Уникальный код Китая. Как философия вкуса сформировала китайскую цивилизацию

И сегодня дин – высоко почитаемый предмет. Он занимает центральное место в экспозициях древней бронзы в Национальном дворцовом музее Тайбэя и Шанхайском музее. Некоторые историки отмечают[51], что почитание, близкое к помешательству, проявляется в современном использовании дина на церемониях, кульминацией которых становится открытие огромного сосуда, изготовленного по образцу древних. Самый впечатляющий пример – дин высотой 11,07 метра и весом 30 тонн, открытый в ноябре 2012 года в честь годовщины основания Советской республики Жуйцзинь в провинции Цзянси (7 ноября 1931 года). Этот крупнейший дин в Китае установлен на вершине восьмипролетной лестницы, в центре которой высеченна цитата Си Цзиньпина.

Современное почитание такого рода продолжает историческую традицию, восходящую к ритуальной роли дина, найденного в императорских гробницах. Владение подобными сосудами строго регулировалось: археологические находки, сопоставленные с древними текстами, позволили воссоздать социальную иерархию конца эпохи Западного Чжоу (1050–771 до н. э.)[52]. Владение определенным количеством динов и другой бронзовой посудой демонстрировало положение в обществе. На вершине иерархии были, конечно, императоры: им полагалось, скажем, девять динов, вельможам – семь, пять, три или два соответственно. Простолюдины, разумеется, были лишены возможности владеть этим предметом.

Раскрывать вопросы социальной структуры во всех подробностях мы здесь не станем – это задача для узких специалистов. Именно они, опираясь на впечатляющие археологические открытия XX века, существенно изменили привычное понимание ранней истории китайской цивилизации. Эти находки показали, что ее истоки вовсе не сводятся к единому «плавильному котлу» в среднем течении Хуанхэ, как долгое время считалось. Наоборот, цивилизация возникла из сложной системы взаимодействий между несколькими периферийными культурами и Центральной равниной, которой традиционно отводили роль ее колыбели[53]. В рамках нашей темы достаточно отметить то, на чем настаивают сами китайские историки: дин, наиболее впечатляющий образец древней бронзы Китая, – это символ самой китайской цивилизации и ее устойчивости. Именно поэтому он по-прежнему присутствует в коллективной памяти современного общества.

Со временем дин, обросший символическими смыслами, превратился в объект для «перевода с символического языка предков»[54]: его значение постоянно переосмысляется в зависимости от идеологических ориентиров правительства и Коммунистической партии Китая (КПК). Неудивительно поэтому, что очертания дина можно обнаружить даже в архитектуре Шанхайского музея, перестроенного в начале 1990-х годов и хранящего одну из лучших коллекций китайских бронзовых изделий. План музея – круг на квадратном основании – напоминает древний символ Земли и Космоса, и явственно перекликается с формой древнего котла. Две арки, возвышающиеся над фасадами здания, вызывают ассоциацию с массивными ручками дина. Однако главный архитектор всячески опровергает эту трактовку, называя ее плодом богатого воображения, и предпочитает утверждать, что проект был задуман в абстрактных формах, но выражен на языке китайской архитектурной традиции[55]. Осторожность в его словах понятна: невозможно предвидеть перемены в интерпретациях прошлого, возникающие в соответствии с текущими идеологическими потребностями.

Что уж говорить о жесте Цзян Цзэминя (1926–2022), который 21 октября 1995 года преподнес в дар Организации Объединенных Наций огромный трехногий дин? В одно мгновение сосуд, чья история уходит в глубокую древность, покинул свою родную культуру. Этот подарок – «тяжелый» и в прямом, и в переносном смысле – был вручен тогдашнему генеральному секретарю ООН Бутросу Бутрос-Гали: бронзовый дин весом около полутора тонн, высотой 2,1 метра и диаметром 1,5 метра, инкрустированный пятьюдесятью бирюзовыми вставками, был выполнен по образцам династий Шан и Чжоу[56]. Его размеры имели особый символизм: они отсылали к дате основания ООН (24 октября 1945 года), пятидесятилетнюю годовщину которой праздновали в тот день, и указывали на наступление XXI века. Неслучайно этот сосуд получил название «Священный треножник столетия» (шицзи баодин).

