Разбойники

Так за дело, смелее! Я вырву с корнем всё, что меня стесняет и мешает мне стать господином. Господином я должен стать, чтобы силой добыть то, чего мне не добыть обаянием. Уходит.

Сцена вторая.

Трактир на границе Саксонии.

Карл Моор углубился в книгу. Шпигельберг пьёт за столом.

КАРЛ МООР. Откладывает книгу. Меня тошнит от этого века, заляпанного чернилами, когда я читаю у Плутарха о великих людях.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Ставит перед ним стакан и пьёт. Почитай Иосифа Флавия.

КАРЛ МООР. Погас пылающий огонь Прометея, и теперь пламя добывают из порошка плауна — театральный огонь, от которого даже трубку не прикуришь. Вот они и копошатся, точно крысы на палице Геркулеса, и ломают голову над тем, что за штука таилась у него в яйцах. Французский аббат учит, будто Александр был трусом; чахоточный профессор при каждом слове подносит к носу пузырёк с нашатырём и читает лекцию о силе. Типы, которые падают в обморок, зачав сына, придираются к тактике Ганнибала; молокососы выуживают красивые фразы из битвы при Каннах и ноют из-за побед Сципиона, потому что им приходится разбирать их на уроке.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Ну и разнылся ты — совсем как Александр!

КАРЛ МООР. Прекрасная награда за пот, пролитый на поле битвы: теперь вы живёте в школьных учебниках, а ваше бессмертие с трудом таскают на книжном ремне. Достойное возмещение за пролитую кровь: нюрнбергский торговец заворачивает пряники в страницы о вас; или, если повезёт, французский трагик взгромоздит вас на ходули и задёргает за проволочные нити. Ха-ха-ха!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Пьёт. Почитай Иосифа Флавия, прошу тебя.

КАРЛ МООР. Тьфу! Тьфу на этот вялый, выхолощенный век! Он ни на что не годен, кроме как пережёвывать деяния прошлого, терзать героев древности комментариями да уродовать их трагедиями. Сила его чресел иссякла, и теперь для продолжения человеческого рода ему нужны пивные дрожжи.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Чаю, брат, чаю!

КАРЛ МООР. Они отгораживаются от здоровой природы нелепыми условностями; у них не хватает духу осушить стакан, если нельзя при этом выпить за чьё-нибудь здоровье. Они заискивают перед чистильщиком сапог, чтобы тот замолвил за них слово перед его милостью, и помыкают беднягой, которого не боятся. Готовы обожествить друг друга за обед и отравить за перину, если кто-то перебил их цену на торгах. Проклинают саддукея за то, что он редко ходит в церковь, а сами у алтаря подсчитывают свои ростовщические проценты. Становятся на колени, лишь бы расправить свой подол; не сводят глаз со священника, чтобы рассмотреть, как завит его парик. Падают в обморок, увидев, как режут гуся, и хлопают в ладоши, когда соперник уходит с биржи банкротом… А ведь как горячо я жал им руки… «Ещё один день!» Напрасно! «В кутузку этого пса!» Просьбы! Клятвы! Слёзы! Топает ногой. Ад и дьявол!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. И всё из-за каких-то нескольких тысяч паршивых дукатов…

КАРЛ МООР. Нет, не хочу об этом думать. Я должен втиснуть тело в корсет, а волю — стянуть законами. Закон заставил ползти улиткой то, что могло бы лететь орлом. Закон ещё не создал ни одного великого человека, зато свобода рождает исполинов и крайности. Они прячутся за брюшиной тирана, угождают прихотям его желудка и терпят, когда их теснят его ветры. Ах, если бы дух Германа ещё тлел под пеплом! Поставьте меня во главе войска таких же людей, как я, — и Германия станет республикой, рядом с которой Рим и Спарта покажутся монастырями для монахинь. Бросает шпагу на стол и встаёт.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Вскакивает. — Браво! Брависсимо! Ты как раз навёл меня на мысль. Я давно хочу кое-что шепнуть тебе на ухо, Моор, и ты мне тут нужен. Пей, брат, пей! Как тебе такое: станем евреями и вновь поднимем вопрос о царстве?

