Jeg er Mette

Fleur du Mal

Jeg er Mette

Fleur du Mal

JEG ER METTE

Роман

Осло · Суфолк · наши дни

Роман

Осло · Суфолк · наши дни

Информация для читателя

Жанр. Ироничный готический роман о любви, медицине и родословной тайне. Здесь есть всё, что положено жанру: письмо с сургучом, старинная больница, туман над болотами — и ни капли мистики, только люди, которые слишком долго молчали.

Место и время. Осло и английский Суфолк, наши дни. Но в Суфолк двадцать первый век допускают только по пропуску.

Герои. Метте-Сольвейг — кардиолог с красным дипломом Осло, диабетом в кармане и короной, спрятанной под насадками стетоскопа. Джонатан Дрейк — главный врач больницы, вдовец, человек, который считает не сигареты, а ваши шаги.

О чём это. Её приглашают в больницу, которой нет ни в одном справочнике, — письмом, которое сам главный врач не помнит, что отправлял. В этом месте пахнет воском, а не Wi-Fi, чай подают каждые пятнадцать минут, и овсянка, к её бешенству, вкусная. Через неделю она задаст вопрос, который не задают вежливым людям: что делает главный врач с коричневым свёртком в Осло раз в год — и почему в его семейном древе норвежские имена. Ответ стоит дороже короны.

Честное предупреждение. Эта история начинается не с любви. Она начинается со вспышки дефибриллятора, диагноза «заметная» и яремной вены, которая впервые в жизни оказалась не на её стороне. Кончается — счётом, который начинается с нуля. Если, конечно, вы не предпочтёте двадцать один процент.

Пролог

У каждого готического романа в начале — замок, туман или покойник. У меня — жёлтая бумага и сургуч.

Письмо пришло в Осло, в общежитии на Крингшё, между сменой и мечтой о пиве. Не по почте: без марки, без обратного адреса, без единого объяснения. Только одна строка готическим шрифтом:

«Приглашаем врача-кардиолога в больницу города Суфолк. Главный врач Джонатан Дрейк».

Человек, который, как выяснится позже, никогда не ставил под этим письмом своей руки.

Тот, кто писал его, знал обо мне три вещи. Что я врач. Что готический шрифт действует на меня, как валерьянка на кошку. И что от приглашений, которые невозможно объяснить, я не отказываюсь — на это указывают мои двадцать шесть лет и четыре готических кольца из детства, три из которых я купила за карманные деньги.

Про четвёртое он умолчал. Что я приеду не одна. Со мной приедет всё, что я прятала под стетоскопом: перстень с гербом, диагноз в кармане и вопрос, который не задают вежливым людям.

Вопрос этот стоит дороже короны.

Мёртвая женщина восемь лет держала за руку живого мужчину — каждый день, не пропуская ни одного дежурства. Мне понадобились одна вспышка дефибриллятора и одна яремная вена, чтобы начать разбираться, кто из нас троих здесь пациент.

Эта история начинается не с любви. Она начинается с плохого кофе, чая каждые пятнадцать минут и счёта, который начнётся с чистого листа.

Смена принята. Читайте быстрее, чем считала я.

Письмо с сургучом

Есть три вещи, которые я ненавижу больше всего на свете: престарелые лорды, слово «высочество» и когда кто-то фотографирует меня тайком.

Сегодня у меня было всё сразу.

Я Метте-Сольвейг. Врач-кардиолог, только что с дипломом Осло. И — вот тут начинайте смеяться — кронпринцесса. Да. Та самая. Не спрашивайте.

Одногруппники узнали об этом неделю назад, и это была лучшая неделя моей жизни, если жизнь состоит из хихиканья за спиной и старосты, который вдруг начал говорить со мной на «Ваше Высочество». Два дня я терпела. На третий я сказала: в аудитории Domus Medica на Гаустаде я Метте, и точка. Он покраснел так, что я почти его пожалела.

Почти.

Перстень с гербом я держала в ящике стола, под насадками стетоскопа. Это была моя маленькая месть судьбе: герб под медным оборудованием. Хорошо ложится.

А потом пришло письмо.

Не по почте. Не в мессенджере. Настоящее письмо: жёлтая бумага, сургуч, готический шрифт. Я прошептала «вау» вслух, в пустой комнате общежития на Крингшё, и мне стало неловко — но, клянусь, у меня в детстве было четыре готических кольца, три из которых я купила за карманные деньги, так что вы вообще не представляете, как меня это завело.

