Кархайм: Цена Развития

На восьмом часу первый взвод зашёл с тыла. Правильно зашёл, Харад не успел заметить, пока пеленг не сменился на тридцать градусов. Восемь секунд на решение.

Он мог уйти вместе с отрядом, позиция позволяла, вектор отхода был чист. Или держать позицию достаточно долго, чтобы его люди вышли из зоны накрытия, пока первый взвод будет занят им.

— Девятый, ведёшь колонну на вектор два-семь-ноль, сказал он в переговорное устройство. — Без остановок. Я прикрываю выход.

— Командир, если ты там останешься, тебя накроют через четыре минуты.

— Знаю, сказал Харад. — Уходите.

Инструктор Сечин, наблюдавший за симуляцией с командного пульта, что-то написал в планшете.

Харад держал позицию шесть минут. Потом симуляция зафиксировала его «уничтожение».

Его отряд вышел весь.

— — —

Церемония была в большом зале, первый раз за три года Харад видел всех курсантов сразу, стоящих в одну шеренгу: русские, китайцы, американцы вперемешку, без разбивки по языковым группам, как бывало на построениях. Командующий Училищем читал имена в алфавитном порядке. Тут не было деления на нации, была только очерёдность букв.

Когда назвали Харада, он сделал три шага вперёд, остановился, получил погоны лейтенанта из рук полковника Волкова.

Волков смотрел на него секунду дольше, чем на других. Ничего не сказал.

Харад вернулся в шеренгу.

Погоны были тёплыми от рук полковника, это было странная деталь, которая почему-то осталась в памяти.

— — —

После церемонии командующий зачитал распределения.

Харад, разведывательный дальний научный флот, ВКС России.

Потапыч, тяжёлая штурмовая пехота, Сибирский сектор.

Они стояли рядом в коридоре, когда это объявили. Потапыч несколько секунд молчал с тем же выражением, что появилось у него ещё после первых учений и с тех пор никуда не девалось.

— Ну, сказал он наконец.

— Ну, согласился Харад.

Они пожали руки. Рукопожатие вышло короткое и крепкое, такое, какое бывает, когда слов достаточно не надо.

— Смотри там, сказал Потапыч.

— И ты смотри, сказал Харад.

Потапыч кивнул и пошёл в сторону медпункта, у него с утра болело плечо после перегрузок, он просто не говорил об этом.

Харад смотрел ему вслед, пока тот не завернул за угол.

— — —

Иллюминатор в служебном коридоре выходил на ночную сторону Земли. Внизу плыли огни, материки читались по контурам засветки, океаны были чёрными. Харад не мог отсюда разглядеть, где именно Сибирь, но знал примерно: вон там, в той темноте без огней, есть ферма, и на ферме сейчас, скорее всего, отец проверяет скот перед ночью или сидит на крыльце, если не слишком холодно. Он думал об этом без тоски. Просто как о факте.

Потом вспомнил, что сказал Сечин месяц назад, после учений с Громовым: «Твои люди должны понимать, зачем они умирают». Тогда он решил, что это про коммуникацию. Про то, чтобы объяснять приказы. Сейчас, после восьми часов в симуляции, после шести минут на позиции, пока его отряд уходил, он думал, что понял иначе. Не объяснять. Показывать. Делать так, чтобы каждое решение командира было настолько очевидным, что людям не нужно было спрашивать.

Это было другое. Он ещё не мог сформулировать точно, слова не складывались в правильный порядок. Но ощущение было конкретным, как вес погон на плечах.

— — —

Нож лежал в тумбочке с первого дня в Училище, он никогда не носил его при себе, потому что форма не предусматривала места, и потому что нож был не оружием, а чем-то другим, для чего у него не было слова. Сейчас он достал его, подержал в руках секунду, костяная рукоять что потемнела от времени и от отцовских рук, и гладкая там, где пальцы ложились постоянно.

Убрал во внутренний карман кителя, повернулся. В конце коридора светился транспортный шлюз, там уже грузили личные вещи первых выпускников, голоса звучали приглушённо, чужими языками и своим.

Харад пошёл туда.

Глава 4. Девять Ковчегов Наследия

Крейсер держал позицию на двухстах километрах от стартового коридора, и с такого расстояния первый Ковчег выглядел как черта.

