Обязанный править. Инсургент

А что, он о цитате из аниме? Это мудрость? Я просто завершил свою мысль словами персонажа. Хотя, если всё равно никто не знает, то…

– Его звали Пейн. Дитя войны, в одиночку покорявший страны, жертва обстоятельств, что даже после смерти сеял хаос и ужас по всей планете. Легендарный воин своего времени. Он стремился к миру и в стараниях своих едва не утопил весь мир в крови.

Дед был в шоке, как и сопровождавший нас амбал.

– Вы одолели этого великого воина? – спросил дворецкий.

Он смотрел на меня как на живую легенду, как наивный ребенок смотрит на лгущего ему в лицо взрослого.

– Его одолело время, – сказал я, состроив печальную рожу и тяжело вздохнув, показав, что не хочу говорить дальше, отвернулся. Старик закрыл глаза, понимая, закивал и произнес то, что я меньше всего ожидал услышать:

– Значит, Пейн был другом семьи Фердинанд. Ясно.

Чего бля, как ты вообще пришёл к этому выводу, дед?! Зажмурившись, сжав зубы, чтобы не расплыться в дебильной улыбке и сделав свою и без того тупую морду ещё тупее, выдохнул.

– Вижу, вам неприятна эта тема. Все ваши родные мертвы, вокруг всё чуждое, в окружении невежественная пыль, смеющая донимать вас расспросами. И всё равно я прошу вас, господин Константин Фердинанд, останьтесь с нами. Вы последний, кому мы, слуги дома Фердинанд, можем служить. Никого не осталось, и без вас наше существование потеряет всякий смысл. Если вы позволите, мы можем переделать часть центральной площади, увековечить лик великого Пейна, отлив статую из доступных нам металлов! Нет сомнений, ваша история, история становления того героя останется в базах данных всех учебных учреждений, в памяти вашего народа и ваших верных подданных! Все запомнят Константина Фердинанда, как и его друга Пейна. Только прошу, останьтесь с нами… – Опять опустился на колени Уилсон. После этого на колени сполз и здоровяк Макс с той же просьбой.

Дела… да у них в мозгах по ходу от жизни такой каша ещё погуще моей будет. С чего вдруг они решили, что я могу отказаться? Куда я пойду, блять, к кому? Под мост ночевать? Кто в здравом уме может отказаться от должности, где все тебе лбом в ноги кланяются? И памятник этот… НА хуй мне памятник? Я что, писатель? Хотя Пейну бы поставил, по приколу. Так, спокойно, собери мысли воедино, сохраняй лицо, сохраняй хладнокровие. Конечно же я останусь лордом. Хватит с меня сидяче-лежачего образа жизни (выживания). Хочу путешествовать, засыпать на ходу, в палатке, машине, где угодно, но только не в кровати ебучей! У меня при одной мысли о кровати сразу боль во всем теле просыпается. Сколько меня там понакололи да порезали, думал, в этой белой, обработанной антисептиками простыне меня и похоронят.

– Я Фердинанд, – говорю величественно и пафосно. – И мой долг, как наследника знатной крови, защищать свои территории, слуг и другое имущество. Тебе, Уилсон, не нужно меня просить об исполнении долга, что дарован мне по праву рождению. Лучше расскажи о повстанцах.

Хмурое лицо старика чуть посветлело, белые локоны, сваливаясь со лба, прикрыли усталые глаза:

– Что именно вы хотите знать, господин?

– Всё. – Откинувшись в кресле, на пафосе отвечаю я.