«Приглашаем врача-кардиолога в больницу города Суфолк. Главный врач Джонатан Дрейк».

Всё. Моё сердце сделало то самое, что делает сердце у людей моей профессии ровно один раз в жизни — и надо было, чтобы это случилось из-за шрифта, а не из-за нормального, живого человека. Смешно.

В Станстеде всё прошло по протоколу: биометрия, голос, алгоритм уже проложил мне маршрут — сорок минут по A12 мимо Вудбриджа — пока я шла к выходу. Мир — идеально отполированная машина. Скучно. И только конверт в сумке был чем-то живым и дерзким, как чужой осколок из другого фильма.

Суфолк встретил меня полями — рапс и сахарная свёкла до горизонта — и ветром, который нёс с соляных маршей Дебена крики кроншнепов. Больница показалась издалека — красный кирпич на кремнёвом цоколе (Суфолк строит из кремня), башенка, часы, — и я мысленно поставила галочку: «да, она здесь как в письме». Старая, облупившаяся, с толстенными стёклами, будто она прячет внутри что-то ещё, кроме пациентов.

У входа меня встретила сестра в накрахмаленном халате. Она даже не моргнула. Ни единого удивления. Будто кронпринцессы с готическими письмами здесь — обычное транспортное движение по вторникам.

— Вы к доктору Дрейку?

— Да. Метте-Сольвейг, кардиолог.

— Проходите. Он в старом крыле. И не удивляйтесь, если вам покажется, что вы попали не в этот век.

О, если бы она знала, как быстро я привыкну.

Коридоры пахли воском и старой краской. Никаких экранов. Только бумага, каллиграфия, лампы с тёплым светом. Моя внутренняя готическая девочка, дремавшая со школы, проснулась и зашевелилась.

И тогда я услышала голос.

— Если мы не стабилизируем давление за сорок минут, мы его потеряем. И не надо мне про протоколы. У нас нет сорока минут.

Я постучала и вошла, не дожидаясь приглашения. Потому что я взрослая, профессиональная и никогда не делаю глупостей из-за мужских голосов. (Никогда. Один раз.)

Дрейк стоял над картой пациента. Высокий. Резкие скулы. Тёмные волосы, откинутые назад так небрежно, что это, очевидно, занимало у него двадцать минут перед зеркалом. Он поднял глаза — и посмотрел на меня так, будто измерял на прочность. Я удержалась. Не моргнула. Внутри при этом что-то тихо дёрнулось, но это уже моя проблема, а не его.

— Вы по письму?

— Да. Метте-Сольвейг. И, кажется, у вас тут пациент, которому не до формальностей.

— Любопытно, — сказал Дрейк. — Письмо, которое я не помню, что отправлял. Норвежка. И сразу в бой.

Я взяла карту со стола.

— Если мы будем разбираться с письмом сорок минут, мы его потеряем.

Пауза. Что-то в его лице коротко дрогнуло — я бы назвала это уважением, если бы он позволил.

— Хорошо. Действуйте. Но если ошибётесь — я хочу знать раньше, чем запищит монитор.

Монитор уже врал: линия металась, рваные пики, никакого ритма. Фибрилляция желудочков. Моё сердце, вопреки всему, что я тут про него писала, было собрано как часы: я не думала о титулах, о письмах и о том, что этот мужчина слишком красив для коридора с воском.

— Нет пульса, — сказала сестра. — Дыхания нет.

Мир сузился до трёх вещей: экран, пациент, дефибриллятор.

— Заряжаем на двести джоулей.

Электроды легли как надо. Дрейк стоял рядом и не мешал. Не нависал. Не торопил. И это, между прочим, очень характерно — за минуту я уже поняла про него больше, чем за весь разговор.

— Все назад. Разряд.

Вспышка. Линия выпрямилась, и на долю секунды меня прошиб холодом — прямая это плохо, прямая это очень плохо. Но потом пошли очертания. Дрожащие. Потом чёткие.

— Есть пульс, — выдохнула сестра. — Слабый, но есть.

Я закрыла глаза на секунду. Только сейчас поняла, что не дышала.

Когда я открыла глаза, Дрейк смотрел на меня иначе. Не как на кронпринцессу. Не как на гостью. Как на врача, которая не дрогнула.

— Вы умеете не только готические письма читать, — сказал он тихо. — Вы профессиональны.