Харад стоял у обзорного экрана на вахтенном посту, правая рука на поручне, левая свободна, наушник в правом ухе. Экран мог дать более сильное увеличение , но он держал его на минимуме, потому что именно так первый Ковчег умещался в поле зрения целиком, едва-едва, с оборванными краями. Тёмная полоса на фоне Солнца, которое сейчас было отодвинуто в угол кадра и выглядело просто как очень яркое пятно. Полоса была неподвижна. Неподвижна и длиннее всего, что Харад видел в жизни.

Он был в разведывательном научном флоте уже восемь месяцев. За это время успел пройти переподготовку на орбитальной станции «Гагарин», и трижды нести вахту на крейсере «Нева» , даже однажды поучаствовал в учениях по перехвату, без единого выстрела, зато с часами ожидания в кресле с пристёгнутыми магнитными фиксаторами. Сегодня крейсер выгнали на патрульную дугу по особому распоряжению штаба: присутствовать при старте, держать коридор свободным, не мешать и не светиться.

«Не мешать» Харад посчитал это точным описанием своей должности. В наушнике шли переговоры диспетчеров. Монотонное, деловое, без пафоса, и торжественности какую транслировали сейчас на всех официальных частотах. Там музыка и речи. Здесь позывные и подтверждения.

— Наследие-Один, доклад по системам.

— Наследие-Один, все системы номинальны, к маршу готов.

— Наследие-Два, доклад по системам.

Харад считал машинально. Один, два, три, голоса командиров Ковчегов звучали похоже, ровно, одинаково. Четыре, пять, небольшая пауза после пятого, диспетчер чуть быстрее продолжил. Шесть, семь, восемь.

— Наследие-Девять, доклад по системам.

Тишина. Харад посмотрел на хронометр у левого края экрана. Секунда. Две. Три.

— Наследие-Девять, доклад по системам, повторяю.

— Наследие-Девять, все системы номинальны, к маршу готов.

Три секунды задержки. Харад не двинулся с места. В наушнике больше никто этого не отметил, диспетчеры перешли к протоколу выхода из зоны патрулирования, голоса стали ещё ровнее, ещё деловитее. Технический сбой. Или перегрузка систем управления перед стартом. У корабля в шестьдесят километров длиной, нагруженного до предела, перегрузка систем могла быть чем угодно.

Харад запомнил.

— Говорят, на каждом по полному гвардейскому батальону, сказал офицер связи слева, тоже не отрывая взгляда от своего экрана. — С тяжёлой техникой.

Харад не ответил, он это уже знал. Слышал в офицерской столовой, слышал на инструктаже, видел в сводке в открытой части, которую доводили до всего патрульного состава орбитальных секторов.

Слышал и другое, это было не в открытой части. На каждом из девяти Ковчегов, находились репликанты. Боевые андроиды первого поколения, выпущенные Марсианским производственным комплексом три года назад. Им пообещали гражданство после службы. Полное, действительное гражданство Альянса, с правом на имущество, на проживание, на голос. После службы. Харад не знал, что значит «после» применительно к межзвёздной экспедиции без срока возврата. Никто, кажется и не уточнял.

Первый Ковчег начал движение. Это было почти незаметно, сначала он просто перестал быть полностью неподвижным. Что-то в соотношении с фоном изменилось на один-два пикселя, и только потом Харад осознал, что тёмная полоса медленно, очень медленно ползёт в сторону. Маршевые двигатели на полную мощность, это, вероятно что-то незначительное для такой массы. Как пытаться разогнать континент.

Потом второй, третий и четвёртый почти одновременно.

Харад смотрел, держась за поручень. В наушнике шёл технический трафик, позывные, подтверждения, поправки курса. Где-то на официальных частотах сейчас, наверное, играла музыка и произносились речи о великом шаге человечества, о будущем, о звёздах. Он не переключался туда.

Девять городов. Это была первая мысль, которая пришла, не торжественная и не красивая. Девять городов по шестьдесят километров каждый, с гвардейскими батальонами и тяжёлой техникой, с репликантами, которым пообещали гражданство, с колонистами, учёными и сотни тысяч людей, которые через несколько лет окажутся настолько далеко, что сигнал до них будет идти месяцами. Человечество отправляло девять городов в темноту без права на возврат.