КАРЛ МООР. Хохочет во всё горло. — А! Теперь понимаю… Теперь понимаю… Ты хочешь вывести обрезание из моды, раз цирюльник своё дело с тобой уже сделал?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — Чёрт тебя дери, лежебока! Я и впрямь каким-то чудом уже обрезан. Но скажи: разве план не хитрый и не отважный? Мы разошлём манифест во все концы света и призовём в Палестину всех, кто не ест свинины. А там я докажу вескими документами, что тетрарх Ирод был моим далёким предком, и так далее. Вот будет торжество, дружище, когда они снова обретут свою землю и смогут отстроить Иерусалим! Пока железо горячо — живо гнать турок из Азии, рубить кедры на Ливане, строить корабли, а всему народу торговать старой тесьмой и пряжками. Тем временем…

КАРЛ МООР. С улыбкой берёт его за руку. — Приятель! Пора покончить с этими дурацкими затеями.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Опешив. — Фу! Только не говори, что вздумал изображать блудного сына! Ты, человек, который шпагой исписал больше лиц, чем три писаря за високосный год испишут страниц в книге приказов! Напомнить тебе историю с дохлым догом? Ха! Стоит мне показать тебе, каким ты был прежде, и в твоих жилах снова вспыхнет огонь, если уж ничто другое тебя не зажигает. Помнишь, как господа из коллегиума велели прострелить лапу твоему догу, а ты в отместку объявил пост по всему городу? Твой указ вызвал недовольство. Но ты не растерялся: велел скупить всё мясо во всём Лейпциге, так что за восемь часов во всей округе не осталось ни косточки, которую можно было бы погрызть, а рыба стала дорожать. Магистрат и горожане замышляли месть. А мы, студенты, выступили — все тысяча семьсот, ты во главе; следом мясники, портные, лавочники, трактирщики, цирюльники и все цехи. Они грозились взять город приступом, если у кого-нибудь из студентов хоть волос с головы упадёт. Всё кончилось, как с пальбой в Хорнберге: магистрату и горожанам пришлось уйти несолоно хлебавши. Потом ты созвал целый собор докторов и предложил три дуката тому, кто выпишет собаке рецепт. Мы думали, у господ хватит чести отказаться, и уже сговорились их принудить. Но принуждать не пришлось: доктора передрались из-за трёх дукатов, на торгах цена упала до трёх батценов, и за один час они написали двенадцать рецептов. Вскоре после этого бедная скотина издохла.

КАРЛ МООР. — Подлецы!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — Похороны устроили со всей пышностью. Стихов в честь пса насочиняли несметное множество. Ночью нас вышло чуть ли не тысяча: в одной руке фонарь, в другой шпага. Так и шли по городу под звон и бряцанье, пока не предали пса земле. Потом задали пир до самого рассвета. Наутро ты поблагодарил господ за сердечное сочувствие и распорядился продать скупленное мясо за полцены. Клянусь жизнью, мы тогда почитали тебя, как гарнизон взятой крепости почитает победителя…

КАРЛ МООР. — И тебе не стыдно этим хвастаться? Неужели у тебя не хватает стыда, чтобы стыдиться таких выходок?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — Да брось ты! Ты уже не Моор. Помнишь, сколько раз ты с бутылкой в руке поддевал старого скрягу и говорил: пусть скребёт и копит сколько хочет, а ты тем временем пропьёшь себе глотку? Помнишь? А? Помнишь? Ах ты, неисправимый, жалкий хвастун! Вот это были слова мужчины и дворянина, но…