— Я училась не ради аплодисментов, — сказала я, снимая перчатки. — Я училась, чтобы в такие минуты не было сомнений.

Он кивнул. И — да, я буду честной, потому что врать после дефибриллятора как-то не приходит в голову — от этого кивка у меня внутри снова дёрнулось. Хуже, чем в первый раз.

Вечером меня отвели в палату — маленькую, строгую, почти монашескую. Железная кровать, тумбочка, жёсткий стул. Ближайший посёлок, сказали, — Кэмпси-Эш, в трёх милях. Связи не ждите: болота Дебена и бывший военный полигон Орфорд-Несс глушат эфир. Я решила не спорить с географией и легла не раздеваясь, только сняла туфли.

Подушка была жёсткая. Мне это понравилось.

Сон не шёл. Вместо него — мысли про пациента, про разряд, про то, как Дрейк не мешал, и про письмо. Жёлтая бумага. Сургуч. И вдруг стало странно: это не приглашение — ключ. Кто-то знал, что только здесь я стану тем врачом, которым собиралась быть всё это время.

«Или ты просто устала и мерещишь заговор в каждой тени», — сказала я себе строго.

Часы в глубине больницы пробили полночь. Густо, тяжело.

Я посмотрела на чемодан у двери — гладкий, графитовый, до неприличия современный. В нём лежало всё моё «я» из прошлой жизни: шёлковые блузы, туфли на каблуке, сыворотки, тени, помада — и флакон Francesca Bianchi Sex and Sea Neroli. Мой якорь. Мой маленький бунт против титула, который требует пастели и сдержанности.

Я коснулась губ: помада почти стёрлась. И это было странно. Не страшно — странно. Я без верхней оболочки — просто Метте, усталая девушка на жёсткой койке.

Парфюм ещё держался — горьковатый, с нероли и морем. Мой якорь.

Из коридора донеслись шаги. Ровные. Без суеты. Я узнала эту походку раньше, чем увидела силуэт, — и вот это уже было действительно тревожно.

— Не спится? — спросил Дрейк. Без упрёка, без любопытства. Как погоду.

— Пытаюсь привыкнуть к тишине. В Осло тишина — редкость: если не шумит стройка т-бана, шумит набережная Акер Брюгге. А здесь она объёмная.

Он остановился на пороге и не вошёл. За что я была готова поставить ему памятник. Посмотрел на чемодан, потом на меня.

— Здесь многое кажется лишним. Возможно, понадобится. А возможно, поймёте, что можете обойтись без половины.

— Или пойму, что мне достаточно быть врачом. Без всех этих аксессуаров.

— Это хорошее чувство, — сказал он. — Суть не в обёртке. Здесь мы работаем руками и головой. Остальное — по желанию.

— Спасибо, — сказала я. За что — сама не знала. За то, что не задавал вопросов. За то, что не смотрел на меня как на диковинку. Или просто за то, что пришёл проверить, как я устроилась.

— Отдыхайте. Завтра будет тяжёлый день. И если что — я буду в отделении.

Он ушёл. Я снова села на кровать, и подушка, к моему удивлению, больше не казалась жёсткой.

Она просто была настоящей. Как эта ночь. Как этот странный госпиталь, отказавшийся пускать к себе двадцать первый век.

Как я сама — без стрелок, без помады, без всех этих плащей, но с одним упрямым, совершенно неразумным чувством:

я на своём месте.

Пропедевтика

Ночью я практически не спала.

Виноваты были не только жёсткая подушка и больничный матрас. Хотя нет, совру: подушка виновата процентов на десять. Остальное — главный врач с его походкой, от которой я просыпалась, даже когда не просыпалась.

С утра мне хотелось двух вещей: спать и курить. При этом выглядеть при полном параде, потому что я Метте-Сольвейг и противоречить самой себе — мой основной режим.

Утешало одно: на ближайшие пятьдесят, ну пусть сто миль я была самой молодой и красивой женщиной. Спорить было не с кем. Идеальный расклад.

Поэтому сначала — боевой раскрас. Графичные стрелки. Алые губы. Тональный крем, разумеется. Если умирать от недосыпа, то красиво.

Потом я переоделась. Чёрное платье в облипку, бессовестно короткое, высокий хвост с начёсом. И тонкие сигареты с ароматом вишни.

Терпкие. Сладкие. Личный манифест.