Уилсон и Макс. Спустя четыре часа

Парадный оркестр и рота почётного караула встречают лорда системы Константина Фердинанда. С присущей ему спокойностью, грозностью и властностью во взгляде он оценивает церемонию с каменным лицом и надменностью. После делает всё, что положено лорду. В очередной раз показывая, насколько великой личностью он был в прошлом и что парад, все те почести, с которыми его встречают, – нечто до безобразия обычное, не заслуживающее его эмоций. По красной ковровой дорожке, обшитой золотыми нитями, шестьдесят слуг-телохранителей высшей категории проводят лорда Константина в его покои. Туда, где персона номер один во всей системе сможет отдохнуть и при желании ознакомиться с делами, происходящими в его государстве. Шесть тысяч стражей будут обеспечивать его покой день и ночь. Ещё три тысячи слуг, боевых горничных, поваров и прочих постараются сгладить всевозможный дискомфорт, с которым вернувшийся из криокамеры лорд может столкнуться.

Проводив господина, Уилсон Тол вызывает к себе начальника охраны Макса Норда для личного разговора. Поговорить им обоим было о чём.

При прошлом лорде они оба снискали дурную славу. Считались второсортной прислугой из-за верности своим убеждениям и стойкости в желании их отстаивать. Что Уилсон, что Макс, являлись выходцами второстепенных, хоть и в то же время приближенных к верхам, городских каст. На кастах, разделении по прослойке, богатству, основывалась вся власть в городе, системе, и то, как семимильными шагами Константин Фердинанд перешагивал через укоренившиеся в обществе правила, не могло не беспокоить его верных слуг.

– Мне кажется, лорд разочарован комнатой, но слуги ему понравились, – говорит Макс, усаживаясь за рабочий стол Уилсона.

– Они элита, отобранная мной, – говорит Уилсон, – а с комнатой… Во времена первых людей в интерьере преобладали натуральные породы древесины. Завтра, пока господин изволит знакомиться со дворцом, прикажу слугам наведаться в музей мебели, сделаем перестановку, – говорит старик и по привычке наливает собеседнику кружечку натурального чая. – Норд, что можешь сказать о лорде Константине Фердинанде?

Здоровяк пригубил напиток. Сладость на губах исчезает с активизировавшимися внутри тела нанороботами, что в десять раз эффективнее позволяли телу усваивать все биологические вещества, попадавшие в организм:

– Лорд суров и жесток. Его грубость превосходит грубость любого из известных мне наставников. Высока вероятность, что в прошлом он был молодым и неудачливым воином, получившим тяжелое ранение в ходе битвы, из-за чего и был заморожен. Подобные тактики сохранения жизни в критический момент практикуют и по сей день. Не исключено, что этого загадочного, великого Пейна так же завалил наш господин.

Старик усмехнулся.

– Нет, точно не он. И то, как честно лорд об этом говорил, с каким уважением отзывался об этой личности, наталкивает на мысль, что это был его отец либо кто-то, кто был ему особенно важен. Пожалуй, я запишу это имя, расскажу дочке… – Старик достал бумажный блокнот, ещё один пережиток прошлого, что позволить могли себе разве что богатеи Метрополии. Записывая в нём таким же допотопным карандашом, ухмыляясь, Уилсон в слух бубнил: – Подумать только, один воин, а целую планету в крови утопил… Кхм, ладно, поговорим о повстанцах. Есть идеи, кто продал информацию о конвое?

– Кто-то влиятельный, – допив содержимое чашки, активировал отчёт в своём левом глазу Макс, а после перенёс голограмму на стол. – Они собрались на втором ярусе в складских отсеках. Сто пятьдесят стволов, шесть бронемашин и одна укреплённая, с рельсовой пушкой и энергощитом. Небольшая армия, имевшая в арсенале старого Джаггернаута с реактивной установкой.

– Они становятся всё сильнее. Много наших погибло? – На негодование дворецкого и вопрос Макс ответил кивком.