Сегодня этот внушительный дин стоит в саду, окружающем здания ООН, среди сотни других произведений искусства, подаренных разными странами. Эти дары, по словам хранителей коллекции, должны нести послание мира и взаимного уважения и при этом не задевать ничьи чувства. И вот тут возникает вопрос: действительно ли дин отвечает этой идее? Ведь в Китае он является объектом почти фетишистского почитания, символом глубоко внутреннего самосознания, понятным прежде всего самим китайцам. Для сравнения: знаменитый револьвер с узлом на стволе, произведение шведского скульптора Карла Фредрика Рейтерсварда, прочитывается мгновенно и однозначно – как осуждение насилия. Китайский же сосуд остается для посетителя загадкой.

В своей речи Цзян Цзэминь объяснял, что дин, некогда бывший утварью для приготовления пищи, со временем стал ритуальным предметом, символизирующим единство и мощь народа. В новом контексте он становится своего рода талисманом, который должен принести процветание и мир в будущем. Он уточнил, что сосуд отлит специально к пятидесятилетию основания ООН и выражает добрые пожелания от имени 1,2 миллиарда китайцев[57]. Таким образом, «Священный треножник столетия», установленный в садах ООН, официально преподносился как послание мира, пришедшее из Восточной Евразии.

Тем не менее трудно не задуматься о подтексте этого жеста, учитывая, что отношения КНР с рядом стран-членов ООН с тех пор лишь усложнялись и дружеский настрой оказался не таким и дружеским в XXI веке. Важно помнить, что в 1995 году Китай еще ждал приема во Всемирную торговую организацию – чего ему удалось добиться только в 2001 году. Руководству страны было крайне важно продемонстрировать международным структурам благонадежность. Послание было услышано: Бутрос Гали ответил Цзян Цзэминю, что дин в китайской древности олицетворял устойчивость, спокойствие и мир[58].

Вот так мы внезапно оказываемся весьма далеко от кастрюли и кухни современности. Беглый обзор, который мы только что совершили, лишь пунктиром обозначает значение этого сосуда – и как кухонной утвари, и как ритуального предмета. Разумеется, мы не коснулись ни художественной ценности древних образцов дина, ни их многозначного употребления, ни их длинной истории и географического разнообразия. Ведь найденные в захоронениях дины бывают всевозможных размеров – от совсем маленьких в 15 сантиметров до внушительных метровых сосудов весом в сотни килограммов. К тому же они составляли лишь часть «сервиза», включавшего различные емкости для приготовления пищи и зерновых вин, употреблявшихся в жертвенных церемониях или преподносимых душам умерших.

Так, наряду с динами, археологи находят сосуды ян – китайские «кускусницы», состоящие из двух частей: верхней, с перфорированным дном, и нижней, где разогревалась вода. В них готовили зерновые на пару. Здесь проявляется важнейшее разграничение: дины – для мяса, яны – для круп. Эта оппозиция «мясное/зерновое», зафиксированная в ритуальных трапезах древности, сохраняется в базовых представлениях китайской гастрономии до наших дней[59].

Хотя археологи, изучающие китайские бронзовые сосуды, неизменно подчеркивают их священное предназначение – они были главным посредником в ритуальном общении с предками, – все они отмечают и другое: формы этих драгоценных предметов восходят к их керамическим прототипам эпохи неолита. До такой степени, что, по словам историков, «отливка древних китайских бронз на деле знаменовала триумф техники изготовления керамических предметов»[60], ведь «бронзовые сосуды чаще всего были ритуальными эквивалентами повседневной керамики»[61]. Если сказать проще, складывается впечатление, будто императорские дома тех далеких времен нуждались в особой парадной посуде, предназначенной исключительно для общения с духами и предками, которая четко отделила бы священнодействие от обыденной трапезы. Здесь сам материал и технология становились границей между профанным и сакральным: бронза ценнее керамики, и потому именно она возводилась в культ.