Я курила назло — кому именно, я не уточняла, — с наслаждением выпуская из лёгких клубы дыма. Нероли из моего парфюма смешались с вишней, и получился запах, за который в Осло меня бы осудили минимум три инстанции.

Красиво живётся, что тут скажешь.

И тут краем глаза я заметила Джонатана.

Он шёл через двор и смотрел на меня. Не так, как смотрят все — быстро, испуганно, в сторону. Он смотрел открыто и с нескрываемым осуждением, как будто я украла у больницы что-то ценное. Например, собственные лёгкие.

— Курить вредно, — сказал он, подойдя вплотную.

Вплотную — это у него особая единица измерения. Метра полтора. Столько, чтобы пахнуть чистой рубашкой и проступать до глубины.

— А что не так? — спросила я.

— Как врач скажу: синтез коллагена четвёртого типа снижается, — он произнёс это ровно, как диагноз. — И ваша прекрасная упругая грудь рискует опуститься.

Я вдохнула. Дым. Вишня. Терпение.

— А как мужчина? — спросила я, потому что любопытство у меня врождённое, лечению не поддаётся.

— А как мужчина отвечу иначе. Сильная половина странно смотрится в макияже и на каблуках. Женская половина — в этом органична.

Он помолчал. Я успела подумать, что сейчас он извинится.

Он не извинился.

— Мой вам совет: оставьте сигарету мужчинам. Как мы вам оставили макияж.

Вот тут внутри у меня что-то свернулось и зашипело, как сигарета в луже.

— Доктор Дрейк, — сказала я очень медленно, выпуская дым ему в сторону, но не в лицо. Я всё-таки врач. И воспитанная. Формально. — Сигареты, макияж и каблуки не входят в перечень вещей, которые вы мне «оставили». Я их взяла сама.

— Знаю, — сказал он спокойно. — Именно поэтому и говорю.

И вот это было хуже всего. Он не повышал голос. Он не хмурился. Он стоял с лицом человека, который абсолютно уверен, что прав, и от этого его невозможно было ненавидеть по-настоящему.

Можно было только ненавидеть слегка. И немного ещё кое-чего, о чём я не собиралась думать, стоя в коротком платье и с сигаретой в руке.

— Ненавижу вас, — сообщила я.

— Уже слышал, — сказал он. — Результат уже был, и лучше.

Он взял у меня сигарету. Не вырвал — взял, двумя пальцами, как что-то хрупкое, затушил о чугунный край и выпустил окурок в урну. Деликатно. С урной обошёлся вежливее, чем со мной.

— Смена через двадцать минут, — сказал он. — Завтрак в столовой. Кофе там плохой, но его много.

И пошёл прочь — так же мерно, как пришёл.

Осталась я во дворе и свела счёт. Одна фракция требовала закурить вторую сигарету из принципа. Вторая заметила, что «прекрасная упругая грудь» — это, строго говоря, комплимент, и что за отзывчивость урны он заслуживает минимум снисхождения.

Первая фракция проиграла. По счёту — всерьёз.

Я потрогала губы. Помада на месте. Алые. Дерзкие.

«Ага, — подумала я. — Держись, щит. Этот человек опаснее дефибриллятора».

И пошла завтракать. Пить плохой кофе в неограниченных количествах.

Без сигарет. Пока что.

Но… назло я закурила снова.

Не сразу. Я дошла до угла дома, постояла, подумала о врачебной этике, о коллагене, о своей прекрасной упругой груди, о которой я отныне обязана заботиться по поручению главного врача.

А потом достала вторую сигарету. Это был вызов.

Я даже выбрала самое видное место во дворе. Прямо напротив окна его кабинета. Того самого, с занавеской цвета запекшейся крови, за которым он иногда стоит, когда думает, что никто не смотрит.

Прикурила. Вдохнула. Выпустила дым медленно, красиво, как в рекламе, которую запрещают.

Вишня. Нероли. Победа.

Окно не шевельнулось. Я докурила до середины. Окно продолжало не шевелиться. Я докурила до фильтра, затушила и поняла две вещи.

Первая: я только что двадцать минут простояла на ветру ради мужчины, который даже не открыл окно.

Вторая: это был мой самый громкий проигрыш со времён экзамена по терапии.

— Внизу дым, — раздался за спиной голос.

Я вздрогнула так, что чуть не проглотила мундштук.

Дрейк стоял в двух шагах. Не из окна. С той стороны. Он, оказывается, всё это время стоял за углом и смотрел.