– Много, Уилсон, очень много. Качество солдат на службе лорда, их преданность, готовность отстаивать идеи, навязанные метрополией, существенно снизилась. На подземных ярусах уже не отличить преступника от блюстителя порядка. Всё это в купе и создаёт угрозу, послужило причиной прорыва через кордон на третий уровень. Но всё это, включая попытку убийства лорда – мелочи. Всё меркнет по сравнению с тем, что ждёт систему впереди. Ты ведь знаешь, Уилсон, мы-то с тобой уже точно не жильцы. Когда лорд узнает, что мы от него скрываем, когда поймёт, а произойдёт это, судя по его мыслительным процессам, очень быстро… нас с тобой сразу казнят, хорошо если безболезненно. Кто-то вроде Константина Фердинанда, плевавший на классы и касты, будет недоволен, и ещё бы… ведь вся система вот-вот!..

– Тише. – Прошипел старик, кинув косой взгляд на двери, у которых день и ночь дежурили воспитанные им горничные. Хоть он и не сомневался в их преданности, но, из ревности к любви Фердинанда, те могли восстать даже против своего создателя.

– Точно нет никаких шансов? – спросил Макс убавив голоса. – Лорд-то толковый юноша, и за словами в карман не лезет, может он сможет, а вдруг?

Уилсон печально мотает головой.

– Он покойник, ты и я тоже. Прости, Макс, если бы я ранее сподвиг нас к этому решению… но время упущено, сейчас тебе лучше передать лаборатории свой генный код и просто жить. Осталось недолго, скоро нас всех обнулят.

– Я настаиваю, – повысил голос громила, – мы должны рассказать лорду.

– Бесполезно, – так же настоял на своём дворецкий, – Константин… он… он человек с большой буквы, наверняка легендарный деятель, может даже молодой герой своего времени. Я… – старик наклонил голову вниз, за сединой пряча переполненные стыдом глаза. Его руки спрятали лицо, и тот произнес: – Я не могу рассказать герою прошлого о тех бездарностях, о том мусоре, избалованных невежах и том, что они сотворили с наследством семьи Фердинанд. Из-за беспечных потомков, из-за слуг, таких как мы, что не смогли натолкнуть своих господ на путь истинный, всё случилось так, как случилось. Это позор, это… выше моих сил. Лучше пристрели меня, Макс, или пусть лорд сам позднее меня казнит. Но я не буду этого делать, не стану говорить то, что уже никак не исправить. Да и я… я ведь слуга, пусть о деньгах говорит главный экономист, а не дворецкий и начальник охраны…

– Ты о том лживом ублюдке? Я бы перед смертью с радостью забрал его с собой, – недовольно рычит Макс, он ненавидел экономиста за его реформы в сфере энергетики. Но то, что прошлый лорд системы считал его другом, полностью связывало громиле руки. – Чёрт… старина Тол, мне больно это признавать, но ты как всегда во всём прав. Я не буду в тебя стрелять. И лорду тоже говорить ничего не буду.

– Так или иначе, мы все уже мертвы, – подняв голову, с участью обречённого глядя старому другу в глаза, говорит дворецкий. Пусть он и выглядел старше, меньше, более человечным, но их разница в возрасте с Максом едва достигала трёхсот лет, что по меркам их уровня слуг – числа едва отличимые.

– Получается, что так. Хотя мне это даже нравится. Умереть с хозяином для телохранителя – это шикарно, но и в то же время мне бы хотелось сохранить его жизнь… украсть, если нас не казнят раньше.

Тол улыбнулся в ответ на желания телохранителя. С самых первых дней он симпатизировал этому грубияну, вышибале, чьи модернизированные импланты рук с лёгкостью рвали толстые листы железа.

– И для меня, никчемного слуги, оказаться рядом с живой легендой прошлого, принять смерть рядом с Первым из Фердинандов – огромная честь! Не меньшая, чем быть рядом с тобой в последний миг. Думаю, дочка меня поймёт.

– Конечно, поймёт! Умереть вместе с последним Фердинандом. Да мы точно войдём в историю, пусть и как самые неудачные слуги!

