Jeg er Mette

— Метте-Сольвейг. Вы злитесь не на поля.

— Знаю я, на что я злюсь.

— Скажите вслух. У вас громкая внутренняя речь, я слышал её уже дважды.

И вот тут я рассмеялась. Потому что другого выхода не было: смеяться или плакать, а тушь у меня стойкая, но не настолько.

— Хорошо! — сказала я полю, туману и одной светлячку, который, кажется, был единственным свидетелем. — Я злюсь на то, что мои друзья в Осло сидят в нашем пабе и пьют мой любимый эль. Без меня. Третью пятницу подряд. Я злюсь на то, что я — дипломированный кардиолог с красным дипломом — работаю в больнице, где половина препаратов из учебника истории медицины. Я злюсь на то, что мне двадцать шесть, я красивая, я танцую под Tiga так, что паб ахнул, а самое яркое событие моей недели — это перечницы с гипертонией и кошка, которую содержит пожилая пациентка с нарушением санитарных норм! И — да, докладываю по всем формам — я злюсь на главного врача, который пьёт чай в пабе восьмой год подряд, потому что «здесь тихо», смотрит на мой шест с неодобрением, считает мой пульс через одежду и не даёт мне ни одного ответа на вопросы, которые я задаю, вместо этого отвечая «знаю»!

Тишина. Поля. Светлячок обесточился от неловкости.

Дрейк молчал. Долго. Так долго, что я успела пожалеть обо всём — кроме того, что это правда, потому что отступать от правды я не умею, у меня с этим наследственное.

— Всё это так, — сказал он наконец.

— Что?

— Всё, что вы перечислили. Так. Кроме одного.

— Кого?

— Вы не трезвая. — Он наклонился и взял меня за локоть — аккуратно, двумя пальцами, как тогда сигарету. — Егермейстер восемьдесят шестого года содержит солод, который в таком возрасте даёт отсроченное действие. Вы почувствуете это через двадцать минут. Поэтому идёмте. Прямо.

— Это не ответ на мой монолог.

— Это отсрочка ответа. — Он посмотрел на мою шпильку, потом на меня. — Дайте руку. Поле после дождя. Я не тащу вас — я страхую. Это разные полномочия. Я уже объяснял вам про отворачивание.

— Отворачиванием вы занимаетесь в рамках санитарных норм. А сейчас?

— Сейчас я страхую кронпринцессу норвежскую от грязи в алом платье, — сказал он ровно, — потому что это платье стоит больше, чем мой годовой бюджет на чай.

— Откуда вы знаете, сколько стоит моё платье?

Он не ответил. Он посмотрел вперёд, на тёмный силуэт больницы с башенкой и часами, и повёл меня через поле — не быстро, не медленно, с той скоростью, с которой ходят люди, у которых есть время. Впервые за неделю у него было время.

А у меня, с каждым шагом, действительно становилось теплее в крови — солод восемьдесят шестого года вставал по расписанию, как поезд по графику, и я злилась на него уже вдвойне: за то, что он знал это раньше меня, и за то, что был прав.

— Доктор Дрейк, — сказала я на середине поля, когда больница стала близко и в окнах замерцал тёплый янтарный свет.

— Да.

— Тот вопрос, который вы хотели задать. Если бы вышли из-за угла. Вы так и не задали.

— Нет.

— Почему?

Он шёл ещё несколько шагов. Молча. Потом сказал — не глядя, ровно, как прогноз погоды для пастухов:

— Потому что сегодня вы на него ответите неправильно. Вы слишком злы на Осло и слишком трезвы на Суфолк. Я подожду пятницу, когда вы будете злиться на меня, а не на весь остальной мир.

— А чем моя злая пятница на вас лучше?

— Тем, — сказал он и наконец посмотрел на меня, и свет из окон больницы упал на его лицо, — что на меня вы отвечаете честно.

И в этом, к невыносимому моему сожалению, тоже была логистика.

Он шёл через поле — и, о магия, его костюм был безукоризненно чистым.

Не пылинки. Не травинки. Тёмная ткань лежала так, будто он шёл не по сельской Англии после дождя, а по глянцевой обложке, где поле нарисовали специально и предварительно выстирали.

Я же выглядела иначе.

Платье стало пыльным — алое, до сих пор красивое, но с перспективой «проветрить и молиться». На колене лопнула колготка — с тем самым беззвучным щелчком, который слышен на всё графство. И ровно там, где порвалась колготка, меня ужалила крапива.

Крапива. В двенадцатом часу ночи. В алом платье. Как будто у поля было мнение о моём наряде, и оно решило высказаться.

— Ай!

— Что? — Дрейк обернулся мгновенно. Не через секунду — мгновенно. У меня в голове тут же завёлся список, где я записала это «мгновенно» с пометкой «вернуться и разобраться».

— Крапива. В колготку. В колено.

— Покажите.

— Я не буду показывать вам колено посреди поля.

— Я врач, Метте-Сольвейг.

— Вы главный врач. Это разные дисциплины. Как отворачивание и страхование.

Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — на пыльное платье, на порванную колготку, на шпильку, которой я теперь перемещалась не от бедра, а в технике «как не умереть», — и сказал:

— Крапива не опасна. Жжение пройдёт через час. Волоски с поверхности кожи удалить пластырем, если найдётся. Держите руку от колена — расчёсывание удлинит эффект вдвое.

— Вы сейчас диагностировали моё колено по звуку «ай»?