпко пахло смолой, но не звенело в ушах от комаров как на родном севере. Мне нравилось собирать дикую малину и смородину, есть дикие абрикосы и яблоки, которые местные жители считали твёрдыми и не вкусными. Словно вырвавшийся на свободу узник я испытывал неописуемый восторг, когда не спеша ехал на коне по белой, поросшей ковылём степи и вдыхал полной грудью терпкий, пахнущий полынью воздух. Из Надыма я привёз целый чемодан литературы по ветеринарии и часто брал с собой какую-нибудь книгу, находил красивое место и лёжа на траве восполнял свои пробелы в знаниях, которых оказалось гораздо больше, чем мне думалось вначале.

Про цыган, с которыми мне довелось работать и общаться, я расскажу отдельно, а пока скажу только, что на нашей ферме их работало четверо: мой сосед Вовка Шпатов, два его родных брата Мишка и Валерка и Вовкин двоюродный брат Петька Игошин. Вовкины браться жили в соседнем посёлке под названием Рынок, который находился километрах в десяти от фермы, и работали скотниками на откормочной площадке, где так же была ещё небольшая конюшня. «Площадка», так у нас называли это место, находилась на некотором отдалении от основных корпусов и была на ферме как отдельное государство. Всего там работало посменно шесть человек: четыре выше перечисленных цыгана и двое русских – Сергей Дёмушкин и Сергей Лаптев. Все шестеро работали отлично, и редко кто-то из них сильно напивался на работе, хотя под хмельком, конечно, были частенько. Они сами справлялись с большинством проблем в своём отделении. Сами ремонтировали поломанные кормушки, чинили крышу, и даже выполняли часть моей работы. Например, если у их подопечных образовывался абсцесс, они сами определяли, когда его можно вскрывать, потом правильно его вскрывали и лечили. Так же сами они лечили различные травмы копыт. С тимпанией рубца, это когда корову или бычка из-за скопления газов раздувает как шар, они бы тоже справлялись сами, но для этого мне нужно было дать им настой чемерицы, про который я уже упоминал, а этого я сделать никак не мог. Я регулярно пополнял ходовыми и безопасными препаратами аптечку, которая находилась у них в бытовке, но самому лечить на площадке приходилось нечасто. За колхозными лошадьми цыгане смотрели как за своими. Чистили их, купали, когда нужно было, за свой счёт подковывали. Сами чинили сбрую. Денег скотникам за все их дополнительные нагрузки никто, конечно, не доплачивал, но их домашняя скотина кормилась колхозными кормами. Они везли домой с фермы комбикорм, силос, сено, и никто им этого не запрещал. Вообще, про эту систему нужно рассказать отдельно: Во всех донских хозяйствах, которые я знал, все работники кормили свою домашнюю скотину преимущественно казёнными кормами. И корма в хозяйствах всегда заготавливались с таким расчётом, чтобы хватало всем. Разумеется, никому не позволялось тащить больше, чем это было принято. Такие попытки сразу же пресекались. В каждом конкретном хозяйстве эти нормы были разными. Но тащили все без исключения. Это была своего рода доплата за тяжёлый и часто не нормированный труд, который оплачивался несправедливо мало, а переработки и вовсе не оплачивались. Это понимали все и на всех уровнях. С таким же расчётом, нам, колхозным докторам, отпускались лекарственные препараты. Все знали, что работники фермы, если их домашняя скотина заболеет, не пойдут за помощью в ветеринарную лечебницу, а обратятся к колхозному доктору. Зачем платить лишние деньги, тем более, если их так не хватает. Лечить или не лечить частный скот, это было уже личное решение врача, но как правило, никто никому не отказывал. Естественно доктора полагалось отблагодарить, ведь он тратил на это своё личное время. Благодарили, как правило, не деньгами, а другими способами: Если самогон, масло, яйца, молоко, сметана доктору не нужны, то когда придёт время забоя, ему принесут свежего мяса, или, если хозяин сварщик, то поможет что-то заварить, тракторист выкопать траншею, а кладовщик подкинет бесплатно куб досок с колхозного склада, где так же всегда имелись излишки.

