День Шакала

– Ты вполне уверен в этом англосаксе? – спросил Кассой. – Он и в самом деле все это проделал?

– Да я и сам был изрядно удивлен, – ответил Роден. – Поэтому-то и потратил на него куда больше времени, чем на других. Абсолютных доказательств, конечно, нет. Да если бы они и существовали, это был бы скорее плохой признак. Это значило бы, что он числится повсюду в списках нежелательных иммигрантов. А сейчас против него нет никаких улик, одни только слухи. Формально он чист, как новорожденный. Даже если британцы где-то и числят его, то могут только поставить вопросительный знак. А это отнюдь не впечатляет Интерпол. Почти нет шансов, что британцы смогут поставить на ноги SDECE из-за него, даже сделав формальный запрос. Вы знаете, как они ненавидят друг друга. Ведь они даже ничего не сообщили о пребывании в Лондоне Жоржа Бидо в январе. Нет, для такой работы Англичанин имеет все преимущества, кроме одного…

– Какого же? – быстро спросил Монтклер.

– Очень простого. Он обойдется нам в копеечку. Человек, подобный ему, запросит кучу денег. А что у нас с финансами, Рене?

Монтклер пожал плечами:

– Не очень хорошо. Расходы, правда, несколько снизились. После случая с Аргуа все герои из Национального совета сопротивления отсиживаются в дешевых отелях. Они сразу потеряли вкус к пятизвездным дворцам и телевизионным интервью. С другой стороны, и поступления едва капают. Как ты и сказал, должны быть какие-то громкие акции, или с нами будет все кончено из-за полного безденежья. Подобное дело нельзя вести на голом энтузиазме.

Роден угрюмо кивнул:

– Я тоже так считаю. Нам необходимо изыскать средства из какого-либо источника. С другой стороны, не след затевать что-то, не представляя, сколько нам понадобится.

– А это подразумевает, – закончил за него Кассой, – что следующий шаг – встретиться с Англичанином и выяснить, возьмется ли он сделать дело и за какую сумму.

– Все ли с этим согласны? – Роден поочередно взглянул на присутствующих.

Оба кивнули. Роден посмотрел на часы.

– Сейчас самое начало второго. У меня есть человек в Лондоне, которому я должен позвонить и попросить связаться с нашим избранником для организации встречи. Если он готов прилететь в Вену вечерним рейсом, то мы сможем увидеть его еще сегодня сразу после ужина. В любом случае мы будем все знать, когда мой человек перезвонит. Я позволил себе заказать вам номера в соседних комнатах неподалеку от меня. Думаю, нам безопаснее держаться вместе под прикрытием Виктора, чем по отдельности и без прикрытия. Полагаю, вы меня поймете.

– Ты все заранее предугадал, не так ли? – спросил Кассой, уязвленный тем, что все его решения стали ясны заранее.

Роден пожал плечами:

– Раздобыть всю эту информацию было не так-то просто, на это ушло много времени. Чем меньше времени теперь потратим впустую, тем лучше. Если мы хотим двигаться вперед, то надо торопиться.

Он поднялся со стула, и двое других последовали его примеру. Роден позвал в номер Виктора и велел ему спуститься в холл, взять там у портье ключи от номеров 65 и 66 и принести их ему. Дожидаясь подручного, он сказал, обращаясь к Монтклеру и Кассону:

– Мне придется звонить с главпочтамта. Я возьму с собой Виктора. Когда мы уйдем, запритесь вдвоем в одном из номеров. Когда вернусь, то постучу вам в дверь: три удара, потом еще два.

Знак этот был знаком всем: три плюс два передавали ритм слов песни Algérie Frangaise, которую французские автомобилисты выигрывали своими клаксонами, выражая несогласие с политикой де Голля.

– Кстати, – продолжал Роден, – у кого-нибудь из вас есть пистолет?

Оба оасовца отрицательно покачали головами. Роден выдвинул ящик стола и достал оттуда кургузый «МАВ» калибра 9 миллиметров, который он держал для себя. Вынув магазин, он проверил, есть ли в нем патроны, вставил обратно и передернул затвор. Затем протянул пистолет Монтклеру.

– Ты знаком с этой игрушкой? – спросил он.

Тот кивнул в ответ.

– И довольно близко, – ответил он, беря оружие.