КАРЛ МООР. — Будь ты проклят за то, что напомнил! И я проклят за то, что это сказал! Но тогда во мне говорил винный хмель, и сердце моё не слышало, чем похвалялся язык.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Качает головой. — Нет, нет, нет! Не может быть. Не может быть, брат, чтобы ты говорил всерьёз. Скажи, братец, это нужда тебя так настроила? Послушай лучше одну историю из моего детства. Возле нашего дома была канава, никак не меньше восьми футов шириной. Мы, мальчишки, наперегонки пытались её перепрыгнуть. Куда там! Плюхнешься в канаву, а над тобой свистят, хохочут и засыпают тебя снежками. Там же, возле дома, жил на цепи охотничий пёс — злющий зверь: стоило девушке зазеваться и пройти слишком близко, он молнией вцеплялся ей в подол. А для меня лучшего удовольствия не было, чем дразнить его при каждом случае. Я чуть не умирал со смеху, когда эта тварь смотрела на меня с такой яростью и рвалась ко мне, да цепь не пускала. И что же? Однажды я снова его дразню и так крепко заезжаю ему камнем по рёбрам, что он в бешенстве срывается с цепи и кидается на меня. Я — со всех ног прочь, быстрее молнии! Тысяча чертей! А поперёк дороги как раз та проклятая канава. Что делать? Пёс уже на пятках, да ещё взбешённый. Тут я мгновенно решился: разбежался — и оказался на другом берегу. Этому прыжку я обязан жизнью; зверюга разорвала бы меня в клочья.

КАРЛ МООР. — К чему ты сейчас об этом?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — К тому, чтобы ты увидел, как в беде прибавляются силы. Вот почему я не страшусь, даже когда дело доходит до крайности. Отвага растёт вместе с опасностью, сила пробуждается под напором обстоятельств. Судьба, видно, хочет сделать из меня великого человека, раз так упорно преграждает мне путь.

КАРЛ МООР. Раздражённо. — Не вижу, для чего нам ещё нужна отвага. Разве мы уже не выказали её вдоволь?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — Вот как? Ты собираешься дать своим дарованиям сгнить без дела? Зарыть свой дар в землю? Думаешь, твои пакости в Лейпциге — предел человеческой изобретательности? Вот погоди, выйдем в большой мир. Париж и Лондон! Там схлопочешь пощёчину, если назовёшь кого-нибудь честным человеком. Там душа ликует, когда берёшься за наше ремесло с размахом. Ты ахнешь! Глазам своим не поверишь! Погоди, Шпигельберг ещё научит тебя подделывать почерк, мухлевать с игральными костями, взламывать замки и вытряхивать нутро из дорожных сундуков! Всякого мерзавца, который готов умереть с голоду, лишь бы не запустить руку в чужой карман, надо вешать на ближайшей виселице.

КАРЛ МООР. Рассеянно. — Что? Значит, ты уже и дальше пошёл?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. — Кажется, ты мне не доверяешь. Погоди, дай только разгореться: чудеса увидишь! Когда мой ум разродится замыслами, у тебя мозги в черепе перевернутся. Встаёт, распаляясь. Как светло становится у меня в голове! Великие мысли брезжат в душе! В моём творческом мозгу зреют исполинские планы. Проклятая спячка! Бьёт себя по лбу. До сих пор она сковывала мои силы, заслоняла от меня будущее, стесняла мои замыслы. Теперь я просыпаюсь, чувствую, кто я такой… кем должен стать!

КАРЛ МООР. — Ты дурак. Это вино бахвалится у тебя в голове.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Распаляясь ещё сильнее. — «Шпигельберг, ты что, колдовать умеешь?» — будут говорить. «Жаль, что ты не стал генералом, Шпигельберг, — скажет король, — ты бы прогнал австрийцев сквозь петлю для пуговицы». «Ах, — услышу я жалобы докторов, — непростительно, что этот человек не изучал медицину: он изобрёл бы новый порошок от зоба!» «Ах, если бы он занялся государственным хозяйством, — вздохнут в своих кабинетах все Сюлли, — он сумел бы превратить камни в луидоры». И имя Шпигельберга зазвучит на востоке и на западе! А вы — в грязь, трусы и жабы, пока Шпигельберг, расправив крылья, взлетает к храму посмертной славы!