Шестой Ковчег начал движение, седьмой. Потом восьмой чуть медленнее остальных, с небольшим смещением по вектору, которое диспетчер тут же поймал и прокомментировал коротко: поправка принята.

Девятый. Харад следил за ним чуть внимательнее, чем за остальными. Девятый двинулся штатно, никакой задержки в движении, никакого видимого нарушения. Только те три секунды в эфире, которые никто не прокомментировал. Они уходили. Все девять, медленно, по дугам расходящихся курсов, каждый по своей навигационной карте, каждый в свою темноту. Харад смотрел, пока они не стали снова просто тёмными полосами, длинными, почти параллельными, потом расходящимися, потом слишком далёкими, чтобы читаться как отдельные объекты.

В наушнике диспетчер закрывал протокол.

— Сектор свободен. Патрульным единицам возврат на штатные позиции.

Харад убрал руку с поручня.

* * *

Кают-компания встретила его негромким гулом трансляции и запахом кофе из автомата в углу, дешёвого, термически обработанного, который пили потому что привыкли, а не потому что нравился. Харад налил себе кружку, сел за стол у дальней переборки и расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Вахта закончилась. Тело это знало раньше головы, плечи чуть опустились, дыхание выровнялось.

На стене экран трансляции. Официальный канал Альянса показывал церемонию: высокая трибуна, за ней три флага, российский, китайский, американский, подсвеченные так, чтобы складки выглядели максимально торжественно. Говорил кто-то из Координационного совета, Харад не сразу понял кто, звук шёл тихо и он не стал прибавлять. Цифры. Много цифр: девять кораблей, сколько-то человек, сколько-то световых лет, сколько-то десятилетий до первых данных о колонизации. Диктор за кадром интерпретировал эти цифры как повод для гордости.

Харад листал планшет. Сводка была стандартной, типовой документ по итогам операции сопровождения, который патрульным крейсерам выдавали после каждого значимого события. Личный состав Ковчегов по категориям, медицинские показатели на момент старта, техническое состояние систем жизнеобеспечения. Он просматривал по диагонали, как просматривал всегда: сначала структуру, потом аномалии.

Люди, в среднем от ста до сто тридцати тысяч на каждом корабле, в зависимости от координат на правления. Гвардейцы шли отдельной строкой, с разбивкой по батальонам. Научный персонал, своя категория, с пометками о специализациях. Потом раздел, который Харад в первый раз прошёл мимо, потому что глаз зацепился за цифру в соседней колонке, и только с третьей строки вернулся:

«Боевые репликанты серии АР-7: 340 единиц на борту каждого Ковчега. Статус гражданства: условное, подлежит подтверждению по завершении миссии».

Он дочитал до конца фразы и остановился. Потом прочитал снова. «Условное» и «подлежит подтверждению» это были разные слова. Он слышал на инструктаже другие, там говорили: «предоставят». Полное, действительное гражданство с правом на имущество, на проживание, на голос. Там не было слова «условное». Там не было фразы «подлежит подтверждению».

Может быть, он неправильно запомнил. Может быть, инструктаж и сводка использовали разную терминологию для одного и того же. Харад попробовал кофе. Горький, как всегда.

«Подтверждению» это предполагало, что кто-то должен будет подтвердить. Что само по себе оно не наступит. Что есть условие и есть тот, кто решит, выполнено ли оно. «После завершения миссии» это звучало чисто, пока не думаешь о том, что миссия без срока возврата технически никогда не завершится, пока сам Альянс не решит её завершённой.

Он отметил это про себя так, как отмечал всё, что требовало проверки. Просто разница между двумя формулировками, которая могла ничего не значить, а могла, всё. Закрыл раздел.

На трансляции аплодисменты. Сначала в зале, потом ещё где-то, судя по нарастающему фону. Диктор произнёс что-то про «новую эру человечества» с той интонацией, которая предполагала, что слушающий должен почувствовать подъём. Харад смотрел в иллюминатор над столом.

Снаружи было тоже что и всегда, темнота с точками. Он посмотрел туда, где несколько часов назад двигались девять длинных тёмных полос, и не нашёл ничего. Или почти ничего: может быть, одна из точек была чуть менее точкой и чуть более размытым пятном, но он не был уверен. Последний Ковчег ушёл достаточно далеко, чтобы оптика крейсера его не держала.