Уилсон вновь улыбнулся, подлил ещё немного напитка гостю. Он был рад иметь единомышленника в Метрополии, огромном городе, где верность в основном измерялась количеством денег, а не взглядами человека на свою должность и происхождение. В то же время, насладившись сладостным вкусом настоящего сахара лишь миг, Макс ни о чём не думал и в голове своей через левый глаз прокручивал слова лорда и его историю о Пейне. Тот, кто мог в одиночку утопить целую планету в крови, тот, кто был верным слугой Константина, о ком сам лорд говорил с трепетом, стал для него кумиром. «Кто такой Константин, может, кто-то ещё знает, кто такой Пейн?» – прокрутив всю имевшуюся базу данных в личном цифровом хранилище, здоровяк поднимается с места.

– Уже уходишь? – Впервые видя, что Макс не выпил целый чайник сладкого напитка, спросил Уилсон.

– Да, пойду в библиотеку…

– Это что-то новенькое. Так на тебя лорд подействовал? – рассмеялся слуга, и здоровяк кивнул. – Возьми с собой, – пододвинул вперёд чайник Уилсон. Макс без задней мысли обхватывает его тремя пальцами. В огромной кибер-руке, сделанной точь-в-точь как у простого человека, литровый чайник выглядел как тридцатиграммовый стакан чудной формы.

– Спасибо, Уилсон, – грубым басом проговорил здоровяк.

– Иди, если чего узнаешь, сообщи мне напрямую, – отмахнулся от него главный дворецкий. – А, и да: завтра, из любопытства и неприязни, которую я с тобой разделяю, давай сведём главного экономиста и лорда. Пригласишь подонка от имени дворцовой стражи?

– Я ж его на дух не переношу, знаешь ведь чем это кончится…

– Ну, я-то знаю, он знает, а лорд-то ещё нет? Помнишь, как Константин отозвался о простых гражданах?

– Это когда ты злодея решил скорчить, сказал, что с чернью не общаешься? Мне такое не нравится, Уилсон. Нельзя вводить в заблуждение лорда, он только проснулся и может всё неправильно понять.

– Но зато теперь мы знаем, лорд разделяет наши с тобой взгляды. Разве тебе не интересно, как с этим убийцей, вором и настоящим врагом Метрополии обойдётся лорд? – Поддев за больное место Макса, продолжает настаивать старик.

– Да что ему будет… с таким-то рангом. Пожурят и… – Макс вспомнил суровый взгляд Константина, историю о кровавом Пейне. – Хорошо, Уилсон, я всё сделаю!

Глава 3

Свет из окон, свет внутри моей спальни, свет от сотен кнопок, пультов, экранов, всяких гаджетов, значения которых я не мог разгадать. Всё светилось, и если проблему с окнами удалось решить, используя знания прислуги и жалюзи, то вынести из огромной спальни, имевшей три этажа, все светящиеся приборы оказалось нереально даже для слуг. Тут требовался демонтаж с кувалдой, перфоратором и отбойником. Этот свет сводил меня с ума: закрывая глаза, я видел его сквозь веки, и любое, даже самое маломасштабное свечение, мерцание вызывало в мозгу пульсацию, перерастающую в нервозность. Я слишком долго спал, слишком долго провалялся в определённых условиях, с определённым воздухом, температурой, подпиткой, что заливалась внутрь моего убогого тела. Кровать подо мной размером как шесть двухспальных кроватей, сука, слишком удобная! Подушка слишком мягкая, одеяло слишком жаркое, шумы… звуки, всё чужое, не моё. Меня сводило с ума абсолютно всё, и даже в своей спальне с выключенным светом, оставшись наедине с самим собой, я был вынужден надеть солнцезащитные очки, заткнуть уши пальцами, сжать зубы, пытаясь хоть как-то принять происходящее вокруг. Завтра предстояло знакомство с множеством важных шишек, предстояло играть роль великого и непобедимого Фердинанда, а я… я сполз на землю, на ковёр, кинул на него одеяло и, перевернувшись на живот, зажмурившись, боялся спать и того, что могу не проснуться. Меня лихорадило, анабиоз, заморозка не прошла бесследно как для тела, так и для моей сдвинувшейся крыши.