КАРЛ МООР. Счастливого пути! Взбирайся по позорным столбам к вершине славы. А меня под сенью отцовских рощ, в объятиях моей Амалии ждёт радость куда благороднее. Ещё на прошлой неделе я написал отцу, прося прощения, и не скрыл от него ни малейшей подробности. Где есть искренность, там найдутся и сострадание, и помощь. Простимся, Мориц. Сегодня мы видимся в последний раз. Почта уже прибыла. Отцовское прощение уже в стенах этого города.

Входят Швейцер, Гримм, Роллер, Шуфтерле и Рацман.

РОЛЛЕР. Вы знаете, что за нами следят?

ГРИММ. Что нас в любую минуту могут схватить?

КАРЛ МООР. Ничего удивительного. Будь что будет! Вы не видели Шварца? Он не говорил, что у него есть для меня письмо?

РОЛЛЕР. Он давно тебя ищет. Полагаю, письмо у него есть.

КАРЛ МООР. Где он? Где? Где? Порывается уйти.

РОЛЛЕР. Постой! Мы велели ему прийти сюда. Ты дрожишь?

КАРЛ МООР. Я не дрожу. С чего бы мне дрожать? Друзья! Это письмо… Порадуйтесь за меня! Я счастливейший человек под солнцем. С чего бы мне дрожать?

Входит Шварц.

КАРЛ МООР. Бросается к нему. Брат, брат, письмо! Дай письмо!

ШВАРЦ. Подаёт ему письмо; Карл торопливо вскрывает его. Что с тобой? Ты белеешь как стена!

КАРЛ МООР. Почерк моего брата!

ШВАРЦ. А что это Шпигельберг вытворяет?

ГРИММ. Парень спятил. Дёргается, будто в пляске святого Вита.

ШУФТЕРЛЕ. У него и мысли ходят кругами. Кажется, стихи сочиняет.

РАЦМАН. Шпигельберг! Эй, Шпигельберг! Не слышит, скотина.

ГРИММ. Трясёт его. Ты что, спишь наяву?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Всё это время он в углу комнаты без устали изображал жестами свои замыслы. Теперь он дико вскакивает. Кошелёк или жизнь! Хватает Швейцера за горло. Тот невозмутимо отбрасывает его к стене. Карл Моор роняет письмо и выбегает. Все вскакивают.

РОЛЛЕР. Бросаясь следом. Моор! Куда ты? Моор, что ты задумал?

ГРИММ. Что с ним? Что случилось? Он бледен как мертвец.

ШВЕЙЦЕР. Должно быть, прекрасные новости! Дайте взглянуть!

РОЛЛЕР. Поднимает письмо с пола и читает.

«Несчастный брат!» Весёлое начало. «Вынужден коротко сообщить тебе, что твои надежды рухнули. Отец велит передать: ступай туда, куда ведут тебя твои позорные дела. И не надейся, говорит он, когда-нибудь вымолить милость у его ног, если только не готов сидеть в самом глубоком подземелье его башен на воде и хлебе, пока волосы твои не вырастут, как орлиные перья, а ногти не станут похожи на птичьи когти. Это его собственные слова. Он приказывает мне закончить письмо. Прощай навеки! Мне жаль тебя —

Франц фон Моор».

ШВЕЙЦЕР. Сладенький братец! Ничего не скажешь! Францем зовут этого мерзавца?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Тихонько подкрадываясь. О воде и хлебе речь? Славная жизнь! А я для вас приготовил кое-что получше. Разве я не говорил, что в конце концов мне придётся думать за всех вас?

ШВЕЙЦЕР. Что несёт этот болван? Этот осёл собрался думать за всех нас?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Зайцы вы, калеки, хромые псы — все до единого, если вам не хватает духу дерзнуть на великое дело!

РОЛЛЕР. Ну, тогда мы и вправду такие, ты прав. Только вытащит ли нас из этой проклятой передряги то, на что ты зовёшь нас отважиться? Вытащит?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Надменно хохочет. Бедняга! Вытащит из передряги? Ха-ха-ха! Вытащит из передряги? И дальше этого твой ум с напёрсток не заглядывает? На этом твоя кляча и встала? Шпигельберг был бы подлецом, если бы затевал дело только ради этого. Героями, говорю я тебе, баронами, князьями, богами — вот кем вы станете!