Вернувшийся Виктор принес ключи и проводил приезжих в номер Монтклера. Когда он вернулся, Роден уже застегивал плащ.

– Пошли, капрал, нам надо кое-что сделать.

Самолет Vanquard рейсом авиакомпании ВЕА из Лондона заходил на посадку в венском аэропорту, когда сгущающиеся сумерки начали уже превращаться в вечернюю тьму. Ближе к хвосту самолета светловолосый англичанин полулежал в откинутом кресле рядом с иллюминатором, наблюдая, как посадочные огни вдруг исчезают под фюзеляжем снижающегося лайнера. Ему всегда доставляло удовольствие следить за тем, как эти огоньки становятся все ближе и ближе, так что кажется: самолет должен вот-вот коснуться своим брюхом травы, в которой эти светящиеся точки скрывались. Но в последнюю секунду тонущая в темноте трава сменялась бетонными плитами взлетно-посадочной полосы, огни исчезали позади, и колеса шасси касались темного бетона. Точность процесса приземления всегда завораживала его. Он вообще любил точность.

Сидевший в кресле рядом с англичанином молодой француз, работавший в офисе представительства Туристического бюро Франции на Пикадилли, бросил нервный взгляд на своего соседа. Он нервничал с тех самых пор, как в обеденный перерыв на его письменном столе зазвонил телефон. Будучи год тому назад в отпуске во Франции, он получил предложение предоставить себя в распоряжение ОАС. Согласившись, он получил указание просто продолжать свою работу в Лондоне. Ему следовало лишь ждать телефонного звонка или письма, адресованного на его имя, но начинающегося со слов «Дорогой Пьер…». Полученные таким образом указания следовало выполнить немедленно и точно. Больше в его жизни не происходило ничего вплоть до сегодняшнего дня, 15 июня.

Секретарша в офисе сообщила ему о телефонном звонке из Вены, добавив при этом: «В Австрии», чтобы он не подумал, будто с ним хотят говорить из французского городка Вийе. Удивленный, он ответил. Когда голос на противоположном конце линии произнес: «Мой дорогой Пьер», ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить свое собственное кодовое имя.

После обеда он отпросился домой, сославшись на приступ мигрени, но отправился по данному ему адресу на Саус-Одли-стрит, где и передал сообщение англичанину, открывшему ему дверь. Хозяин квартиры не выразил никакого удивления, узнав о том, что его просят вылететь через три часа в Вену. Он быстро собрал небольшой чемоданчик и, выйдя со своим провожатым из дому, сел в такси до аэропорта Хитроу. Когда же оказалось, что у француза нет наличных, чтобы заплатить за два билета туда и обратно, англичанин спокойно извлек из кармана пачку банкнотов.

После этого они едва обменялись несколькими словами. Англичанин не спрашивал ни куда они направляются в Вене, ни с кем он должен встретиться там, ни зачем. Это, впрочем, было как нельзя более кстати, поскольку француз все равно ничего этого не знал. Ему велели лишь звякнуть из лондонского аэропорта и подтвердить их прибытие рейсом ВЕА, а по прилете в Швехат обратиться в справочное бюро венского аэровокзала. Все это приводило его в замешательство, а холодное спокойствие сидящего рядом с ним лишь заставляло еще больше нервничать.

В главном зале венского аэропорта он назвал свое имя смазливой австрийке в окошке справочного бюро. Та порылась в разделенной на маленькие ячейки стойке за своей спиной и протянула ему стандартный бланк сообщения, в котором была только одна строка: «Позвоните 61-44-03, спросите Шульце». Повернувшись, он направился к телефонам-автоматам, висевшим в ряд на стене в глубине зала. Но англичанин остановил его, тронув за плечо, и указал на стойку с надписью «Wechsel»[12].

– Вам понадобится мелочь, – на безупречном французском произнес он. – Даже австрийцы не настолько щедры.

Француз покраснел и отправился к стойке обмена валюты, в то время как англичанин уселся в угол мягкого дивана и закурил новую английскую сигарету с фильтром. Через минуту его провожатый вернулся с несколькими австрийскими банкнотами и пригоршней мелочи в руках. Француз подошел к телефонам-автоматам, отыскал свободный аппарат и набрал номер. На другом конце линии герр Шульце дал ему четкие и исчерпывающие указания. Разговор длился всего несколько секунд.