Утешением для моего раздолбанного во всех местах разума стала похоть, та, что пришла вместе с двумя горничными, прибывшими от дворецкого Уилсона. У него намечалось какое-то важное совещание, а эти две куколки, его личные ученицы, так удачно оказались под рукой, и командой цифровой были высланы мне в услужение. Первая: голубые волосы, бледно-белая, не видевшая солнца кожа, глаза синие, но с яркой долей розового оттенка, а ещё крапинками красными, что были нарисованы на её щеках. Стройная, миниатюрная, в костюме горничной, с хорошей, с виду натуральной грудью, а ещё чем-то напоминавшим джедайский меч на поясе и с кобурой. Боевая горничная – это не шутка, это звание данного человека в местных кругах, рядом с которым всегда находилась сестра. Розововолосая, так же стриженная под каре, чуть более светлой кожей и глазками, в коих неестественно розового наблюдалось чуть меньше. Одеты были они практически одинаково, лишь импланты и модификации в их теле не позволяли назвать их близняшками. Точно так же не позволяло назвать их близнецами и оружие: розовенькая владела исключительно огнестрелом. В числе увиденных лишь мной наблюдалось от четырёх до шести гранат и минимум четыре пушки, две из которых были припрятаны под короткой мини-юбкой, на каждом из чулков, и ещё две – на поясе фартука, один спереди, один сзади. Девки при нашей первой встрече зашли с козырных карт, с заявления, что они всецело и полностью в моём распоряжении, исполнят любое желание… Забавно, я очень хотел бы сорвать с них одежду, но вот досада: больше этого мне хотелось закрыть глаза, хоть немного вздремнуть перед тем, как пуститься во все тяжкие с двумя личностями, достойными моих самых сокровенных эротичных фантазий.

Раз двадцать я пытался уснуть у них на коленках, на сиськах, на руках, под их разговоры, сплетни, сука радио и даже ТВ… Мороженое тело показывало неготовность к контакту с чем-либо, как побочный эффект пробуждения просилось обратно в камеру. То и дело, испытав онемение, тошноту, приступ судорог, я из состояния полудрема врывался в ёбучую реальность. Подходил к окну, раздвигал шторы при помощи пульта, после сдвигал и опять, любуясь, чувствуя усталость, шёл пробовать уснуть. Опять и опять, то же самое, постоянное повторение одного безумно нужного мне действия. Сколько бы я ни просыпался или ни засыпал, за окном ничего не менялось. Не видел я луны, звёзд, ничего, кроме огромного количества разного рода подсветок, фонарей, лампочек и прочей хуйни, отражавшейся от высоких зданий. Мой мрачный дворец оказался таким же мрачным, как и вся столица – Метрополия, как её называл Уилсон. Здесь никогда не всходит солнце, никогда не поднимается и не опускается луна. Этот город, город, в котором всегда царит ночь, и в то же время город, который никогда не спит. Бессонница толкала меня в объятия горничных, Сирени и Лазури. Множество планшетов, выглядевших как простой стилус, палочка для суши либо что-то круглое, тонкое, длинное, видом напоминающее шариковую ручку, с информационной подачи горничной превращалось в достояние научных искусств (для кого-то из моего времени). Гарнитура и аппаратура, понятная каждому местному, для меня – технология инопланетян, о назначении которой я мог лишь догадываться и благодарить вечно улыбавшихся, услужливых, находившихся рядом со мной горничных. Эти технологии, их встроенность во всё, включая простую мебель, усиливали моё чувство беспомощности, раздражительность, заставляя по сто раз обращаться к служанкам, чертовски красивым служанкам с очень дебильными, выставлявшими меня в плохом свете вопросами. Я тупил, жёстко, порой даже записывал, а после того, как записал, всё равно задавал тот же вопрос и, поняв это, отшучивался, мол, «проверял вас на готовность мне помочь!» Каждый раз, когда я неоднозначно тупил, они однозначно отвечали: «Для нас это честь!» Мда… В новое время, новом месте я оказался беспомощен, словно младенец-переросток, тот, кто даже поссать, дверь открыть в уборную без чужой помощи не мог (не знал, куда и как тыкать). Радость от пробуждения сменилась ночным самобичеванием, сложностью принятия того, что я попаданец во времени, где абсолютно все знают об этом времени в разы больше моего. Не такой я видел свою смерть, смерть моего мира, после которой в новой жизни я мог бы возродиться в прошлом бессмертным героем или чем-то вроде неубиваемой, растущей на дрожжах слизи…

