Разбойники

ВСЕ. С шумными криками. Да здравствует атаман!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Вскакивает, себе под нос. Пока я не помогу ему отправиться на тот свет!

КАРЛ МООР. Словно пелена с глаз упала! Каким же я был дураком, когда хотел вернуться в клетку! Душа моя жаждет дела, дыхание — свободы. «Убийца! Разбойник!» С этими словами я растоптал закон. Я взывал к человечности, а люди скрыли её от меня. Прочь же сочувствие, прочь жалость к людям! У меня больше нет отца, больше нет любви. Кровь и смерть заставят меня забыть, что мне когда-либо было что-то дорого! Идёмте, идёмте! О, я найду себе страшную забаву! Решено: я ваш атаман! И пусть повезёт тому из вас, кто яростнее всех жжёт и свирепее всех убивает: он получит царскую награду. Подойдите все ко мне и поклянитесь в верности и повиновении до самой смерти! Поклянитесь, подав мне правую руку.

ВСЕ. Подают ему руки. Клянёмся тебе в верности и повиновении до самой смерти!

КАРЛ МООР. А теперь этой правой рукой я клянусь до самой смерти оставаться вашим верным и стойким атаманом! Кто хоть раз струсит, усомнится или отступит, того эта рука тут же уложит мёртвым! Пусть любой из вас сделает со мной то же самое, если я нарушу клятву! Согласны? Шпигельберг в ярости мечется взад и вперёд.

ВСЕ. Вскидывают шляпы. Согласны!

КАРЛ МООР. Тогда в путь! Не бойтесь смерти и опасностей: над нами властвует неумолимая судьба! Для каждого однажды настанет его день — на мягкой пуховой подушке, в жестокой гуще боя, на виселице или на колесе, на глазах у всех! Что-нибудь из этого выпадет и нам!

Уходят.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Смотрит им вслед; после паузы. В твоём перечне пробел. Ты забыл яд. Уходит.

Сцена третья.

Замок Мооров. Комната Амалии.

Франц. Амалия.

ФРАНЦ. Ты отводишь глаза, Амалия? Неужели я меньше заслуживаю твоего внимания, чем тот, кого проклял отец?

АМАЛИЯ. Прочь! Ах, какой любящий, милосердный отец — отдаёт сына на растерзание волкам и чудовищам! Дома он пьёт сладкое дорогое вино, нежит свои дряхлые кости на подушках из гагачьего пуха, а его прекрасный, славный сын терпит лишения. Стыдитесь, бесчеловечные! Стыдитесь, драконьи души, позор человеческого рода! Ведь это его единственный сын!

ФРАНЦ. Мне казалось, у него два сына.

АМАЛИЯ. Да, он заслужил таких сыновей, как ты. На смертном одре он тщетно протянет иссохшие руки к своему Карлу и в ужасе отпрянет, нащупав ледяную руку Франца. О, как сладко, как восхитительно быть проклятым твоим отцом! Скажи, Франц, любящий брат, что нужно сделать, чтобы он тебя проклял?

ФРАНЦ. Ты бредишь, милая. Мне тебя жаль.

АМАЛИЯ. О, прошу тебя… Тебе жаль твоего брата? Нет, чудовище, ты его ненавидишь! Ведь и меня ты ненавидишь?

ФРАНЦ. Я люблю тебя, как самого себя, Амалия.

АМАЛИЯ. Если любишь, ты ведь не откажешь мне в одной просьбе?

ФРАНЦ. Ни в одной, ни в одной! Если только она не потребует больше, чем моя жизнь.

АМАЛИЯ. О, тогда вот просьба, которую тебе будет так легко, так приятно исполнить. Гордо. Ненавидь меня! Я бы покраснела от стыда, если бы, думая о Карле, вдруг вспомнила, что ты меня не ненавидишь. Обещаешь? А теперь уходи и оставь меня. Мне так хочется побыть одной!

ФРАНЦ. Милая мечтательница! Как я восхищаюсь твоим нежным, любящим сердцем! Постукивает ей по груди. Здесь, здесь Карл царил, словно бог в своём храме. Карл стоял перед тобой наяву, Карл властвовал в твоих снах. Казалось, всё мироздание сливалось для тебя в нём одном, отражало его одного, звучало для тебя его голосом.

АМАЛИЯ. Взволнованно. Да, это правда, я признаюсь. Назло вам, варварам, признаюсь перед всем светом: я люблю его!

ФРАНЦ. Какая жестокость, какая бесчеловечность! Так отплатить за эту любовь! Забыть её…

АМАЛИЯ. Вспыхнув. Что? Забыть меня?

ФРАНЦ. Разве ты не надела ему на палец кольцо? Бриллиантовое кольцо в залог верности! Впрочем, как юноше устоять перед чарами потаскухи? Кто его осудит, если больше ему нечего было отдать? Да и разве она не заплатила ему с лихвой своими ласками и объятиями?

АМАЛИЯ. Возмущённо. Моё кольцо — потаскухе?