Молодой француз вернулся к дивану; англичанин вопросительно взглянул на него.

– Все в порядке? – спросил он.

– В порядке.

Двинувшись к выходу из зала аэропорта, француз скомкал бумажку с номером телефона и бросил ее на пол. Англичанин подобрал ее, разгладил и поднес к пламени зажигалки. Бумажка тут же вспыхнула и превратилась в пепел, который англичанин растер подошвой своего элегантного ботинка мягкой кожи. Оба мужчины молча покинули здание и сели в такси.

Центр города сиял огнями и был забит потоками машин, так что прошло не менее сорока минут, прежде чем такси смогло пробиться к пансиону Клейста.

– Здесь мы расстанемся. Мне сказали доставить вас сюда, но отпустить такси в другом месте. Ступайте прямо в номер шестьдесят четыре. Вас ждут.

Англичанин кивнул и вышел из машины. Водитель повернулся и вопросительно посмотрел на француза.

– Поезжайте прямо, – сказал тот, и такси двинулось по улице.

Англичанин бросил взгляд на древнюю готическую вязь названия улицы на табличке, затем – на римские цифры номера дома над дверью пансиона Клейста. Наконец он отбросил наполовину выкуренную сигарету и вошел в дверь.

Дежурный портье стоял спиной ко входу, но, услышав скрип двери, повернулся. Не сделав даже попытки приблизиться к нему, англичанин направился прямо к лестнице. Портье уже хотел было спросить, что угодно вошедшему, когда посетитель взглянул на него, слегка кивнул и твердо произнес:

–Guten Abend[13].

– Guten Abend, mein Herr, – автоматически ответил портье.

Едва он успел произнести последние слова, как блондин уже шагал через ступеньку, ухитряясь не выглядеть при этом спешащим. На верхней площадке лестницы он остановился и оглядел коридор. В самом его конце располагалась комната номер 68. Высчитав, он посмотрел туда, где должна была находиться комната номер 64, хотя цифр на табличке ему было и не разглядеть.

Между англичанином и дверью номера 64 пролегало двадцать футов коридора. Справа тоже тянулись двери, а слева располагалась ниша, частично закрытая красной бархатной шторой, висевшей на дешевом латунном карнизе.

Англичанин пристально всмотрелся в нишу. Под нижним краем шторы, не доходившей до пола дюйма на четыре, едва виднелся носок черного ботинка. Англичанин развернулся и спустился в вестибюль. На этот раз портье являл собой воплощенное ожидание и готовность к услугам.

– Соедините меня с номером шестьдесят четвертым, пожалуйста, – сказал англичанин.

Портье секунду смотрел ему в лицо, затем повиновался. Через пару секунд он повернулся от небольшого телефонного коммутатора, снял трубку со стоявшего на стойке аппарата и протянул ее англичанину.

– Если через пятнадцать секунд ваша горилла еще будет торчать в нише, я возвращаюсь домой, – произнес блондин и положил трубку.

Затем он вновь стал подниматься по лестнице.

На верхней площадке он увидел, что дверь с номером 64 на ней отворилась, и из нее появился полковник Роден. Несколько мгновений он смотрел на стоящего на площадке англичанина, затем негромко произнес:

– Виктор!

Из ниши выступил гигант поляк и замер на месте, переводя взгляд с полковника на посетителя. Роден сказал ему:

– Все в порядке. Я его жду.

Ковальский снова скрылся в нише. Англичанин двинулся по коридору.

Роден пропустил его перед собой в номер. Теперь помещение чем-то напоминало офис агентства по набору персонала. Секретер служил в качестве председательского стола и был завален бумагами. За ним стоял стул с высокой спинкой. Два таких же стула, принесенные из соседних номеров, возвышались по сторонам от центрального. На них располагались Монтклер и Кассой, с любопытством рассматривавшие вошедшего. Но перед столом председателя никакого стула не было. Англичанин обвел взглядом помещение, взял один из двух простых стульев, составлявших обстановку номера, и поставил его перед столом. Роден закончил разговор с Виктором и закрыл за ним дверь. Англичанин устроился поудобнее и в свою очередь разглядывал Кассона и Монтклера. Роден занял свое место во главе стола.