РАЦМАН. Всё одним махом — это немало! Но дело, верно, будет такое, что шею сломишь. Головы уж точно лишишься.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Нужна только смелость. Думать я берусь за всех. Смелость, говорю я, Швейцер! Смелость, Роллер, Гримм, Рацман, Шуфтерле! Смелость!

ШВЕЙЦЕР. Смелость? Если нужно только это, я готов босиком пройти сквозь самое пекло.

ШУФТЕРЛЕ. А я готов днём под самой виселицей сцепиться с дьяволом во плоти из-за какого-нибудь бедного грешника.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Вот это мне по душе! Раз вы такие смелые, пусть кто-нибудь выйдет вперёд и скажет, что ему ещё есть что терять, зато приобрести он может не всё на свете!

ШВАРЦ. По правде говоря, я бы многое потерял, если бы потерял всё, что ещё могу приобрести!

РАЦМАН. Чёрт возьми, а я бы многое приобрёл, если бы приобрёл то, чего не могу потерять.

ШУФТЕРЛЕ. Если мне придётся отдать одежду, купленную в долг, завтра мне, пожалуй, и терять будет нечего.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Тогда слушайте! Встаёт посреди них и говорит заклинающим голосом. Если в ваших жилах течёт хоть капля немецкой геройской крови — идёмте! Осядем в Богемских лесах, соберём там шайку разбойников и… Что вы на меня уставились? Вся ваша храбрость уже испарилась?

РОЛЛЕР. Ты, конечно, не первый плут, кто смотрит дальше виселицы. И всё же… Какой ещё у нас выбор?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Выбор? Что? Да у вас нет выбора! Хотите сидеть в долговой тюрьме и чахнуть там до трубы Страшного суда? Хотите надрываться с лопатой и киркой ради куска сухого хлеба? Хотите выпрашивать скудную милостыню под окнами, распевая уличные баллады? Или хотите присягнуть на барабане, обтянутом телячьей кожей, — если, конечно, с такими рожами вас примут, — и под властью желчного капрала заранее отбыть все муки чистилища? Или шагать под музыку в такт барабану? Или в галерном раю волочить за собой весь железный склад Вулкана? Вот вам весь выбор! Всё, из чего вы можете выбирать!

РОЛЛЕР. А ведь Шпигельберг не так уж неправ. У меня тоже были свои планы, да все в конце концов сводятся к одному. Я вот думал: может, вам усесться, состряпать карманный сборник или альманах, или что-нибудь в этом роде, а потом за денежку строчить рецензии, как нынче принято?

ШУФТЕРЛЕ. Чёрт побери! Почти угадал мой замысел. А я подумал: не податься ли тебе в пиетисты и не устраивать ли каждую неделю назидательные собрания?

ГРИММ. В точку! А если не выйдет — в атеисты! Надаём пощёчин всем четырём евангелистам, палач сожжёт нашу книгу, и её начнут расхватывать.

РАЦМАН. Или отправимся воевать с французами. Я знаю одного доктора, который, как гласит эпиграмма на двери его дома, выстроил дом целиком из ртути.

ШВЕЙЦЕР. Встаёт и пожимает Шпигельбергу руку. Мориц, ты великий человек! Или слепая свинья случайно нашла жёлудь.

ШВАРЦ. Превосходные планы! Почтенные занятия! Как созвучны великие умы! Осталось только стать бабами и своднями, а то и выставить на продажу собственную девственность.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Вздор, вздор! А что мешает каждому из вас совместить в себе большую часть этих занятий? Но мой замысел вознесёт вас выше всех. Вдобавок вы получите славу и бессмертие! Эх вы, жалкие бедняги! Надо заглядывать и так далеко. Думать о посмертной славе, о сладком чувстве, что тебя не забудут…

РОЛЛЕР. И окажетесь во главе списка честных людей! Ты мастер говорить, Шпигельберг, когда нужно превратить честного человека в негодяя. Но скажите наконец, куда пропал Моор?