Темнота была просто темнотой, и пустой. Харад допил кофе, он думал о том, что на каждом из девяти кораблей триста сорок существ, не людей, но разумных, насколько он мог судить, потому что иначе зачем им было обещать гражданство, летят сейчас в эту темноту с бумагой, в которой написано «подлежит подтверждению».

И что никто в зале с тремя флагами, судя по всему, не аплодировал этой конкретной детали.

* * *

Первый год прошёл тихо. Харад читал сводки по Ковчегам так же, как читал любые другие сводки, за завтраком, между докладом о топливных резервах и данными по плотности объектов на патрульном маршруте. Раздел назывался «Программа Наследие: еженедельный статус», и неделя за неделей в нём стояло одно слово: «штатно». Иногда два: «без отклонений».

Он уже не служил на том крейсере, откуда смотрел, как уходят девять тёмных полос. Повышение пришло через четыре месяца после запуска. перевод на «Архангельск», разведывательный фрегат второго класса с экипажем в двести восемьдесят человек и маршрутом, пролегавшим через пояс Койпера и дальше. Другой корабль, другое командование, другой запах воздуха в коридорах, на «Архангельске» система рециркуляции давала едва уловимый привкус озона, который Харад так и не полюбил за два года службы. Но сводки по Ковчегам шли за ним, стандартный раздел разведывательного флота, к которому он был приписан как один из офицеров аналитической службы.

Девять позывных, девять строк в таблице, и девять раз в неделю: «штатно».

Год второй, то же самое. На третий год «Наследие-Четыре» сообщило о неисправности в одном из вспомогательных двигательных контуров. Харад прочёл об этом в пятницу утром, когда его мысли были заняты совсем другим, накануне они с Потапычем перекинулись короткими сообщениями через флотскую сеть, и выяснилось, что тот за полгода в штурмовой пехоте уже успел сломать два ребра на учениях в Якутии и считал это приемлемым исходом. Харад ответил, что это диагноз, а не достижение, и Потапыч прислал в ответ что-то нечленораздельное, но явно довольное.

Он вернулся к сводке. «Неисправность устранена силами бортовых инженеров. Отклонение от курса: в пределах расчётного коридора. Следующий плановый сеанс: по расписанию».

Всего один абзац. Потом снова «штатно» по остальным восьми. И отдельной строкой: первые телеметрические данные от «Наследия-Семь» о межзвёздной среде на маршруте: плотность водорода ниже расчётной, тепловой фон соответствует модели. Харад прочёл это дважды, не потому что там было что-то тревожное, а потому что впервые подумал: эти данные, в числе первых, которые человечество получает из той части пространства. До «Семёрки» там никогда не было ничьих датчиков.

Он отложил планшет и допил чай, потом снова взял планшет и дочитал раздел.

Шестой год. Последний плановый сеанс связи со всеми девятью. Харад читал сводку в кают-компании нового корабля «Новосибирск», тяжёлый разведчик, который ему передали под командование семь месяцев назад. Ел яичницу. За иллюминатором висел Сатурн в трети видимого поля, они стояли на орбите, пока технический состав заканчивал регламентные работы на внешнем корпусе.

Все девять Ковчегов вышли на плановый сеанс по расписанию. Данные телеметрии в норме. Курсовые отклонения в пределах допуска. Экипажи по штату. Одна строчка о том, что «Наследие-Два» фиксирует аномальный радиационный фон на краю зоны уверенного приёма, но уточняет, что это, вероятно, помехи от неизвестного источника, и запрашивает дополнительные данные у Центра мониторинга дальней связи.

Харад сделал пометку. Отправил запрос в Центр мониторинга. Центр ответил через трое суток: фон зафиксирован, источник не идентифицирован, за пределами текущего диапазона наблюдения. Рекомендовано наблюдение. Больше ничего примечательного.

Яичница остыла, пока он дочитывал.

Год седьмой начался как шестой. Он уже не вспоминал о «подлежит подтверждению» каждый раз, когда открывал раздел по Ковчегам. Это осело где-то ниже, как осаждается взвесь, не исчезло, но перестало быть ежедневным. Иногда, когда приходила строка «статус гражданства: условное», он задерживал взгляд. Потом шёл дальше.