Несколько секунд он молча смотрел на приехавшего из Лондона человека. Зрелище это отнюдь не разочаровало его, а ведь полковник был знатоком людей. Приезжий, выше шести футов ростом, выглядел несколько за тридцать и обладал стройной, но атлетической фигурой. Он смотрелся физически сильным, черты загорелого лица были правильными, но не запоминающимися. Руки спокойно лежали на подлокотниках кресла. На взгляд Родена, он представлял собой уравновешенного человека. Но глаза незнакомца внушали французу беспокойство. Родену приходилось всматриваться в мягкие и влажные глаза махнувших на все рукой слабаков, в безумные, беспокойные глаза фанатиков, знаком ему был и цепкий, всегда напряженный взор бывалых солдат. Но распахнутые глаза англичанина смотрели с откровенной бесстрастностью. Их словно затягивала некая дымка, подобная морозной пелене раннего зимнего утра. Родену понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: они не выражают абсолютно ничего. Что бы ни думал этот человек, все было скрыто неким подобием дымовой завесы, сквозь которую не прорывалось ни малейшее чувство. Роден ощутил легкое волнение. Подобно всем людям, воспитанным в рамках определенных систем и процедур, он не любил существ непредсказуемых и неконтролируемых.

– Мы знаем, кто вы такой, – с места в карьер начал он. – Так что мне имеет смысл начать с представлений. Я – полковник Марк Роден…

– Я знаю, – кивнул англичанин. – Вы – руководитель операций О АС. Вы – майор Рене Монтклер, казначей организации, а вы – мсье Андре Кассой и возглавляете все подполье в метрополии.

Произнося эти слова, он по очереди останавливался взглядом на каждом из сидевших за столом и, закончив, принялся доставать сигарету.

– Вам, похоже, уже многое известно, – прервал его Кассой, в то время как все трое не сводили глаз с приезжего.

Англичанин откинулся на спинку кресла и выдохнул первую струйку дыма.

– Господа, давайте будем говорить откровенно. Я знаю, кто вы такие, и вы знаете, кто я такой. У нас с вами довольно необычные занятия. Но вас преследуют, в то время как я свободно передвигаюсь куда захочу без какого-либо надзора. Я действую ради денег, вы же – из идеализма. Но когда дело доходит до практических вопросов, мы все профессионалы в наших делах. Поэтому нам нечего играть в прятки. Вы наводили справки обо мне. Но невозможно сделать так, чтобы известия об этом факте не дошли до человека, которым интересуются. Естественно, я пожелал узнать, кто именно мной интересуется. Это могли быть люди, жаждущие мне отомстить или желающие меня нанять. В обоих случаях это весьма важный для меня вопрос. Как только я установил, какая это организация, – двух дней, проведенных в зале Британского музея за чтением французских газет, оказалось достаточным, чтобы познакомиться с вами. Так что визит вашего нервного молодого человека отнюдь не оказался для меня неожиданным. Отлично. Итак, я понял, кто вы есть и кого вы представляете. Теперь мне остается узнать, чего вы хотите.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Кассой и Монтклер устремили на Родена обескураженные взоры. Полковник и киллер в упор смотрели друг на друга. Роден достаточно много видел на своем веку отчаянных парней, чтобы понимать, что перед ним именно тот человек, который ему нужен. С этого момента Монтклер и Кассой стали для него значить не больше предметов мебели в комнате.

– Что ж, коль скоро вы знаете, что пишет о нас французская пресса, я не буду утомлять вас рассказами о наших побуждениях, которые вы совершенно точно определили как идеализм. Мы считаем, что Францией в настоящее время правит диктатор, который позорит нашу страну и похабит ее честь. Мы думаем, что свалить этот режим и вернуть Францию французам можно, только ликвидировав тирана. Но из шести попыток наших приверженцев устранить его три были раскрыты еще на первых стадиях подготовки; одна провалилась из-за предательства за день до срока; а две были осуществлены, но безуспешно.

Мы предполагаем, пока что только предполагаем, обратиться к услугам профессионала, способного осуществить эту работу. Но мы, однако, не намерены выбрасывать деньги на ветер. Прежде всего нам надо знать, возможно ли это в принципе.

Роден решил играть в открытую. Последняя его фраза, на которую он уже знал ответ, вызвала тень выражения во взгляде серых глаз.

