Кархайм: Цена Развития

Теперь «подлежит подтверждению» стало «переносится на неопределённый срок».

Разница между этими двумя формулировками была точно того же рода, что разница между «возможно» и «никогда, но мы это так не называем». Харад не написал рапорта.

Это был не его уровень. Он был командиром патрульного крейсера, офицером среднего звена в структуре, которая принимала такие решения на этажах, до которых ему было ещё далеко. Его дело обеспечить боеспособность «Новосибирска», выполнять приказы, не превышать полномочий. Политику Альянса он оспаривать не был уполномочен, да и не стал бы, не потому что не имел мнения, а потому что понимал: его рапорт не изменит директиву. Он уйдёт в архив, и всё.

Но он не закрыл документ. Он стоял у иллюминатора и думал о том, что обещание было дано. Это был факт, который никуда не делся от того, что формулировка изменилась. Где-то в системе, на орбитальных станциях, на Марсе, и в резервных батальонах стояли боевые единицы, которым сказали: вы получите гражданство. Им сказали это официально, в документах, со ссылками на законодательную базу. Они это знали, у них была долгосрочная память и архитектура, которая не стиралась от удобства администрации.

Они знали, что было обещано, и теперь они читали ту же директиву, что и он.

Харад не знал, что чувствуют репликанты. Он не был уверен, что уместно применять слово «чувствуют» в полном смысле, это был открытый вопрос, на который у него не было ответа. Но он знал, что такие вещи не остаются без последствий. Не потому что был наивен, а потому что служил достаточно долго, чтобы понимать: нарушенные договорённости имеют инерцию. Они не гасятся. Они откладываются и накапливаются, и в какой-то момент накопившееся находит выход и выход этот редко бывает контролируемым.

Он не знал, когда это случится. Как и не знал, в какой форме. Он только запомнил: обещание было дано, и обещание не было выполнено. Харад закрыл документ. Поставил галочку «ознакомлен». Вернулся к сводке по топливному расходу.

Смена продолжалась.

* * *

Вызов пришёл без предупреждения, короткая строка в служебном терминале: «Явиться к командующему флотом. 09:00». Ни темы, ни пометки.

Харад прибыл без пяти девять. Кабинет командующего занимал угол административного крыла орбитальной станции «Марс-Альфа» помещение без лишней мебели, с одним широким иллюминатором, в котором висела красновато-охровая полоса планеты. Адмирал флота Громченко стоял не за столом, а сбоку от него, и смотрел на то, что было развёрнуто в центре комнаты.

Голографическая карта занимала метра полтора в диаметре. Млечный Путь схематично, как тонкая светящаяся линза и три точки в дальнем рукаве, отмеченные красным. Не кружками. Пульсирующими точками, как у навигационной системы, когда сигнал получен и больше не повторяется.

Харад встал смирно. Громченко оглянулся, кивнул, садиться не предложил.

— Три аварийных импульса, сказал командующий. — Восьмой год полёта. Автоматика, не люди. ИИ не успел передать данные, только координаты и код «уничтожение корпуса». Больше ничего.

Харад смотрел на три точки. Они мерцали в одном секторе, не рядом но в пределах одной зоны. Несколько световых месяцев между ними. Что бы это ни значило, оно не было случайностью маршрута.

— Альянс принял решение, продолжил Громченко. — Триумвират-флот. Три эскадры от каждого из секторов, единое командование. Задача, прибыть к координатам, установить причину, найти выживших, оценить угрозу. Если угроза подтвердится, либо уничтожить, либо отступить с данными. Срок подготовки, восемнадцать месяцев.

Он помолчал.

— Командование предложено одному офицеру. Громченко наконец посмотрел на него прямо. — Вам, Харад.

Тишина в кабинете была такой, что был слышен гул вентиляции. Харад смотрел на карту. Три красные точки пульсировали мерно, и равнодушно, как отметки на учебном полигоне. Только это был не полигон. Это были координаты последних секунд трёх кораблей, каждый из которых был длиннее иного города. Три Ковчега Наследия, шестьдесят километров корпуса, гвардейские батальоны, гражданский персонал, научные группы, техники, медики, дети колонистов, которым было по восемь лет, когда они ушли из Солнечной системы.

Три кода «уничтожение корпуса». Что бы ни стояло за этими точками, оно уничтожило три таких корабля. Каждый из которых мог принять удар линейного флота и продолжать двигаться.

— Принимаю, сказал Харад.

Без паузы. Не потому что не понял, что это значит, а потому что понял.

Громченко смотрел на него секунду, потом кивнул, коротко, как ставят галочку.

— Восемнадцать месяцев. Формирование состава через штаб флота, список я подпишу лично. Приоритеты: разведка дальнего действия, тяжёлые крейсеры, медицинский блок усиленного состава. И научная группа, не символическая, полноценная. Если там есть что изучать, вы должны быть готовы это изучить, а не только уничтожить.

— Понял.

— Свободны, Харад.

Он развернулся. Сделал три шага к двери, взялся за ручку.

— Харад.

Он остановился.

— Четвёртый, сказал Громченко, — просто исчез. Ни кода, ни импульса. Ничего.

Харад не ответил, ему нечего было ответить. Коридор административного крыла был длинным и слабо освещённым, дежурный режим, час пик ещё не начался. Харад шёл, не замедляя шага, и думал не о том, с чего начать формирование флота, это было техническое, это можно было разложить по пунктам. Он думал о другом.

Сто тысяч человек в среднем на каждом из Ковчегов. Это была публичная цифра, он слышал её в официальных сводках, больше трёхсот тысяч человек, которые ушли из Солнечной системы восемь лет назад и которые либо уже мертвы, либо умирали прямо сейчас на каком-то обломке, который автоматика не успела зафиксировать.

Он дошёл до конца коридора, где был небольшой технический отсек с иллюминатором. Остановился, Марс в иллюминаторе. Та же красноватая полоса, что и в кабинете командующего, только снизу. Три точки, это был ответ, плохой ответ, но ответ. Три корабля уничтожены. Три автоматических сигнала. Хронология есть, координаты есть, масштаб потерь понятен.

Четвёртый исчез. Харад стоял у иллюминатора и думал о том, что это другая категория. Гибель, это трагедия, но у неё есть форма. Она поддаётся анализу, у неё есть причины, её можно расследовать. Исчезновение это вопрос, у которого может не быть ответа никогда. Шестьдесят километров корпуса, люди и репликанты на борту, и в ответ только тишина. Никакого кода, никакого импульса, никакого «уничтожение корпуса». Просто: был корабль и нет корабля.

Он не знал, что хуже: знать, что они мертвы, или не знать ничего.

За иллюминатором Марс висел неподвижно, равнодушный ко всему этому. Харад убрал руку от стекла, по которому без его ведома прошлась ладонь, как будто он проверял, настоящее ли.

Восемнадцать месяцев.

Он пошёл к штабному сектору. Работа начиналась сейчас.