По закону, ветеринарный врач или фельдшер, работающий в колхозе, не имеет права лечить частный скот, потому что есть риск принести в колхозное стадо какую-нибудь инфекцию. Для работы с домашними животными есть ветеринарные станции и лечебницы, куда может обратиться за помощью любое частное лицо. Ближайшая ветеринарная лечебница находилась в тридцати километрах от Тихого в городе Цимлянске. Врачей, фельдшеров, техники там, как и везде, не хватало, выезжать на вызов в частный сектор было некому и не на чем, а за тридцать километров больную корову или лошадь никто не поведёт. Поэтому ветеринарное обслуживание частных хозяйств Тихого и Сосновки легло на мои плечи сразу же, как только я там появился. Деньги за свою работу я брал только у жителей Сосновки, которые не работали в колхозе, да и то немного, а с некоторых совсем ничего не брал. Ну как, в самом деле, брать деньги у бабушки, у которой порезала копыто, или заболела маститом единственная корова-кормилица? Лекарственные препараты для частного сектора, например, для свиней, коз, кроликов, я покупал в районной ветеринарной станции. Я познакомился там со всеми докторами, и они меня с радостью снабжали всем, чем нужно, включая дефицитные препараты, потому что с моим появлением жалобы на их недоступность и бездействие из хуторов и станиц в которых ещё я «шабашил», поступать перестали. Практика была обширная, я быстро набирался опыта и привыкал к деревенской жизни, которая, надо сказать, очень мне нравилась. А спустя месяц, благодаря соседской кошке Муське, ко мне уже обращались за помощью и из более отдалённых станиц и хуторов.

Муська

Мой сосед Вовка Пашинин был на пять лет старше меня. Он был потомственный казак, весёлый, разбитной, шумный, и неисправимый бабник. Никогда я не видел Вовку грустным или чем-то серьёзно озабоченным дольше пяти минут. Он был женат уже третий раз. От первых двух браков у него было двое детей, но остепеняться он, кажется, совсем не собирался, потому что продолжал захаживать на огонёк к бывшим подругам и заводить новых. Его третью жену завали Юлия. Она выросла в Ростове на Дону и совсем недавно стала хуторянкой. Год назад она приехала в Сосновку в гости к подруге и на дискотеке познакомилась с Володей Пашининым. Городская девчонка сразу влюбилась в лихого казака, а через два месяца была уже беременна и вышла за него замуж. Юлька быстро освоилась в сельской местности, и на момент нашего знакомства у них уже было крепкое хозяйство. Они возили на рынок молоко, творог, сметану, масло, кое-чем помогали родители обоих. В общем, не бедствовали.

Как-то вечером, в середине июля, я сидел после работы на лавке возле дома, пил кофе с сигаретой и щурился на заходящее солнце, когда увидел, как во двор Пашининых заехал верхом на лошади Вовка. Наши участки разделял невысокий редкий штакетник, через который было видно всё, что делается во дворе соседа.

— Здорова! — весело помахал рукой Вовка, спрыгивая с вороного жеребца.

Я помахал ему в ответ.

Пашинин расседлал коня, прошёл через калитку ко мне во двор, сел рядом и закурил.

Я посмотрел на уставшее, но весёлое лицо соседа.

— Кофе хочешь?

— Лучше водки! — улыбнулся Вовка, заглянув в мою кружку.

— А что, можно и водки. У меня в погребе есть. И настроение романтическое. Глянь, какой закат красивый!

— Красивый. — согласился Вовка. — Тащи водку, а я за закусью. Батя сало сегодня должен был принести матушкиного посола – вещь!

Через десять минут на широкой лавке между нами стояла бутылка водки, два стакана и большая тарелка на которой лежали широкие куски сала с прослоечкой, солёные огурцы, зелёный лук и чёрный хлеб. Здесь же лежал гостинец переданный мне Юлей – большой кусок сала обёрнутый в двойной слой серой бумаги.

Я налил по полстакана, мы выпили и закусили. Сало действительно было выше всяких похвал.

— Что у нас нового слыхать? — спросил я, закуривая новую сигарету.

Вовка пожал плечами.

— Да нихрена нового. Поможешь завтра Алёне копыта почистить и стрелки подрезать?

Я кивнул.

— Конечно помогу. Я как раз позавчера получил в аптеке новый копытный нож и щипцы.

— Да у меня всё это своё есть, — отмахнулся Вовка, — надо просто Алёну придержать. Ты же знаешь её. Боятся мужики к ней подходить, а к тебе она привыкла. Поможешь?

Вовкина Алёна, - рослая четырехлетняя кобыла гнедой масти, отличалась на редкость строптивым нравом. Всех, кто пытался к ней подойти, она тут же кусала или норовила лягнуть. Меня она видела часто, постепенно привыкла, и я мог уже спокойно её запрячь или оседлать. Кстати, именно мой сосед Володя Пашинин и его отец дядя Коля научили меня ездить верхом, запрягать одноконную телегу, запрягать пару, тройку, и хорошо разбираться в лошадях и упряжи.