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Честным, говоришь? Думаешь, после этого ты станешь менее честным, чем теперь? Что ты вообще называешь честностью? Избавить богатых скряг от трети забот, которые только гонят от них сладкий сон; пустить в оборот деньги, лежащие без движения; восстановить равновесие между богатыми и бедными; словом, вернуть золотой век. Помочь доброму Богу отделаться от нескольких докучных нахлебников, избавить его от войн, чумы, дороговизны и докторов — вот что я называю честностью! Вот что значит быть достойным орудием в руках Провидения! А за каждым жарким, которое ты ешь, приятно думать: «Его добыли тебе твои уловки, львиная отвага и бессонные ночи». И заслужить почтение всех, от мала до велика…

РОЛЛЕР. А под конец ещё и взлететь на небо живьём! Качаться там наперекор бурям и ветрам, наперекор прожорливому брюху нашей прабабки Времени, под солнцем, луной и всеми неподвижными звёздами. Даже неразумные птицы небесные, привлечённые благородным желанием, слетятся дать небесный концерт, а хвостатые ангелы соберут свой святейший совет. Так ведь? И пока монархов и властителей пожирают моль и черви, удостаиваться визитов царственной птицы Юпитера! Мориц, Мориц, Мориц! Берегись! Берегись трёхногого зверя!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. И это тебя пугает, заячья душа? Сколько великих умов, способных переделать мир, сгнило на пустыре у виселицы! А ведь о таком человеке говорят веками, тысячелетиями. Иного короля или курфюрста историк вовсе бы пропустил, если бы не боялся оставить пробел в череде наследников. Да ещё потерять несколько страниц, за которые издатель заплатит ему звонкой монетой. А увидит путник, как ты качаешься на ветру, и проворчит себе в бороду: «Нет, вода у него в голове не плескалась». И вздохнёт о жалких временах.

ШВЕЙЦЕР. Хлопает его по плечу. Блестяще, Шпигельберг! Блестяще! Какого чёрта вы стоите и мнётесь?

ШВАРЦ. Пусть даже это назовут позором. Что из того? На такой случай всегда можно носить при себе щепотку порошка: тихонько переправишься через Ахерон, и никто не заметит. Нет, брат Мориц, твоё предложение мне по душе. Так гласит и мой катехизис.

ШУФТЕРЛЕ. Чёрт возьми! И мой тоже. Шпигельберг, ты меня завербовал!

РАЦМАН. Ты, словно новый Орфей, усыпил во мне воющего зверя — мою совесть. Бери меня целиком, каков я есть.

ГРИММ. Если все согласны я не возражаю. Заметьте: без запятой. У меня в голове созрела затея: пиетисты, шарлатаны, рецензенты и плуты. Кто больше предложит, тому я и достанусь. Вот моя рука, Мориц.

РОЛЛЕР. И ты тоже, Швейцер? Протягивает Шпигельбергу правую руку. Тогда и я закладываю душу дьяволу.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. А имя — звёздам! Какая разница, куда отправится душа? Представь: впереди нас мчатся толпы гонцов с вестью о нашем прибытии в преисподнюю. Черти наряжаются, словно к празднику, стряхивают с ресниц тысячелетнюю копоть, и мириады рогатых голов высовываются из дымящих труб серных печей, чтобы увидеть, как мы войдём! Товарищи! Вскакивает. Вперёд! Товарищи, что на свете сравнится с таким восторгом? Идёмте!

РОЛЛЕР. Полегче! Полегче! Куда это? Нашему зверю нужна голова, ребята.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Злобно. Что там проповедует этот копуша? Разве голова не появилась прежде, чем шевельнулась хоть одна конечность? За мной, товарищи!

РОЛЛЕР. Говорю же: не спеши. Даже свободе нужен предводитель. Без главы погибли и Рим, и Спарта.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Вкрадчиво. Да… постойте… Роллер прав. И голова нужна просвещённая. Понимаете? Тонкая голова, сведущая в политике. Подумать только, кем вы были час назад и кем стали теперь… благодаря одной счастливой мысли… Да, конечно, конечно, вам нужен предводитель. А тот, кто придумал эту мысль, скажите, разве у него не просвещённая голова политика?