Но не стоит забывать и о кухонном предназначении этой утвари, о процессах приготовления пищи той эпохи, о которой мы почти ничего не знаем. Хотя именно они и были одной из первичных функций таких сосудов, особенно треножников динов. Технические особенности их использования самым непосредственным образом влияли на религиозную жизнь Древнего Китая. Как бы то ни было, переход от керамики к бронзе не прервал линии преемственности: те же формы живут и сегодня, в самом простом воке, который, утратив ножки, тем не менее сохранил главное – вогнутую металлическую форму, позволяющую готовить еду на огне[62].

Остается последний вопрос: почему именно дин стал символом Китая и его тысячелетней цивилизации? Ведь помимо него существуют и другие бронзовые шедевры не меньшей красоты и величия: сосуды для зерновых вин, огромные барабаны, внушительные колокола. Все они могли бы претендовать на роль символа народа. И все же был избран именно дин. Вероятно, так произошло потому, что именно его всегда упоминают, говоря об истоках китайской цивилизации. О том, что прежде чем стать ритуальным сосудом, он был кухонным инвентарем. В этом и заключается его уникальная символика: сам акт приготовления пищи на огне, осуществляемый с помощью дина, стал знаком цивилизованности Поднебесной. Как мы увидим далее, владение огнем и сочетание ингредиентов и пряностей – основа ремесла повара. И в этом он порой сближается с государем: ведь правитель, как и кулинар, должен уметь пользоваться своими инструментами, чтобы удерживать порядок и направлять своих подданных.

Философия еды: мораль и политика

Обычай приносить жертвоприношения предкам в виде пищи и есть рядом с умершими во время Праздника чистого света (Цинмина) показывает, насколько важно питание в каждый момент жизни – даже для тех, кто уже покинул этот мир. Еда – одна из базовых человеческих потребностей, выраженная в известной в Китае формуле и-ши-чжу-син, по которой для нормальной жизни человеку необходимо одновременно иметь одежду (и), еду (ши), кров (чжу) и возможность передвигаться (син). Все четыре условия одинаково важны для нашего существования.

Следует отметить, что забота о еде отражается даже в привычных формах приветствия, которые когда-то были очень распространены, а сегодня постепенно выходят из употребления. Например, фраза Ни чифань лэ мэйю? буквально означает «Ты уже поел?», но используется в качестве обычного приветствия. Через этот будничный «привет» человек старался понять, смог ли собеседник сегодня поесть – хотя бы одну порцию злаков, – следовательно, сможет ли он прожить до завтра. Такая форма приветствия сегодня чаще встречается на севере Китая, как пишут пользователи Интернета, и воспринимается именно как обычное приветствие. Однако мнения порой расходятся: говорят, смысл этой фразы не всегда однозначен и может вводить в заблуждение. Например, если молодой человек обращается так к девушке, это может подразумевать определенные намерения по отношению к ней. Несмотря на это, в стандартной программе преподавания китайского для иностранцев это выражение учат именно как эквивалент нихао – «здравствуйте».

Молодые китайские пользователи иногда удивляются, что за пределами Китая нет аналогичной формы приветствия, связанной с приемом пищи. Но тут они ошибаются: подобная практика существовала и в других культурах. Так, в знаменитом автобиографическом произведении Карло Леви «Христос остановился в Эболи» автор описывает аналогичную формулу приветствия у жителей одной деревни в Лукке (современная Базиликата): Beh! Che cos’hai mangiato oggi? – «Ну! Что ты сегодня ел?» Ответ зависел от социального статуса: если собеседник был крестьянином, он обычно молчал и делал отрицательный жест рукой, сжатой в кулак, но с вытянутыми большим пальцем и мизинцем. Крестьянин слегка покачивал рукой на уровне лица, что означало «почти ничего» или «ничего». Эти привычные формы приветствия – как в Китае, так и в некоторых пострадавших после войны регионах Италии – свидетельствуют о прямой связи между пищей и выживанием. Для крестьян, веками живших в условиях частых неурожаев и голода, еда была жизненно важна, и ее дефицит представлял реальную угрозу для жизни.