— Вы считаете сигареты? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Я считаю ваши шаги. Вы вышли один раз. Вернулись. Вышли второй раз. И во второй раз выбрали позицию, с которой вас видно из моего кабинета.

Отлично. Просто отлично. Он ещё и по стратегии курения читает людей, как рентген.

— Совпадение, — сказала я.

— Естественно, — согласился он. — Как и то, что вы стояли в стойке победителя. Спина прямая. Подбородок вверх. Дым выпускаете вверх. Так курируют на плакатах, которые вешают, чтобы отучить подростков.

— Это называется стиль.

— Это называется провокация. — Он помолчал. — Неудачная. Я не вышел бы.

— А если бы вышли?

— Задал бы вопрос.

— Какой?

— Почему вторая сигарета была нужна вам больше, чем первая.

— Врачи умирают от стресса, — сказала я. — Это профессиональная профилактика.

— Ваш пульс сейчас сто десять, — сказал он спокойно. — От сигарет — не более чем на пять ударов. Остальное не лечится никотином.

— Вы не имеете права считать мой пульс.

— Не считал. Видно по шее. Мелкая пульсация сонной артерии. Это базовая пропедевтика, Метте-Сольвейг.

Он впервые назвал меня по имени. Полным именем, как в письме. И оно в его рту прозвучало так, будто он подписал им какую-то бумагу, которую я пока не читала.

— Смена через десять минут, — сказал он. — Уходите с холода.

Он пошёл прочь. Потом — я думала, что уже ничего не смогу пережить сегодня, — остановился. Не обернулся. Просто сказал в спину двору:

— В следующий раз докуривайте до конца. Докуривать наполовину — худшая из привычек. И ставить диагнозы самому себе по ним нельзя.

И ушёл.

Осталась я во дворе с фильтром в пальцах и осознавала счёт. Одна ничья. Один проигрыш. И полное, оглушительное, катастрофическое понимание того, что он видел меня всё это время.

— Ненавижу, — сказала я двору.

Двор промолчал. Двор был на его стороне — включая, кажется, мою яремную вену.

Диагноз «заметная»

И вот тут я захотела, чтобы земля разверзлась. Аккуратно, по-английски, без жертв. Потому что он попал. Вторая сигарета не была про курение. Вторая была про «оставьте сигарету мужчинам» и про «знаю» — то самое, которым он отвечает вместо объяснений.

Ну хорошо. Хочешь пропедевтику — получай пропедевтику.

— Доктор Дрейк, — сказала я и затушила сигарету сама, медленно, глядя ему в глаза. — У меня дилемма.

Он чуть склонил голову. Впервые за всё утро он выглядел заинтригованным. Это стоило того.

— Вы заставляете моё сердце сокращаться чаще на двадцать ударов в минуту. Сигареты прибавляют мне к исходному двадцать. Но мне и в голову не приходит отказаться от вашего общества. Хотя вы тоже человек вредный.

Пауза. Ветер шуршал в изгороди.

— Но красивый, — закончила я.

Дьявол, я это сказала. Я это сказала вслух. Тому самому человеку, который считает чужие шаги за углом и пишет письма, которые не помнит, что отправлял.

Дрейк не моргнул. Дрейк вообще владел лицом, как хирург — скальпелем.

— Интересная карта, — сказал он наконец. — Разрешите уточнить.

— Врачам можно.

— Двадцать ударов от сигарет — это много. Двадцать — от меня, — он помолчал. — Стало быть, я действую сильнее никотина. Приобщитесь к статистике: вы только что назвали меня опаснее курения, при этом не отказались от меня.

— Я не это назвала.

— Буквально это. — Он чуть наклонился — на те свои полтора метра, ближе которых не подходит. — Разве что вы сказали «вредный» и «красивый» в одном предложении. Так обычно говорят о том, что уже нравится.

— Я врач. Я говорю по фактам.

— Тогда факт: курить вам нельзя. А вот общество моё вреда не доказано. — Он посмотрел на затушенную сигарету, потом на меня. — Пульс, кстати, вы измерили не по фактам, а по ощущениям. Это две разные дисциплины.

— И в чём разница?

— Ощущения говорят «вредный и красивый». — Он выпрямился. — Факты скажут, когда их соберут. Работаю над этим.

Он развернулся и пошёл прочь. Ровно. Как по расписанию. А потом — я уже начинала узнавать этот приём — бросил через плечо:

— Смена через десять минут. Кофе плохой. Его много.