РОЛЛЕР. Если бы можно было надеяться… хотя бы мечтать… Но боюсь, он не согласится.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Почему же нет? Говори смелее, друг! Как ни трудно вести корабль против ветра, как ни тяжело бремя венца… Говори без страха, Роллер. Может статься, он всё-таки согласится.

РОЛЛЕР. А если не согласится, всему нашему делу конец. Без Моора мы тело без души.

ШПИГЕЛЬБЕРГ. С досадой отворачивается от него. Болван!

КАРЛ МООР. Входит в сильном волнении, стремительно ходит взад и вперёд по комнате, говоря сам с собой.

КАРЛ МООР. Люди… люди! Лживая, лицемерная крокодилья порода! В глазах у них вода, в сердцах — металл! На губах поцелуи, за пазухой мечи! Львы и леопарды кормят своих детёнышей, вороны приносят падаль птенцам, а он, он… Я научился терпеть злобу. Я могу улыбаться, даже когда разъярённый враг пьёт за моё здоровье мою собственную кровь. Но когда кровная любовь становится предательницей, когда отцовская любовь оборачивается мегерой — о, тогда вспыхни огнём, мужское самообладание! Стань свирепым тигром, кроткий агнец! Пусть каждая жилка вздуется от ярости и жажды разрушения!

РОЛЛЕР. Послушай, Моор! Что ты об этом думаешь? Всё-таки разбойничья жизнь лучше, чем хлеб и вода в самом глубоком подземелье башни.

КАРЛ МООР. Почему этот дух не вселился в тигра, который вонзает бешеные клыки в человеческую плоть? Такова отцовская верность? Так отвечают любовью на любовь? Я хотел бы стать медведем и натравить всех медведей севера на этот смертоносный род! Я раскаялся — и не дождался милости! О, я хотел бы отравить океан, чтобы они пили смерть из каждого источника! Я доверял, я верил всей душой — и не встретил сострадания!

РОЛЛЕР. Да выслушай же меня, Моор!

КАРЛ МООР. Невероятно! Сон, обман… Такая трогательная мольба, такой живой рассказ о беде и раскаянии, изливающемся слезами… Даже лютый зверь смягчился бы от жалости! Камни заплакали бы, а он… Если бы я рассказал об этом, мои слова приняли бы за злобный пасквиль на весь человеческий род. И всё же, всё же… О, если бы я мог протрубить по всей природе призыв к восстанию, поднять воздух, землю и море на битву с гиеньим племенем!

ГРИММ. Да послушай же! В своём бешенстве ты ничего не слышишь.

КАРЛ МООР. Прочь, прочь от меня! Разве ты не человек? Разве тебя не женщина родила? Прочь с глаз моих вместе с твоим человеческим лицом! Я любил его так, что и словами не сказать! Ни один сын не любил так. Я отдал бы за него тысячу жизней… В бешенстве топает ногой. Ах! Кто дал бы мне сейчас меч, чтобы нанести этому змеиному отродью пылающую рану! Кто указал бы, куда разить, чтобы сокрушить, уничтожить самое сердце его жизни! Тот стал бы мне другом, ангелом, богом — я буду ему поклоняться!

РОЛЛЕР. Такими друзьями мы и хотим тебе стать. Дай же нам себя убедить!

ШВАРЦ. Пойдём с нами в Богемские леса! Соберём разбойничью шайку, а ты… Моор пристально смотрит на него.

ШВЕЙЦЕР. Ты будешь нашим атаманом! Ты должен стать нашим атаманом!

ШПИГЕЛЬБЕРГ. Яростно бросается в кресло. Рабы и трусы!

КАРЛ МООР. Кто подсказал тебе это слово? Слушай, парень! Крепко хватает Роллера. Оно не могло родиться в твоей человеческой душе! Кто подсказал тебе это слово? Да, клянусь смертью с тысячью рук, этого мы и хотим, это мы и должны сделать! Такая мысль достойна поклонения! Разбойники и убийцы! Клянусь жизнью моей души, я ваш атаман!