– Нет на свете ни одного человека, который бы устоял против пули, – произнес англичанин. – Де Голль очень часто показывается на людях. Разумеется, устранить его можно. Дело только в том, что после этого шансов скрыться не так уж много. Самым лучшим методом устранения диктатора, который появляется на публике, до сих пор остается фанатик, готовый сам умереть на месте свершенного убийства. Я заметил, – добавил он с оттенком сарказма, – что, несмотря на весь ваш идеализм, вам не удалось до сих пор воспитать такую личность. Обе попытки – и в Пондю-Сейн, и в Пти-Кламаре – провалились потому, что никто не был готов поставить на кон собственную жизнь ради уверенности в успехе.

– Даже сейчас еще остались патриоты французы… – начал было Кассой, но Роден остановил его жестом руки.

Англичанин же не удостоил говорившего и взглядом.

– А что касается профессионала? – поторопил Роден.

– Профессионал работает без лишних эмоций и поэтому более спокоен и меньше совершает элементарных ошибок. Не будучи идеалистом, он не позволяет себе в решающую минуту думать о том, кто еще может пострадать при взрыве или выстреле; также, будучи профессионалом, он просчитывает все риски вплоть до последней случайности. Так что его шансы на успех выше, чем у кого-либо другого; но он даже не подумает приступить к делу, пока не разработает план, позволяющий ему не только довести дело до конца, но и успешно скрыться.

– Как, по вашему мнению, – можно разработать план, который бы позволил профессионалу прикончить Большого Зорро и уйти?

Англичанин несколько минут молча курил, спокойно глядя в окно.

– В принципе да, – наконец ответил он. – Вообще это возможно всегда, если есть время как следует спланировать операцию. Но в вашем случае сделать это будет в высшей степени сложно. Куда сложнее, чем с каким-либо другим объектом.

– Почему? – спросил Монтклер.

– Потому что де Голль предупрежден – и не только неудавшимися попытками, но и общими вашими намерениями. Все большие шишки имеют секретные службы и телохранителей, но с течением лет без сколько-нибудь серьезных покушений на жизнь такого человека все проверки становятся формальными, механической рутиной, и степень бдительности снижается. Одна-единственная пуля, которая поражает объект, бывает совершенно неожиданной и вызывает панику. Под таким прикрытием покушавшийся может уйти. Но в вашем случае снижения бдительности нет, нет и механической рутины; так что если пуля попадет в цель, найдется много людей, которые не поддадутся панике и бросятся искать покушавшегося. Да, сделать это можно, но это будет самым трудным в мире делом на сегодня. Видите ли, джентльмены, ваши собственные усилия не только провалились, но и возвели преграды на пути у других.

– Именно поэтому мы и решили привлечь профессионала для такой работы… – начал Роден.

– Вам неизбежно придется привлечь профессионала, – спокойно поправил его англичанин.

– Но почему, ответьте? Есть много людей, которые, несмотря ни на что, готовы выполнить эту работу из чистого патриотизма.

–Да, безусловно,– отвечал блондин,– вы сможете найти людей, подобных Бастьен-Тери, в своих рядах. Но вы трое позвали меня сюда отнюдь не для того, чтобы в приятной беседе обсудить на досуге вопросы теории политических покушений. И не потому, что у вас не хватает людей, готовых нажать на спусковой крючок. Вы вызвали меня сюда, потому что пришли к ясному пониманию – ваша организация так нашпигована агентами французской секретной службы, что все ваши решения остаются тайной очень недолго, а лица каждого из вас отпечатались в памяти каждого ажана[14]. Поэтому вам и нужен кто-то со стороны. И вы совершенно правы. Если надо сделать это дело, то с ним может справиться только человек со стороны. Остается единственный вопрос – кто и за сколько. Теперь я полагаю, господа, вы уже вполне достаточно нагляделись на товар, не так ли?

Роден бросил взгляд вбок на Монтклера и вопросительно вздернул бровь. Монтклер качнул головой. Кассой последовал его примеру. Англичанин же смотрел в окно, не выражая ни малейшего интереса.

– Возьметесь ли вы устранить де Голля? – спросил наконец Роден.

Вопрос этот был задан совсем тихо, но всем показалось, что он заполнил собой всю комнату. Англичанин посмотрел на спрашивающего, но глаза его снова ничего не выражали.

– Да, но возьму недешево.