Понимая, что уснуть смогу, лишь измотав себя, как делал в прошлой жизни, когда, пропуская ночи, засиживался в интернете до наступления ночи следующей, решаю устроить гастрономическое турне по местным деликатесам.

Ошибка, фатальная, такая же, как и решение не спать всю ночь. Еда дерьмовая, настолько, что грызть сырую картошку (пусть и по приколу) – не такое уж и дебильное занятие. Запах палёной пластмассы в жизни мне доводилось чувствовать не часто. Но когда для меня, на платиновой табуретке с колёсиками, на такой же разпиздатой посудине с крышкой, украшенной бриллиантами, притащили еду, когда подняли эту ёбучую крышку, я почувствовал именно этот ёбучий запах. Будто пластик, перемешанный с горелым человеческим волосом (как-то я по приколу подпалил себе волосы на руке и чутка ссыкнул, когда вместо волоска пламя перекинулось на соседние). Я запомнил тот момент, и теперь, внезапно, он всплыл в носу и голове с фрагментами отвращения к прошлому, вредному мне. Я съел исключительно необработанные овощи, те, что украшали блюда в качестве максимум закуски. Потом, уповая на свою сытость (нет), отвесил очень скромный комплимент, от которого у меня ладошки взмокли, моим горничным. Я похвалил красоту их тел, заботу, а после предложил вместе со мной насытиться «прекрасным блюдом» и испытал огромную радость, когда они сожрали всё самое вонючее, а я смог схавать овощи. Причём почти нормальные, почти – потому что овощ, с виду напоминавший огурец, был красным и продолговатым, но без хвостика и сердцевины, а помидор – зелёным и круглым, с тем же вкусом и ёбучей сердцевиной, которую даже миллионы лет не смогли искоренить!

Реальность нереальна, овощи не овощи, и только лишь служанки, одну из которых я якобы случайно, очень робко и трусливо прихватил за попец, оказались исключительно реальными. Мягкость булочки, припрятанной за чёрной тканью, пробудила чувство, что почти не уступало желанию упасть на кровать и закрыть глаза. Ох, ну и наворотил бы я дел, даже языком, руками, если бы не эта усталость… Горничная, та, что синевласка, чью попку мне удалось чуть-чуть пощупать, перед уходом наградила меня загадочно пристальным взглядом. Она служанка, она обязана подчиняться, а я не насильник, не стану принуждать, и при этом во взгляде нижестоящей по статусу, почему-то даже сквозь кожуру пренебрежения к самому себе, я не заметил откровенной антипатии. Недовольство к калеке, что врачи прячут умело за жалостью, легко прочитать, и на этом личике я этого не видел.