И всё.

Я стояла во дворе с потушенной сигаретой и пересчитывала произошедшее. Я собиралась смутить его. Я смутила себя. Он вышел из этого разговора со статистикой в свою пользу и, кажется, с обещанием «работать над этим», что звучало либо про исследование, либо про что-то совсем другое, и я запретила себе думать, про что именно.

— Ладно, — сказала я двору. — Счёт засчитан.

Двор промолчал.

Но яремная вена, если по ней судить, была совершенно не на моей стороне.

Столовая была как при королеве Виктории.

Длинные столы. Прачки накрахмаленные. Сёстры сидели практически молча, ели так, будто приборы выдавали по паспорту, и разговаривали только о погоде — и то шёпотом, потому что погода — тема деликатная.

А тут я. Как из ночного клуба.

Чёрное платье в облипку. Алые губы. Хвост с начёсом, от которого у каждой приличной сестры должен был дёрнуться воротничок. Я шла вдоль столов с подносом, и тишину можно было резать секционным ножом.

Обожаю.

Не спрашивайте, зачем. В Осло я вела себя прилично, и знаете что? Меня всё равно обсуждали. Так уж лучше обсуждают за платье, чем за перстень с гербом.

Я села. Не куда-нибудь, а за длинный стол, на самое видное место, спиной к окну — чтобы видеть всю столовую сразу. Стратегическое мышление, я же говорила, что у меня с этим всё в порядке.

Сёстры смотрели. Аккуратно, краем глаза, поверх супа. Одна молоденькая, с веснушками, смотрела прямо и потому мгновенно покраснела, поймав мой взгляд.

— Доброе утро, — сказала я ей.

— Д-доброе, — прошептала она и уткнулась в суп, как в щит.

Отлично. Одна уже сломана. Счёт: один ноль в пользу клуба.

И тут двери открылись, и вошёл Дрейк.

Столовая не стала тише — невозможно стать тише абсолютной тишины, — но что-то в ней изменилось. Сёстры разом подобрали спины. Прачки, как по команде, оказались с полотенцами в руках. Даже пар из котлов, кажется, стал идти аккуратнее.

Он взял поднос, кофе, тост и — я не успела поверить своим глазам — сел напротив меня.

Напротив. Через стол. Специально.

— Вы это специально, — сказала я.

— Что именно? — Он разломил тост. Аккуратно, по диагонали.

— Сели напротив. Чтобы все видели, что главный врач завтракает с женщиной из ночного клуба.

— С врачом, — поправил он. — Женщина из ночного клуба сидела бы не за столом, а на нём. Столовая этого не одобрит.

Я поперхнулась кофе. Он и правда был ужасен. Горелый, с привкусом разочарования.

— Вы предлагаете мне сесть на стол?

— Я предлагаю вам ничего не предлагать. — Он отхлебнул свой кофе и не поморщился. Это уже за гранью человеческого. — Я констатирую границы дозволенного в этой столовой. Они узкие. Как вы любите — платья, я имею в виду.

Веснушчатая сестра за соседним столом издала звук — что-то между кашлем и удушением.

Я отставила чашку.

— Доктор Дрейк. Вы делаете мне комплименты.

— Я делаю вам наблюдения.

— «Платья, я имею в виду» — это наблюдение?

— Да. Вы выбираете одежду, чтобы на неё смотрели. Я выбираю слова, чтобы на них смотрели вы. Мы в расчёте.

Сёстры за столами разом перестали дышать. Я почти слышала, как тридцать накрахмаленных воротничков выстроились в единый заговор против меня: слушать, слушать, слушать.

— А если я надену завтра серый халат? — спросила я.

— Не наденете.

— Почему?

— Потому что вы уже пробовали быть невидимой — в аудитории, в ящике стола под стетоскопом. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Не сработало. Вы заметная. Примите это как диагноз.

И вот это было уже не смешно. Это было — точно. Он одной фразой собрал всё: перстень, стрелки, платье, вторую сигарету напротив его окна.

— Вы меня сканируете.

— Я вас наблюдаю. Это моя работа. Пациентов — тоже.

— Я вам не пациент.

— Пока нет.

Он допил кофе, встал, сложил салфетку — четыре сгиба, идеально ровные, — и положил рядом мою чашку. Свою унёс с собой.

— Смена через пять минут, — сказал он. — Приходите. Посмотрим, что вы умеете, когда не курите назло.