– Сколько? – спросил Монтклер.

– Вы должны понять – такая работа делается раз в жизни. Человек, который выполнит ее, больше не сможет работать вообще. И он должен заработать столько, чтобы не только иметь возможность жить, и жить неплохо, до конца своих дней, но и создать себе защиту от мести голлистов…

– Когда мы придем к власти во Франции, – начал Кассой, – не будет пределов…

– Наличные, – прервал его англичанин. – Половину вперед, половину по исполнении.

– Сколько? – повторил вопрос Монтклера Роден.

– Полмиллиона.

Роден взглянул на Монтклера, который в ответ состроил мину.

– Это чертова уйма денег – полмиллиона новых франков…

– Долларов, – поправил его англичанин.

– Полмиллиона долларов? – даже вскрикнул Монтклер, приподнимаясь с кресла. – Вы сошли с ума?

– Нет, – холодно возразил англичанин, – но я лучший, а поэтому и самый дорогой.

– Конечно, мы сможем найти кого-нибудь и за меньшую сумму, – бросил Кассой.

– Да, – кивнул блондин, не выражая никаких чувств, – вы сможете найти людей и за меньшую сумму, но только тогда столкнетесь с тем, что они прикарманят ваш половинный задаток и с ним исчезнут либо потом примутся объяснять вам, почему именно эту работу нельзя исполнить. Когда вы нанимаете лучшего, вам приходится платить. А поскольку вам предстоит заполучить Францию, надо сказать, что вы цените ее не слишком высоко.

Роден, который молчал во время всего этого обмена репликами, снова заговорил:

–Touché[15]. Дело в том, мсье, что у нас нет в наличии полумиллиона долларов.

– Я предполагал это, – качнул головой англичанин. – Но если вы хотите, чтобы дело было сделано, вам придется каким-либо образом раздобыть эту сумму. Как вы понимаете, эту работу я не искал – она сама нашла меня. За свое последнее дело я получил столько, что теперь могу очень неплохо жить несколько лет. Но я уже заинтересован в том, чтобы уйти на покой. И поэтому готов подвергнуть себя исключительно высокому риску за подобную сумму. Вы стремитесь к куда более высокой цели – самой Франции. Но идея риска пугает вас. Тогда прошу прощения. Если вы не сможете привлечь необходимой суммы, то вам остается одно – организовывать своими силами один заговор за другим и смотреть, как власти начнут разрушать их тоже один за другим.

И он стал приподниматься с кресла, туша сигарету в пепельнице. Роден тоже встал.

– Присядьте, мсье. Деньги мы достанем.

Оба опустились на свои места.

– Хорошо, – проговорил англичанин. – Но у меня есть еще условия.

– Какие?

– Причина, по которой вам потребовался человек со стороны, в первую очередь заключается в постоянной утечке информации к французским властям. Сколько людей в вашей организации, не считая меня, осведомлены о вашей идее привлечь человека со стороны?

– Только мы трое. Я начал разрабатывать этот план через день после казни Бастьен-Тери. Я лично осуществлял все поиски. Никто другой в них не посвящен.

– Тогда пусть все так же и остается, – сказал англичанин. – Все заметки, записи, досье должны быть уничтожены. Все существенное вам придется запоминать. В свете того, что произошло в феврале с Аргуа, я считаю себя свободным от обязательств, если кого-либо из вас похитят. Поэтому вам придется оставаться где-нибудь в укромном месте и под надежной охраной до тех пор, пока дело не будет сделано. Вы согласны?

– Согласны. Что еще?

– За все планирование и проведение операции я отвечаю в одиночку. В детали не буду посвящать никого, даже вас. Короче говоря, я просто исчезну. Вы больше ничего обо мне не услышите. У вас есть мой телефон в Лондоне и мой лондонский адрес, но я оттуда уеду, как только начну действовать.

До этого вы можете связываться со мной по этому адресу только в случае чрезвычайных обстоятельств. После моего отъезда контакт со мной прервется. Я оставлю вам координаты моего банка в Швейцарии. Когда получу сообщение, что первые двести пятьдесят тысяч долларов поступили на мой счет, или когда полностью приготовлюсь – смотря что наступит позднее, – я пущусь в дорогу. Я буду действовать так быстро, как я один сочту нужным, и не потерплю никакого вмешательства. Согласны?