Вспоминая тепло девичьей булки, вновь уселся на кровать. Мягкая и огромная, что пока до края доползёшь – обоссышься, ещё и с подсветкой, как везде. Всё вокруг слишком сильно напичкано электроникой с этими ёбучими подсветками. Роскошь, крутость технологического будущего – я примерно такой себе и представлял, но блять, до чего же это неудобно, не практично, да сука ТУПО! Лишь одно во всём этом футуристическом аду меня радовало – одежда. Вот что-что, но она оказалась выше всяческих похвал. Хер знает который раз, отказавшись от идеи сна, выдернул любимых горничных из-за дверей, попросил помочь одеться и сука чуть не кончил, когда их утончённые с виду ручки принялись раздевать, а после одевать моё белое, худое тело. Одежда идеально ложилась на фигуру, отзывалась и реагировала на изменения температуры в теле, подстраивалась под моё физическое состояние. Эластичная, нисколько не сковывающая движения. Почти что неощутимая белая пижама, идеально облегающая в плечах и заднице, могла бы называться действительно идеальной, второй кожей… Если бы не ёбучий, мерцающий браслет на рукаве, а также внезапные включения терморегуляторов, из-за которых мне постоянно казалось, что кто-то где-то коснулся меня рукой, холодной или, наоборот, горячей. Так действовали нанороботы, какие-то технологии, о которых мне пытались рассказать близняшки, но я тупо не понимал значения озвученных терминов. Всё не то, всё не так, ко всему надо привыкать, и… этот блядский браслет, создававший пижаму, своим мерцанием выбесил настолько, что я сорвал его и, в чём мать родила, закутавшись в одеяло, словно гусеница, заполз под кровать, туда, где темно, и вновь попытался уснуть.

Людям этой планеты не хватало света, не было других источников, кроме ламп, в то время как я просто не мог из-за них спокойно существовать. Очередная попытка встретиться со сном оказалась успешной. Как кот в коробке, как таракан, нашедший укромный угол, я наконец-таки, ощутив несвойственную телу, некомфортную температуру, мягкость и прочее, отключаюсь. Но сон мой, радость от того, что я погрузился в грёзы, в которых рассказываю родственникам вокруг, где и как оказался, длился недолго… Спустя несколько часов меня насильно вытянули из-под кровати, испуганно проверили все показатели жизни, ощупали и осмотрели везде вплоть до яичек. Кто ж знал, что в этом миллионолетии восьмичасовой сон считается «летаргическим», свойственным умирающим. Горничные, реально подосравшись, чуть не выдернув мои ноги из тела, звали Усилителей, когда я просто повторял, что всё нормально, куском одеяла прикрывая торчащий, как парус, член. Вот где-где, а у молодого, голодного тела и «паруса» всё оставалось уверенно крепко. Утро – стояк – желание поссать, а дальше, после душа… хе-хе, синенькую или розовую, прицениваясь, кое-как вырвался из их объятий, отмахался от врачей и в пламенной речи поведал, как в прошлом жили великие мыслители, творители культуры и бескультурья. Короче, отбрехался так, что в моей мозговой активности не заинтересовался даже мозгоправ. Поспал всего-нихуя, но выспался, а значит, наступал момент нового дня!

Щеголяя, как Цезарь, обёрнутый в простыню, осваивая гаджеты, всё вокруг себя, впитывая информацию от многочисленных возрастных помощников, перевожу таймер о своём подъёме с 09:00 на 04:00, жду намеченного, величественно маршируя из одного угла пентхауса в другой. Всё равно не спится, так почему бы не создать из никчёмного меня величественного мыслителя? А вместе с этим поработать, загонять себя до состояния, когда с ног валишься, – я закимарю, где нибудь и посплю, но только не в своей кровати, а где угодно, но только не в ней! Бессонница она ведь победима, как и любой другой недуг. Крёстный когда-то говорил: «Бессонницей страдают только кадированные, или те, кто никогда не заливал фундамент под лопату с тазиком». Работа, только работа, физическая и умственная, может помочь мне вернуть крепкий сон. Поверх дискомфорта, созданного телом, судьба шлёт мне приятный, информационный посыл. Читать ленты перед рассветом – по кайфу, особенно чернуху или какую-то гниль, связанную с звёздами и теми, кто успешнее тебя, но по воле судьбы и здоровья такой же, как ты, неудачник. Злорадство ли это? Пожалуй. Хотя в жизни своей я никому и никогда не желал участи, подобной себе.