Еда – это рай

Хотя обычно каждый человек заботится о себе сам, иногда помощь может исходить от высших сил. Так, старая формула «Для народа рай – это еда» (минь и ши вэй тянь), которую должны были помнить правители, отвечающие за души людей, иллюстрирует именно это. Здесь речь уже не об отдельном человеке, живущем ради удовлетворения биологических потребностей, а о народе как о едином целом, чьей главной заботой является обеспечение пропитания. Рай в этом контексте – не просто высшая трансцендентная сущность, а некий организующий принцип, «понятие, охватывающее все аспекты человеческого опыта, включая сверхчеловеческое, но одновременно ограничивающее его мифический и религиозный потенциал»[63], как отмечает Анн Шен. Рай становится абсолютной точкой опоры, к которой обращаются за средствами к существованию; оно «источник и гарантия ритуального порядка, изначально установленной гармонии», а кроме того, оно отвечает за погоду – неизменного союзника или врага земледельца[64].

Фраза «Для народа еда и есть рай» настолько популярна сегодня, что превратилась в символ и неизменное вступление к любому разговору о питании или кулинарии. Ее показывают на экранах, используют в названиях книг, блогов, фильмов и телепередач, ресторанов, магазинов и предприятий[65]. По данным исследователя Цзи Хун Куна, автора книги о китайской культуре питания[66], первая глава которой как раз называется Минь и ши вэй тянь, в 2008 году Google выдавал более 700 000 ссылок на эту классическую фразу. К зиме 2022–2023 годов их количество достигло более 18 800 000. Фраза часто употребляется вместе с другой, смысл которой со временем был забыт большинством людей, кроме наиболее образованных из них: «Для правителя рай – это народ, а для народа рай – это еда» (Ванчжэ и минь вэй тянь, минь и ши вэй тянь). Изначально это был совет будущему императору, который скорее означал: «Для правителя его народ должен быть как рай, а для народа рай – это еда». Роль «кормильца» для монарха, да и для всей знати и ее свиты, подтверждается надписью на знаменитом бронзовом сосуде западной династии Чжоу: Маогун фандин. Его владелец, гун Лю из Мао, использовал его, чтобы угощать своих близких[67]. Слияние двух параллельных частей одной фразы наглядно показывает связь между правителем и подданными: народ живет заботой о пище, а первостепенная обязанность правителя – это забота о народе.

Знание этого двойного принципа помогает лучше понять один эпизод из «Истории правителей династии Хань», описывающий битву Лю Бана, основателя династии Хань, с его главным соперником Сян Ю за владение территорией, позже ставшей Империей. Мудрый Ли Ицзи (268–204 до н. э.), известный своим пристрастием к алкоголю и прозванный «пьяницей из Гаояна», напомнил будущему императору простую истину: кормя народ, он исполняет свой будущий долг правителя[68]. Будущий император Хань, правивший под именем Гао-цзу (202–195 до н. э.), действуя по его совету, захватил житницу противника, наполненную просом. Это обеспечило продовольствием армию, а значит, и весь народ. Такая гарантия безопасности считалась ключевым фактором для избрания императора. Добавим, что Ли Ицзи, несмотря на талант стратега, погиб трагически… и «кулинарно»: его приговорили к смерти через варку в котле – форму казни, практиковавшуюся в те времена китайскими правителями[69].