Плановый запрос ушёл в назначенное время. Харад был на мостике не из-за Ковчегов, просто смена. «Новосибирск» завершал долгий разворот после картографической миссии, и Харад стоял у навигационного стола, когда дежурный оператор связи произнёс без особой интонации:

— Четыре позывных не отвечают.

Харад поднял голову.

— Повторить запрос.

— Уже идёт, командир.

Он ждал. На мостике негромко гудело, обычный фоновый звук систем, который перестаёшь замечать через месяц службы. Теперь Харад его слышал.

Повторный запрос ушёл по спец.каналу, ответили только пятеро, четыре остальных... тишина.

Уведомление пришло ему на планшет через час после первого сбоя: стандартное, автоматически сгенерированное, с пометкой «для сведения» вместо «к исполнению». Харад прочитал его, вернулся к началу и прочитал снова.

«Наследие-Три». «Наследие-Пять». «Наследие-Шесть». «Наследие-Восемь». Плановый запрос, без ответа. Повторный, без ответа. Технический сбой не исключён. Рекомендовано ожидание следующего планового окна.

Он положил планшет на навигационный стол. За иллюминатором тянулась темнота, всё та же, что и всегда. Там, куда ушли Ковчеги, не было ничего видимого. Только расстояние, которое свет проходит за годы. Если что-то и случилось там, свет об этом ещё не добрался.

Следующее плановое окно через семь дней. Харад снял уведомление с экрана и вернулся к навигационному столу. Смена продолжалась.

* * *

На восьмой год три сигнала пришли с интервалом в девятнадцать часов. Первый в четыре тридцать утра по корабельному времени. Харад спал. Дежурный офицер не стал его будить, аварийный импульс с «Наследия-Три» был стандартным, протокольным, сгенерированным бортовым ИИ при катастрофическом разрушении корпуса. Таких за историю флота приходило немало. Дежурный внёс в журнал, поставил пометку «к сведению Харада», дождался смены.

Второй пришёл в двадцать три ноль семь того же дня. «Наследие-Шесть».

Харад читал оба, когда третий ещё шёл через реле. «Наследие-Восемь» через девятнадцать часов после первого, минута в минуту. Он дочитал строчку, отложил планшет, взял его снова.

Три импульса. Три стандартных аварийных маяка. ИИ Ковчегов успели отправить сигнал о своей гибели, но не успели передать данные, слишком быстро. Что именно произошло в бортовых системах за секунды до разрушения, осталось там, среди обломков, которые уже несколько месяцев дрейфовали в пустоте на расстоянии световых лет.

Харад поднялся и прошёл в штабной отсек, хотя до брифинга оставалось два часа. Он сидел за столом, когда туда вошёл майор Корнилов из аналитической группы, с планшетом наперевес и усталыми глазами человека, который не ложился. Харад кивнул ему на стул.

— Докладывайте.

Корнилов сел, поставил планшет на стол, развернул к Хораду. Четыре строки в сводке. «Наследие-Три» уничтожен. «Наследие-Шесть» уничтожен. «Наследие-Восемь» уничтожен. «Наследие-Пять» статус: неизвестен.

— Предварительный анализ, произнёс Корнилов, глядя в экран.

— Причина уничтожения трёх Ковчегов не установлена. Данные бортовых ИИ не переданы. Рабочие версии: столкновение с неизвестным объектом, внутренняя катастрофа, внешнее воздействие. Все три равновероятны. По «Наследию-Пять», сигналов нет с конца седьмого года. Ни аварийного импульса, ни плановых запросов, ни ответов по спец.каналу. Просто прекратили отвечать.

Харад смотрел на четыре строки. Три уничтожены, что с другим, неизвестно. Это были разные вещи. Три аварийных импульса означали: что-то произошло, произошло быстро, ИИ успел только нажать условную тревожную кнопку. «Наследие-Пять» не прислало даже этого. Оно ушло в тишину раньше, и беззвучно, без последнего слова, и с тех пор девять месяцев эта тишина ничем не объяснялась.

— Версии по «Пятому» те же? спросил Харад.