Таким образом, обеспечение населения продовольствием с самых ранних времен рассматривалось как императорская обязанность. В перечне восьми задач правителя в «Классическом своде документов» забота о том, чтобы «кормить свой народ», занимала первое место[70]. Это не уникальная особенность Китая: подобные функции выполняли, например, и короли Франции. Среди причин, которыми историки XVIII века объясняют французскую революцию 1789 года, явно прослеживается роль спекулянтов зерном и некомпетентность монарха, вовсе не думавшего о вопросе продовольствия[71]. Не стоит забывать, что придворная должность «Великий хлебодар Франции» (фр. grand panetier de France) напоминает о крайне важной роли поставщиков хлеба, некогда бывшего основой рациона у французов. Эта аллегория столь же наглядна, как и история будущего китайского императора, уяснившего, что для обеспечения народа пропитанием необходимо овладеть запасами проса.

В Китае идея такой императорской обязанности сохранилась надолго. По словам Цзи Кун Куна, она все еще проявляется в формуле «Для народа еда и есть рай», даже если мало кто помнит ее первую часть. Он также напоминает, что Сунь Ятсен, основатель Китайской Республики, в 1911 году придавал первостепенное значение питанию людей[72]:

Без пищи невозможно обходиться ни дня. Все живые существа это знают: и младенец, только что появившийся на свет, и цыпленок, пробивающийся сквозь скорлупу, не нуждаются в наставлениях учителя, чтобы это понять!

Базовые потребности – возможность одеваться, есть досыта, иметь крышу над головой и свободно передвигаться – классическая тема конфуцианских мыслителей. А для Сунь Ятсена они были фундаментальными требованиями, которым власти должны уделять первоочередное внимание. Он ясно выражает это в своих августовских речах 1924 года о народном благосостоянии (миньшэн), когда рассуждает о модернизации экономики страны[73].

Зерно и суп

Целью набега, совершенного будущим основателем династии Хань, были значительные запасы зерна, а именно проса – злака, который на протяжении многих веков был главным продуктом Северного Китая. Центральный бассейн Хуанхэ считался колыбелью китайской цивилизации вплоть до династии Сун (960–1279). Обеспечение населения зерном всегда было одной из главных забот китайских правителей. Так, по словам Цзи Хункуня, не мог ее избежать и Мао Цзэдун, что подтверждается одним из его лозунгов: «Когда зерно в наших руках, сердце спокойно». Однако, отмечает он, Мао потерпел неудачу, «доведя идеологию классовой борьбы до крайности»[74], и лишь Дэн Сяопин сумел наконец добиться того, чтобы китайцы были сыты. Действительно, в выражении минь и ши вэй тянь слово ши, которое обычно переводят как «пища, еда», вполне можно понимать и как «зерно, злаки»[75]. В таком значении пословица звучит еще точнее: именно зерно испокон веков считалось основной пищей китайцев.

Подобно многим другим народам, китайцы с глубокой древности воспринимали зерновые как главный источник жизни. В монархической Франции мысль была сходной: аптекарь Антуан Пармантье называл зерно «пищей первой необходимости». При этом в Китае речь шла скорее в целом о продуктах, содержащих крахмал, а не только о зерновых в ботаническом смысле слова. В древних агрономических и ботанических трактатах под «зерном» понимали и бобовые, а в некоторые эпохи – даже клубнеплоды[76].

Ежедневная порция таких продуктов была жизненно необходима для каждого – от правителей до простых людей. В «Книге обрядов» (Лицзи), составленной в IV–III веках до н. э., в разделе «Внутренние правила» говорится: «Похлебку (гэн) и вареное зерно (ши) едят все без исключения, от императоров до простолюдинов»[77]. Эта классическая антология обрядов подчеркивает незаменимость не только зерна, но и другого блюда – гэн, которое условно можно перевести как «похлебка». В современном китайском понимании это приправленная мясная или овощная подлива, блюдо в соусе разной густоты. По данным «Словаря кулинарных терминов Древнего Китая» (1993)[78], вплоть до эпохи Сун слово гэн[79] чаще всего обозначало мясо в соусе, позднее – бульон или суп, что близко к нынешнему значению слова. Сегодня мы не можем с уверенностью сказать, каким именно блюдом был гэн, но это название закрепилось за особым видом супов[80]. Главное то, что он всегда служил дополнением к продуктам, содержащим крахмал, которые считалась главной пищей человека.