— Те же, сказал Корнилов. — Плюс навигационный сбой с уходом из зоны уверенного приёма. Но это маловероятно, там должен был сработать аварийный протокол коррекции курса.

Харад помолчал.

— На борту каждого из них больше ста тысяч человек. И по триста сорок репликантов. Он не повышал голос, просто произнёс это ровно. — Кто-нибудь думает о том, что с ними стало?

Корнилов задумчиво смотрел в планшет, пальцы правой руки отбивали рваный ритм.

Тишина в штабном отсеке длилась несколько секунд. За переборкой негромко гудели системы «Новосибирска» ровный и привычный звук, который не менялся ни в каких обстоятельствах. Харад слышал его сейчас так же, как слышал его неделю назад, когда четыре позывных не ответили на плановый запрос. Тот же гул и темнота за иллюминатором.

Корнилов так ничего и не сказал.

Харад закрыл сводку. Четыре Ковчега ушли в тишину, три судя по всему, уже навсегда. Пять продолжали идти. Два из них «Наследие-Один» и «Наследие-Четыре» несколько месяцев назад передали подробные данные о туманности: есть пригодные для жизни планеты, флора и фауна крайне агрессивны, колонизация возможна, но потребует долгой работы. Альянс уже запросил предварительные расчёты для экспедиции поддержки.

Это тоже было в сводке, отдельным разделом, с пометкой «перспективы».

Харад встал, подошёл к иллюминатору. Смотреть там было не на что, тот же сектор пространства между орбитами Урана и Нептуна, который он видел каждый день. Но он стоял и смотрел, пока Корнилов собирал планшет и уходил, пока шаги не затихли в коридоре.

Трое уничтожены, один пропал без следа. Пятеро идут дальше, и двое из них уже зовут остальных за собой.

Альянс начнёт обсуждать экспедицию. Это будет долго, расчёты, согласования, политические сессии. Харад знал этот ритм. Он знал, как выглядит машина, которая начинает разворачиваться.

Он повернулся от иллюминатора и вышел на мостик, смена продолжалась.

* * *

Директива пришла через служебный канал в начале второй смены. Не трансляция, не сводка для всего мостика, отдельный пакет, адресованный офицерам от майора и выше, с грифом «для служебного пользования». Харад открыл его за столом в своей каюте, между сводкой по топливному расходу патрульного сектора и запросом на переаттестацию двух навигаторов.

Документ назывался «О статусе боевых репликантов серийного класса АР-7, не включённых в состав экипажей межзвёздных транспортов». Четыре страницы. Плотный административный текст с перекрёстными ссылками на три предыдущих постановления.

Ключевая формулировка находилась в третьем разделе, во втором абзаце.

«Присвоение гражданского статуса переносится на неопределённый срок в связи с изменением оперативной обстановки и пересмотром программ размещения личного состава класса АР-7».

Харад прочитал абзац. Потом перечитал медленнее, и проверяя, не пропустил ли чего. Нет, не пропустил.

Он откинулся на спинку кресла. «Изменение оперативной обстановки» это было точно сформулировано, ничего не поделаешь. Три Ковчега уничтожены. Четвёртый пропал в тишину. Альянс не знал, что случилось в дальнем космосе, и, судя по темпу реакции, не был уверен, что узнает в ближайшее время. Репликанты серии АР-7 были разработаны и произведены для конкретной задачи: гвардейский личный состав на борту Ковчегов Наследия, первая линия обороны новых колоний, штурмовые единицы для подавления возможных угроз на чужих планетах. Четыре Ковчега из девяти выбыли, и вместе с ними выбыли четыре гвардейских соединения. Резервные репликанты, оставшиеся в системе, ждали мест, которых больше не существовало.

Это была логика, которая внутри своей системы координат работала.

Харад встал и прошёл к иллюминатору. Восемь лет назад, когда строительство Ковчегов завершалось, в официальной трансляции Альянса была отдельная секция, посвящённая боевым репликантам. Харад тогда смотрел её без особого интереса, он был занят своим сектором. Но кое-что запомнил, потому что формулировка показалась нарочито обтекаемой: гражданский статус репликантов класса АР-7, подлежит подтверждению по завершении программы колонизации. Он тогда ещё поймал это «подлежит», отметил: не «будет предоставлен», а «подлежит подтверждению» и закрыл трансляцию.