Роль этого дополнения была важной, хоть и второстепенной. В крайнем случае оно могло сводиться к простейшей форме – воде. Известно, что Конфуций, находясь в трауре или готовясь к обряду очищения, довольствовался «грубым зерном и водой» для поддержания жизни. Таким образом, еще до начала нашей эры в трактатах о ритуалах описывался простой повседневный рацион, основанный на сочетании двух элементов – богатых крахмалом продуктов и жидкого блюда, как минимум простой воды. Эта «каноническая» модель питания сохранялась в повседневной китайской трапезе вплоть до наших дней. Несмотря на изменения, привносимые общественными трансформациями с начала 1980-х годов, она по-прежнему остается важным культурным ориентиром, который то отвергают, то заново осваивают в зависимости от модных тенденций. Формы питания при этом непрерывно меняются на протяжении последних тридцати лет.

Мясоеды и травоеды

Для древних китайцев главным способом отличить себя от «варваров» было разделение на «мы» и «они», но внутри самой китайской цивилизации существовало другое, не менее важное разделение. Со временем оно стало не таким заметным, однако продолжало оказывать влияние на представления и обычаи, связанные с едой, вплоть до конца XX века. В обществе четко разграничивали верх и низ социальной пирамиды: богатых называли «едоками мяса», тогда как простолюдины довольствовались ролью «едоков травы» – то есть зелени и овощей. Такое деление ясно говорит о статусе мяса: с глубокой древности и до наших дней именно оно оставалось признаком богатства. Подобное разделение общества по потребляемой пище, конечно, встречается во многих культурах. Но в Китае доимперской эпохи право есть мясо закреплялось не только обычаем, но буквально законом как привилегия высших слоев общества. Оно не могло быть «заработано» или куплено. Вероятно, именно этот престиж мяса объясняет, почему оно стало центральным элементом китайского жертвенного ритуала: именно через ритуальные подношения мяса и зернового вина общество закрепляло социальные различия и структуру иерархии. В среде знати также существовала сложная система распределения мяса в зависимости от ранга, отражавшая строгий сословный порядок. Хотя эта тема крайне важна для понимания того, как древние общества функционировали посредством ритуальных жертвоприношений, в рамках данной книги мы не будем ее подробно рассматривать, а оставим анализ специалистам и филологам, изучающим доимперскую китайскую культуру[81]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Теория доместикации в социальных науках выявляет, каким образом группы людей усваивают технологические инновации. (Прим. ред.)

2

Гастрономия – наука, изучающая связь между культурой и пищей; включает в себя кулинарию – приготовление пищи. (Прим. ред.)

3

Голод стал следствием кампании «Большой скачок», начатой Мао Цзэдуном с целью простимулировать промышленное производство посредством всеобщей коллективизации. Но все обернулось провалом, который привел Китай к экономическому упадку и, по точному выражению Жан-Люка Доменака, стал «большим скачком назад». Через несколько лет Культурная революция лишь усугубила ситуацию и не улучшила качество питания. Население продолжало страдать от голода вплоть до начала экономической реформы в 1978 г., а режим карточек продержался до 1993 г. (Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.)

4

Ли Кэцян стал премьер-министром 15 марта 2013 г. На ХХ съезде Коммунистической партии Китая в октябре 2022 г. он покинул этот пост; его сменили на этой должности в марте 2023 г. Умер 27 октября 2023 г.

5

Транслитерация выполнена по системе Палладия. (Прим. ред.)

6

См. Li Keqiang, Jiejuele wenbao wenti, wo jiu ganjue dao bu ke siyi. Сохранились фотографии, где будущий премьер-министр сидит за столом вместе с крестьянами; перед ним – четыре миски, наполненные арахисом, гранатами, апельсинами и бататами, см. Li Keqiang zongli zai Henansheng kaocha.